Бредихин Николай Васильевич: другие произведения.

Галактический человек

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:

 Ваша оценка:

  НИКОЛАЙ БРЕДИХИН
  
  ГАЛАКТИЧЕСКИЙ ЧЕЛОВЕК
  
  Роман-хроника
  
  ? 2014 Николай Бредихин
  Web: http://www.bredikhin.net/
  ? 2014 Кирилл Бредихин, обложка
  ? 2014 ePressario Publishing,
  электронное издание, Монреаль, Канада.
  E-mail: [email protected]
  Web: http://www.epressario.com/
  ISBN: 978-0-9919778-3-3
  Все права защищены.
  
  
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  
  ГЛАВА 1
  
  Их было четверо. Сначала меня поразил именно этот факт. Не слишком ли много для меня одного? И что это за работа такая, если она требует столь тщательной проверки?
  Впрочем, меня ничем нельзя было удивить. Я уже привык к отказам, воспринимал их как должное, хотя и вцеплялся в любую, даже самую ничтожную, призрачную, возможность бульдожьей хваткой.
  Хотя, признаться, вцепляться было особо не во что. Мне редко удавалось проникнуть дальше секретарш - эдакого универсального монстра, который мог иметь любое обличье: от куколки Барби до благодушной мисс Марпл с проседью в волосах, но которого ничем нельзя было разжалобить, преодолеть, обойти.
  Иногда мне отдавали на растерзание какого-нибудь молодого парнишку, у которого было только одно задание: сказать мне "нет" в предельно вежливой и удобоваримой форме. Тут-то и начинался спектакль. Практически всех подобных сосунков подводило одно: ирония. Ну как не поиздеваться над старичком, попавшим в беду? Сам Бог повелел. Однако во мне они находили достойного противника. Я парировал каждый их довод, либо словом, либо какой-нибудь затейливой бумаженцией из великого множества всяческого информационного барахла, припасенного мной на все случаи жизни и хранившегося в кожаной, с золотым тиснением, папке, с которой я никогда в своих поисках не расставался.
  В конце концов, им ничего не оставалось, как честно признаться: ваш возраст. Что ж, с этого надо было начинать. Потому что больше привязаться было не к чему, да и прежнюю свою работу, я, в принципе, именно по этой причине потерял.
  А тут целый консилиум!
  "Что ж, ребята, - злорадно подумал я, - если вам хочется посмеяться надо мной, удовольствие я вам сегодня гарантирую. Не так уж много в последнее время Бог посылает мне возможностей для развлечений".
  - Я полагаю, все готово, и ничто не мешает нам начать, - обвел своих коллег взглядом худосочный брюнет с крючковатым носом и обратился уже непосредственно ко мне: - Вам хватило времени, чтобы ознакомиться с теми материалами, что мы вам дали? Если нет, мы можем подождать еще, столько, сколько вам нужно. Очень прошу, не торопитесь, нам не нужны скороспелые выводы.
  Я кинул взгляд на лежавшую передо мной потертую картонную папку, завязывавшуюся тесемками. Сколько ей лет? Двадцать? Тридцать? Давно уже такие не выпускают. В ней три ученические тетради, испещренные мелким, корявым почерком. Половину записей я так и не разобрал.
  - Да, я уже вник в существо вопроса - богословие, - кивнул я.
  Хороший ответ. Лаконичный ответ. Неполный ответ, требующий дополнительных вопросов. И дающий небольшой выигрыш во времени, чтобы сориентироваться, перегруппироваться. Если понадобится.
  - Как давно вы ищете работу? - спросил другой клерк, сидевший справа. Тоже брюнет, только смуглолицый. Меня поразили его руки: холеные, с длинными пальцами, как у пианиста.
  Сложно, когда тебя опрашивают сразу несколько человек, реагировать нужно молниеносно, а у меня такой реакции отроду не было: я слишком углубляюсь в существо вопроса и слишком медленно из него выхожу. К счастью, вопрос был пустяковый, из тех, что мне задавали практически на каждом собеседовании.
  - Полгода, - осторожно ответил я, судорожно соображая, где здесь может таиться подвох. От этого "пианиста", как я уже понял, можно было ожидать чего угодно.
  - Причина? - вступил в разговор третий - патлатый улыбчивый парень с серебряной серьгой в ухе.
  Пока ничего особенного, вопросы серее некуда. Наверное, для того, чтобы притупить мою бдительность.
  - Возраст, - пожал я плечами. - За пятьдесят карьеру уже не делают.
  - Резонный ответ. Однако вернемся все же к тем рукописям, о которых мы только что говорили. Вы сказали - богословие. Для нас это слишком расплывчато, коротко. Не могли бы вы подробнее расшифровать нам то, что вы имели в виду?
  Вот он, настоящий вопрос. Этот клерк, в отличие от трех других, говорил без малейшего акцента. Видимо, русский. Я немного поколебался с ответом. Однако медлить долго нельзя было.
  - Какая-то ересь. Не относится ни к одной из признанных, мировых, религий.
  - Ересь? - настороженно переспросил крючконосый. - Какая именно?
  Я отрицательно повел головой.
  - Не знаю.
  - Не знаете, потому что недостаточно компетентны в данном вопросе? - воодушевился, обрадовался возможности зацепить меня неугомонный клювастый какаду.
  Я вспылил, но сумел сдержать себя.
  - Трудно уследить. Сейчас развелось столько тоталитарных сект, новомодных течений. Я не специалист.
  "Пианист" усмехнулся и положил передо мной несколько пожелтевших от времени номеров так и не пробившейся в "высший свет" ничем не примечательной региональной газетенки (бумага ни к черту, лучше в то время было не достать, "издание" только начало выходить, и редактор ухитрился аж на девять номеров растянуть мой двадцатистраничный опус об одном русском ересиархе). Ну и, разумеется, тот злополучный номер "Науки и религии", достаточно известного в свое время, солидного, журнала - мое наивысшее достижение. Без него никак не могло обойтись.
  - Понятно, Святая инквизиция, - пробормотал я. - Долго же вы до меня добирались.
  - Нет, мы не из прошлого, скорее из будущего, - ехидно улыбнулся Пианист и присовокупил к тому, что уже лежало на столе пачку писем. Я без труда узнал свой почерк.
  - Все ясно - "контора", так бы сразу и сказали, - уныло, на сей раз с оттенком безнадежности, протянул я.
  Господи, до чего, оказывается, все просто. "Любознательный читатель", заинтересовавшийся вашей статьей, затевает с вами переписку, задает, изображая из себя полную наивность, самые разные вопросы, и вы, окрыленный, преисполненный доброжелательности, строчите на самого себя донос. Таких "читателей-почитателей" у меня в то время было трое: один мужчина из Нижнего Новгорода и две женщины из Москвы, одна из Богородичного центра, другая из неовениаминников. Я никогда не видел их, общался с ними только по переписке. Теперь вот, таким своеобразным образом, мне откликнулось то, что тогда аукалось.
  - Вы неверно думаете, "там" их больше нет. В смысле - в "конторе", если пользоваться вашими терминами, - усмехнулся мой "соотечественник". - Даже копий. К чему мелочиться, мы изъяли целиком досье на вас. Кстати, весьма пухлое.
  Я угрюмо промолчал. Было такое время, когда можно было напечатать, издать что угодно. Но мне и тут не подфартило. Так что когда они бросили на стол рукописи трех моих книжонок по некоторым, на мой взгляд, весьма небезынтересным вопросам религиоведения, в свое время пошлявшихся по журналам и издательствам, но так и не нашедших спроса (Россия - не Запад, подобные вещи здесь до сих пор не в чести), я ничуть не удивился.
  Однако настал черед другому удивлению. Из четверых клерков трое были иностранцы, и только один русский. Это было видно невооруженным взглядом. Сначала я просто подумал: какое-нибудь совместное предприятие, сейчас до меня дошло - настолько совместных предприятий не бывает. Разве что какой-нибудь нефтяной консорциум.
  Я хотел было уже встать и уйти, как парень с серьгой в ухе подвел итог нашему задушевному разговору:
  - Так вы точно не специалист?
  - Ну, может быть, отчасти, - сухо проронил я. - Однако когда это было? Таких "эрудитов", как я, сейчас пруд пруди.
  - Не скажите! - помотал головой носатый брюнет.
  - Ладно, - я все-таки встал, чтобы откланяться. - Спасибо за содержательную беседу.
  - Так что, вам уже не нужна работа? - усмехнулся Пианист. - Жаль. Пока что вы на нас произвели неплохое впечатление.
  Он пододвинул ближе ко мне лежавший на столе кейс черного цвета.
  - Откройте!
  Я тут же сел обратно и последовал его совету. Не пытайтесь уверить меня, что вам никогда в мечтах или снах не являлся этот маленький волшебный чемоданчик. Козырная карта каждого десятого кинодетектива. Навязший на зубах штамп. Великий Разрешитель Всех Жизненных Проблем.
  Что там было? А как вы думаете? Ничего особенного: десять пачек купюр по сто евро, разной степени сохранности, аккуратно перетянутых резинкой.
  Я ущипнул себя за бедро. Боль была вполне натуральной.
  - Понятно, - сказал я. - Что нужно делать? Торговля оружием? Наркотики? Бизнес на человеческих органах? Я на все готов!
  Тут я на редкость быстро сообразил. Тысяча долларов в месяц - максимум, на который я мог, как "специалист широкого профиля", рассчитывать. Десять-двенадцать лет за решеткой - та же работа, так в тюрьме меня еще будут кормить. Но моя семья эти двенадцать лет, особенно, если разместить деньги под хороший процент, ни в чем не будет нуждаться. Если все это, конечно, не "подстава".
  - Вы ошиблись, мы не преступники, - укоризненно покачал головой парень с серьгой в ухе. - Хотя наш разговор и ваша работа, безусловно, должны оставаться в тайне. Здесь как раз и заключается для вас главное неудобство, а может быть, и неодолимое препятствие. Вашей жизни постоянно будет угрожать опасность. Серьезная опасность. Поэтому вам необходимо будет исчезнуть. Навсегда. Мы понимаем, вам нужно время, чтобы подумать. И охотно предоставим вам его. Как уже сказал мой коллега, - он кивнул в сторону крючконосого, - столько, сколько вам понадобится. Единственное условие - не покидать этот офис, кроме того мы отберем у вас планшет и смартфон.
  - Подумать? Почему бы и нет? Но вы не сказали самого главного, - сурово напомнил я, - в чем будет заключаться моя работа?
  - О, для вас это не составит большого труда, - рассмеялся Пианист. - Привести в порядок записи этого человека, - он кивнул на папку. - Буквально сделать на основе их книгу. Ну а еще ваши комментарии, мысли. Раз в год вы будете сдавать нам накопленную информацию и забирать в банках, которые мы вам укажем (всякий раз они будут разные), такую же сумму, какую вы только что имели удовольствие лицезреть. Если информация не будет удовлетворять нас, считайте, что год вы проработали бесплатно. Первый ключ лежит в кейсе, с содержимым которого вы только что ознакомились. Хоть вы и никогда не бывали во Франции, полагаю, что здание банка Сосьете Женераль в Париже вы как-нибудь сумеете отыскать. Контракт - на десять лет. По истечении срока он может быть продолжен. Но, так или иначе, вы на всю жизнь остаетесь в нашем распоряжении: закончится эта работа, найдется другая. Без работы - я знаю, это ваше самое больное место, вам никогда больше не бывать. Забудьте о своем возрасте, вы в любом возрасте будете для нас интересны, лишь бы не закисли ваши мозги. Итак, сколько времени вам нужно на раздумье?
  - Три часа, - ответил я. - При условии, что вы угостите меня обедом.
  - Какие проблемы? - фыркнул парень с серьгой в ухе. - Попотчуем по-королевски. Это все, - он окинул взглядом то, что лежало на столе, - мы вам оставляем. Ваше решение должно быть окончательным, пути назад быть не может. Вы поняли, что я имею в виду?
  
  ГЛАВА 2
  
  Оставшись один, я минут десять сидел, бездумно уставившись остекленевшим взглядом в противоположную стену. До тех пор, пока в комнату не вплыл крючконосый, катя перед собой ресторанный столик-поднос.
  - Черепаховый суп, икра черная, икра красная... - терпеливо разъяснял он, для наглядности открывая крышки и показывая, что там внутри.
  Понятно, выпускать меня отсюда никто не собирался. Обедом меня во всех случаях должны были накормить. Все было готово заранее. Никаких монстров-секретарш, офис унылый, запущенный - по всей видимости, снят на сутки, якобы для ознакомления. Я так рассудил: час на обед, час на переваривание пищи и тщательный анализ всех, разложенных передо мной на столе, документов, ну и еще час - на принятие решения.
  Обед был великолепен во всех отношениях, хотя почему-то напоминал мне последнюю волю человека, приговоренного к смерти. Кто бы ни были эти люди, они играли по крупному и рисковать никак не могли. Какие бы обещания я ни дал им держать язык за зубами, отказ мой мог означать только одно - мою смерть. Странное дело: совсем недавно мне было все равно - жить или умереть, до такого я дошел отчаяния, сейчас я был исполнен решимости бороться за свою жизнь до конца.
  Я придвинул ближе к себе лежавшие на столе бумаги.
  Мое резюме, которое я составил аж на четырех страницах.
  Объявление в журнале "Работа для вас" с моей фотографией и весьма (!) неплохо составленным текстом. Пришлось изрядно потрудиться и потратиться. Результат, как и во всех предыдущих случаях - ноль.
  Да, конечно, если умерить амбиции, что-нибудь совсем завалящее я давно уже мог бы подыскать. Но как прожить вчетвером на какие-нибудь жалкие гроши? Дать образование детям, хоть немного отложить на старость. Для этого нужна была та злополучная тысяча долларов (а лучше три!) в месяц, и я хорошо знал, что стою этих денег, но работодатели думали иначе, мне никто не давал и половины.
  Я снова открыл кейс и уже не закрывал его. Деньги, лежавшие там, ничем не пахли: ни потом, ни кровью, но от них исходило удивительное тепло. Как я уже сказал, мой двенадцатилетний заработок, возможно, с такого же срока отсидкой. Опять же, если повезет.
  Наконец, в последнюю очередь, я открыл картонную папку с тесемками, но голова уже плохо соображала, и я так до конца и не разобрался, о чем в тех записях шла речь.
  Как я уже сказал, выбора у меня не было. Я не знал, какие "размышления" имели в виду мои потенциальные работодатели, но знал точно, что размышлять было не о чем. Я должен был исчезнуть. С одной только разницей: либо улететь сразу на небеса, либо потоптать еще определенное количество лет нашу грешную землю. То есть, в принципе, я недостаточно точно выразился: какое-то подобие выбора у меня все-таки было.
  Я задумался. Мне всегда казалось, что Бог любит меня. Ну зачем ему обижать кроткого, когда вокруг столько злых, хищных, бесстыжих и бессовестных людей? И Он, действительно, в трудную минуту всегда выручал меня, приходил на помощь. Устроилось бы дело и на сей раз, наверняка. Подвернулось бы в итоге что-нибудь стоящее. Так в жизни постоянно бывает.
  Да можно было, в конце концов, и пересилить себя, попроситься опять на прежнее место. На правах старого друга, зная прекрасно, что я уже в черном списке из-за седины в волосах, я что-то ляпнул своему начальнику, такой уж у меня характер, почему бы не поползать у него сейчас в ногах, покаяться? Можно было бы даже согласиться где-нибудь и на нижеоплачиваемую должность, а затем обвешаться всякого рода подработками. Тоже какой-никакой вариант. А тут сразу - небеса.
  
  Я даже успел немного вздремнуть прямо на кейсе, когда они явились вновь. Молодые, энергичные, исполненные рвения, и какой-то типчик напротив, с помятым лицом и осовелыми глазками, еле удерживавшийся от того, чтобы не рыгнуть.
  - Вопросы, задавайте вопросы, - кивнул крючконосый в ответ на мое безрадостное: "я согласен". - Теперь мы можем быть с вами предельно откровенны, так как с этой минуты, по сути, вы один из нас.
  - Кто вы? - все так же лениво спросил я. - Довольно интернациональное общество.
  Пианист рассмеялся.
  - Да уж, прямо в "яблочко" угодили! Вы, действительно, должны быть важной птицей, коли ради вас собрались вместе католик, православный, мусульманин и иудей. Что ж, попытаюсь, как смогу, удовлетворить ваше любопытство. Хотя это будет нелегко. Если по положению: мы - клерки, простые исполнители. Те люди, что доверили нам это поручение, находятся так высоко, что до них не дотянуться и не докричаться. Ну а в общем-то, мы - гелекси, галактические люди, слыхали что-нибудь о таких?
  Я отрицательно покачал головой.
  - Надеюсь, не инопланетяне?
  - Нет-нет, - поспешил успокоить меня мой "соотечественник". - Просто эту тетрадь, четвертую, учение о нас, мы изъяли отсюда. Вообще-то мы вполне бы удовлетворились ею (соответственно, великолепно обойдясь без вас), но беда в том, что без первых трех она мало чего стоит. Речь идет о новой религии, как вы, наверное, уже догадались. Для того чтобы быть гелекси, совершенно не обязательно ее исповедовать, вполне можно оставаться и в своей вере. Но ее обязательно нужно знать. "Комментарии, мысли" - слишком расплывчатое понятие. Расшифрую подробнее: от вас требуется то, что по-русски называется - толкование. То есть, разъяснение. И чем оно будет глубже, достовернее, тем действеннее от него предполагается для вас отдача. В том числе, естественно, и материальная.
  Он замолчал, видя, что я из его слов ничего не понимаю. В дело вступил мусульманин-"пианист".
  - Может, вам что-нибудь прояснит мой пример. Я хочу умереть в своей вере, вере моих предков, вере моих многочисленных родных и близких. Но моя жизнь там, наверху, по моей религии, во многом зависит от того, как я жил здесь, на Земле. Не совсем так, как у вас. Я имею в виду верблюда и игольное ушко. Чем я буду богаче, тем больше страждущих я смогу пусть небольшим воздаянием, но одарить, тем будет богаче мой род, тем больше людей будут за меня молиться, тем скорее я вознесусь на небо, а не буду дожидаться своей участи, кормя червей в земле и ожидая, когда Аллах призовет меня. Положение гелекси открывает для меня колоссальные возможности достигнуть больших высот здесь, на Земле, и уже с гораздо большим, как материальным, так и духовным, багажом предстать перед Всевышним, когда придет тому время. Не говоря уже о ключевой позиции, которую мне сейчас с тремя моими товарищами повезло занять. Опять непонятно?
  - Да нет, почему же? - уклончиво пробормотал я. - Об этом как-то не принято распространяться, но и у христиан в раю тоже разные небеса. Слуге, рабу и там не стать хозяином. Что до верблюда и игольного ушка, то большинство исследователей склоняется к тому, что "Игольное ушко" - это просто ворота в Иерусалиме (ну, знаете, наверное, даже если не бывали там), и для верблюда с трудом, конечно, но вполне возможно, при большом желании, в них протиснуться, вот только без поклажи и излишнего жирка.
  Я вдруг понял, что если я решил бороться, мне дорога сейчас каждая секунда.
  Потому что этих ребят, скорее всего, я вижу первый и последний раз.
  Потому что, хоть они и мелкие сошки, но только от них отныне будет зависеть вся моя жизнь.
  И я должен хорошо изучить эту четверку, чтобы потом, в будущем, уметь предвидеть реакцию каждого из них на те или иные свои поступки, ну а в особенности то, мнение кого конкретно из них окажется в той или иной ситуации решающим.
  Любой из них, если понадобится, не колеблясь, прихлопнет меня как муху. Они уже сейчас, рассматривая меня как под микроскопом, без сомнения удивлялись, зачем это их заставляют так распластываться перед каким-то жалким старикашкой. Они не верили мне, не верили в меня. Ни на грош. Но им хорошо платили. Да еще сулили блестящую перспективу. Достаточный повод для того, чтобы поковыряться в любом куске дерьма.
  Разумеется, я знал, что их смущало больше всего - мой характер. Да, действительно, так всегда бывало: в какой-то момент терпение мое лопалось, и я мог выкинуть любой фортель. Я так устроен: просто не способен долго терпеть унижение над своей личностью. А эти ребята сразу настроили меня против себя своей спесивостью. Да кто они есть? Молокососы! Ни жизненного опыта, ни знаний, один только цинизм в голове. Достаточно для того, чтобы заработать кучу денег, но маловато, чтобы закабалить свободного человека.
  Они что-то чувствовали, разумеется. И вели себя в достаточной степени настороженно. Но в их руках были жизни моей жены и моих детей, и это их в какой-то мере расслабляло. Мне же не оставалось ничего другого, как только им подыгрывать, и я терпеливо, старательно прикидываясь дурачком, задавал и задавал свои вопросы.
  - Кто он, этот человек, рукописям которого вы придаете столь большое значение?
  - Пока мы называем его так, как он предпочел назвать себя сам - Ведомым Влекущим (вы же видели заголовок: Ведомый Влекущий "Книга Вечной Жизни"), но, если понадобится, подберем другое имя.
  - Мы не знаем, кто он, этот человек, и не можем сказать, чтобы нас это слишком интересовало.
  - Он жив? Где он находится сейчас?
  - Он умер. Каков бы ни был интерес к нему самому, мы в состоянии явить миру только его мысли.
  - Он русский?
  - Конечно, иначе, зачем бы мы приехали в Россию? Перед вами первоисточники, на каком языке они написаны? Но кем Он будет окончательно явлен миру, мы не знаем, это не наша прерогатива. Быть может, итальянцем, в Италии всегда были достаточно богатые религиозные традиции.
  В конце концов, моя фантазия стала иссякать, хотя, надо признать, ребята были со мной на редкость терпеливы.
  - Хорошо. Как говорят у вас, русских: делу - время, потехе - час, - сурово кивнул, наконец, Пианист. Как будто до этого я нес полную околесицу. - Мы возвращаем вам то, что у вас отобрали, вы будете ждать нашего звонка и должны быть готовы явиться в назначенное место по первому зову. Там вам выдадут флешку с копиями рукописей и других, необходимых вам, материалов; новые документы; вам сделают также операцию по изменению лица. Одно из основных условий: вы никогда больше, до конца дней своих, не должны появляться в России. Эта страна навсегда будет закрыта для вас. Единственное, что мы оставляем вам сейчас: деньги. Я так понимаю, что у вас должна быть хоть какая-то гарантия, что с вами и в самом деле заключен контракт. Нам не нужно вашей подписи, достаточно того, что мы обговорили все, до мельчайших деталей, на словах. Это для того, чтобы лишить вас даже видимости иллюзии: у вас никогда, ни при каких обстоятельствах, не будет возможности расторгнуть либо оспорить наш договор. Куда бы вы ни обратились, вам нечего будет предъявить. У вас есть еще какие-нибудь к нам вопросы?
  - Нет, - покачал головой я, хотя вопросов у меня было предостаточно.
  Поразмыслив, я решил не все деньги оставлять в кейсе: часть их рассовал по карманам.
  
  ГЛАВА 3
  
   Тот, кто не знает, что есть мир, не знает и места
   своего пребывания. Не знающий же назначения мира,
   не знает ни того, кто он сам, ни того, что есть мир.
   Тот же, кто остается в неведении относительно
   какого-нибудь из этих вопросов, не мог бы ничего
   сказать и о своем собственном назначении. Кем же
   кажется тебе тот, кто стремится избежать порицания
   или удостоиться рукоплесканий и похвалы со
  стороны людей, не знающих ни где они, ни кто они?
  Марк Аврелий
  
  
  Я не удержался от того, чтобы по пути домой не накупить всяческой вкуснятины. Жене сказал, что злоключения мои закончились: я принят на новую службу, даже получил небольшой аванс. Только сейчас я понял, как мои домочадцы за меня переживали. У всех буквально камень свалился с души. Только у меня он остался. Я смотрел на сына, дочь, бродил бесцельно по дому, не в силах осознать, что действие происходит в реалии, и некие злые силы, бесцеремонно вторгшись в мою жизнь, лишали меня сейчас моей любимой троицы. Я не представлял себе, как я буду отныне без них обходиться.
  Поразмыслив, я решил оставить восемьдесят тысяч евро в ящике своего письменного стола. Моя жена была весьма наивной женщиной, но, тем не менее, я был уверен, что у нее хватит ума не отнести эти деньги в полицию, а также тратить их потом с достаточной бережливостью и осторожностью. Ребята подскажут, если она сама не сообразит.
  Не знаю, какие у них возникнут предположения, но как бы они ни ломали себе голову, ответ будет один: я пожертвовал собой ради них. Как, собственно, и было на самом деле. Я надеялся, что они поймут меня правильно.
  Ну а пока все обстояло как обычно. Никто из них троих, в принципе, и не сомневался, что я найду какой-нибудь выход. Они верили в меня безоговорочно, привыкли к тому, что я всегда всплываю на поверхность, вот только в этот раз им непривычно долго пришлось поволноваться.
  
  Дни тянулись за днями, складывались в недели, недели - в месяцы. По утрам я собирался и уходил будто бы на работу. На самом же деле просто бесцельно бродил по городу, каждый раз вздрагивая, когда жена звонила мне на смартфон. Но работа на самом деле уже началась, работа мысли.
  Кто эти люди? Террористы? Естественно, это было первое, что приходило в голову. Быть может, меня наняли писать сценарий какого-нибудь очередного, глобального значения, теракта? А все разговоры вокруг какого-то Ведомого Влекущего - лишь видимость, чтобы запудрить мне мозги? Или речь идет о чем-то принципиально новом: терроризме духовном, гораздо более действенном? Тогда и в самом деле они не случайно меня выбрали.
  Но что конкретно? И почему они представляли собой четыре разных вероисповедания? Ведь религиозная нетерпимость внезапно сделалась вопросом номер один в мире. И речь шла уже не об отдельных фанатиках, а о целых странах, даже регионах. Неизбежно подобное противостояние должно было закончиться большой мировой стычкой. Причем позиции христиан подтачивались с каждым годом.
  Так что же, и в самом деле религиозная диверсия? Глобальная, ошеломляющая масштабами своей разрушительной силы? Кого она могла поразить, ослабить? Только христиан. И все-таки, почему четыре мировых верования вдруг, пусть на небольшой отрезок времени, объединились? Ведь за молокососами-клерками просматривались колоссальные материальные средства, значительнейшие личности. Они хотели спасти мир от грядущей катастрофы? Не смешите меня! Большие деньги никогда не делаются на созидании, исключительно на разрушении.
  Может быть, задача поставлена в том, чтобы породить новых рабов? Совершив скачок от тоталитарных сект к мощнейшей тоталитарной религии? Но все религии тоталитарны. Так как все они, так или иначе, призваны закрепить существующие в мире неравенство и несправедливость. Узаконить нищету одних и роскошь других. Дать возможность миллионам дармоедов, ничего не делая, процветать.
  Как бы то ни было, сколько я ни ломал себе голову, мне так и не удалось прийти к какому-то определенному выводу. Что-либо узнать, понять можно было лишь в действии, принимая самое активное участие в каких-то, пока еще очень глубинных и непонятных для меня, процессах. То есть именно там, куда судьба, помимо моей воли, сейчас неудержимо засасывала меня.
  
  ГЛАВА 4
  
  Я был не настолько значительным человеком, чтобы удостоиться хотя бы самого крохотного некролога, просто имя и фамилия в списке жертв очередного террористического акта. Предполагалось, что меня разнесло на куски, как находившегося в самом эпицентре взрыва в вагоне метро.
  Не понимаю, зачем такие сложности, столько людей вокруг ежедневно бесследно пропадают, неужели недостаточно было представить все, будто я просто исчез? Однако не мне было решать подобные вопросы. Просто поступил вдруг звонок на мой смартфон, и это была не жена. Какая-то ничего не значащая фраза, и я, словно зомби, отправился в заранее обусловленное место. Там мне сделали косметическую операцию, вручили новые документы и билет на самолет до Амстердама, до сих пор не могу понять, зачем они выбрали именно Голландию?
  Подробности о самом теракте я узнал из газет, там же прочитал и свою фамилию. Нашли что-то из моих документов, что до фрагментов тела, то там было такое месиво, что и не разобрать. Такое не пишут в газетах, не показывают в репортажах по телевидению, но мои знакомые-очевидцы рассказывали мне, как после одного из подобных терактов (не буду уточнять конкретно, щадя чувства друзей, родственников и близких погибших) спасатели сгребали лопатами в общую кучу ошметки-останки человеческих тел, буквально отдирали их от стен.
  Я навсегда покидал Россию, но успел уже примириться с этим. Жизнь, которую мне предстояло вести в новых условиях, не оставляла мне места для размышлений. По документам я был канадцем, родился и вырос в Торонто. Пару лет назад, после смерти жены, решил пожить немного во Франции, наладив там небольшой бизнес. Моих работодателей ничуть не смущало то обстоятельство, что я не имел ни малейшего представления об обычаях, особенностях той страны, из которой якобы был родом.
  Это были мои трудности, никого больше они не интересовали.
  Однако у меня накопилась уйма куда более важных вопросов, и я решил пойти ва-банк, поговорив на эту тему с Соотечественником. Он инструктировал меня один, так что больше мне поговорить было не с кем.
  - У меня есть вопросы, - осторожно проговорил я сразу же после нашего визита к хирургу. - В прошлый раз все было слишком неожиданно, я не смог сориентироваться.
  Он поколебался некоторое время, затем качнул головой.
  - Ладно, но смотря, что это за вопросы.
  Что ж, ва-банк так ва-банк, я начал с главного из того, что меня в тот момент столь сильно волновало.
  - Признайтесь, я не первый, кому вы предложили подобную работенку? Что стало с тем человеком? Он сбежал?
  Мой собеседник столь резко переменился в лице, что я понял - попадание точно в десятку.
  - Одну минуту, - тут же сориентировался он и вышел из комнаты.
  У меня появилось время хорошенько поразмыслить, пусть и задним числом (в прошлый раз ничего не получилось) над каждым из "великолепной четверки". Для начала я им дал первые, пришедшие на ум прозвища, обозначив, соответственно, иудея - Фарисеем, мусульманина - Пианистом, парня с серьгой - Продвинутым, россиянина - Соотечественником. Из них только двое говорили по-русски: Фарисей и Соотечественник, так что в прошлый раз мы общались в основном на английском, в котором я был не настолько силен, чтобы не упустить какие-то нюансы. Сейчас неожиданно представилась возможность кое-какие неясности уточнить.
  В комнату вошел Пианист. Что бы это могло значить? Он был лидером, главным? nbsp;- Понятно, - сказал я. - Что нужно делать? Торговля оружием? Наркотики? Бизнес на человеческих органах? Я на все готов!
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
nbsp;Понятно, выпускать меня отсюда никто не собирался. Обедом меня во всех случаях должны были накормить. Все было готово заранее. Никаких монстров-секретарш, офис унылый, запущенный - по всей видимости, снят на сутки, якобы для ознакомления. Я так рассудил: час на обед, час на переваривание пищи и тщательный анализ всех, разложенных передо мной на столеИли наоборот? Лидер прислал его, чтобы укрыться за ним?
  - Вы нас удивили, - неохотно признался Пианист, упершись локтями в стол и скрестив в замок перед собой свои знаменитые пальцы. - Предположим, вы правы. Почему это настолько важно для вас?
  Я пожал плечами:
  - У меня есть враги?
  - Да, - кивнул тот, - и достаточно много.
  - То есть, это не единственная утечка?
  - Это было до нас. Мы начинаем все заново. Прежний состав полностью поменялся. Вот почему мы не стали связываться с профессионалом. Мы искали вас долго, тщательно, по всей стране, как кандидата на далай-ламу. Надеюсь, мы не ошиблись. Во всяком случае, и это уже совершенно очевидно, ума вам не занимать.
  Я помедлил, комплименты меня не интересовали. Восточный человек, как вытащить из него правду?
  - Вы ставите меня в неравное положение. У кого-то есть четвертая тетрадь, у меня ее нет. Вам не кажется, что в определенный момент этот фактор может оказаться роковым?
  Пианист подумал, затем, ни слова не говоря, вышел.
  Долго гадать, кто окажется следующим, мне не пришлось. Им оказался Продвинутый.
  - Мы посоветовались, - вздохнул он, - но решили, что не можем рисковать. Может быть, когда-нибудь мы и удовлетворим вашу просьбу, и вы найдете флешку с содержимым четвертой тетради в одной из очередных банковских ячеек. Возможно, это не произойдет никогда, и работу с ней мы поручим совсем другому человеку. Вы не вправе настаивать. Тот, кто платит, тот и заказывает музыку. Ваше дело - исполнять. Хотя, конечно, вы вольны выразить любое свое мнение. От себя лично немного приоткрою завесу: четвертая книга - практическая, и человеку стороннему может показаться, что в некоторых моментах она первым трем в чем-то противоречит. Однако повторяю, не ломайте над подобными вещами себе попусту голову.
  - Хорошо, - вздохнул я. - Вам решать. Хотя вы, безусловно, совершаете ошибку. Но не могли бы вы в таком случае, пусть даже в общих чертах, рассказать о том, кто такие гелекси?
  Я ожидал, что Продвинутый тоже поднимется и уйдет или, по крайней мере, откажет мне в моей просьбе, однако он не колебался ни минуты.
  - Галактические люди? Кто мы... - пробормотал он. - Что ж, я могу просветить вас, вот только в состоянии ли вы что-то о нас понять? Скажем так, люди самых разных вероисповеданий собрались вместе, чтобы построить своего рода новую Вавилонскую башню. Они назвали себя гелекси. Их эмблемой стал цветок бессмертника песчаного (Helichrysum arenarium). Как вы уже поняли из первых трех тетрадей, новая религия отрицает загробную жизнь. Она утверждает, что любое несовершенство обречено и исчезает без следа. А значит, и мы исчезнем. В чем же выход? Поумнеть! Мы вполне в состоянии в разы продлить годы нашей жизни, если только не будем обольщаться бессмысленными иллюзиями, а сконцентрируемся в полную мощь на этой задаче. То есть, оставаясь в рамках своих вероисповеданий и нисколько не отрицая загробную жизнь и жизнь после смерти, мы, тем не менее, абсолютно уверены в том, что мысли о продлении собственной земной жизни, нисколько не противоречат ни одной религии на Земле. Так же, как и желание сделать ее более счастливой, насыщенной. Что в результате? Ведь большинство людей не захотят меняться, останутся при своих прежних взглядах. Параллельное сознание, параллельное существование. У нас много преимуществ. Нам нет необходимости заботиться о сирых и убогих, если только они сами не возжелают поумнеть либо разбогатеть. Мы имеем возможность свободно перемещать капиталы, производства, технологии по всему миру. У нас уже сейчас лучшие врачи, лучшие ученые, лучшие умы. Мы выискиваем их по всему свету, даем им образование, создаем благоприятные условия для жизни, работы. Но главное: мы готовим сокрушительный прорыв в Космос, так как только там видим по-настоящему площадку для реализации наших планов. Собственно, об этом можно рассказывать бесконечно...
  - Но есть проблемы, - тихо констатировал я, безжалостно отметя в сторону его последние слова.
  Продвинутый замолчал. Наверное, впервые ему пришло в голову, что они заигрались со мной, что я не только могу быть с ними на равных, но и вполне могу оказаться орешком им не по зубам.
  - Да, разумеется, - наконец, собрался он. - Иначе бы мы не искали помощи со стороны. Образовалась брешь после смерти Ведомого Влекущего, и мы никак не можем залатать ее. Начались разногласия...
  - Он не умер, он ушел, - перебил я Продвинутого, поправив его.
  - "Он не умер...", - озадаченно проговорил он, пытаясь осознать преподнесенную мной фразу.
  - Гелекси не умирают, они уходят, - вынужден был дальше прояснить свою мысль я, видя, что процесс осознания может растянуться надолго.
  Теперь настал черед Продвинутому ретироваться.
  - Ни в жизни, ни в смерти, - пробормотал я ему вслед.
  Он обернулся. Чувствовалось, что я добил его окончательно.
  - Бог не покинет нас, - ехидно закончил я свою фразу.
  Я с нетерпением ждал Фарисея. Тот не замедлил появиться с сиропной улыбочкой на губах.
  - Ни в жизни, ни в смерти, - поспешил он поприветствовать меня.
  - Бог не покинет нас, - эхом отозвался я.
  - Да, здорово сказано, - восхитился он. - "Гелекси не умирают, они уходят". Минимум, что они могут сделать - запечатлеть свои мысли, память о себе, сохранив их в веках или хотя бы для потомства. Максимум - сохранить свою плоть (то бишь, первую оболочку) для последующего воскрешения, ведь медицина сейчас шагает, будто в семимильных сапогах. Собственно, мы сказали вам сегодня все, что могли, но в награду за этот великолепный слоган: "Гелекси не умирают..." и пароль - приветствие-прощание, я приоткрою вам еще одну тайну: быть гелекси не просто, это не только большая наука, но еще и - хоть и весьма насыщенная, но полная опасностей, жизнь. Приведу лишь одну из наших нравственных заповедей: "Война всему, что убивает". Как видите, не такие уж мы пушистые. Так что без труда можете себе представить, сколько у нас врагов. Вы должны понять: мы не хотим власти над миром, предел наших мечтаний - отстоять, сохранить себя. И чтобы нам никто не мешал при этом. Но слишком многих не устраивает такое положение вещей. Этим людям куда удобнее было бы видеть нас в привычном состоянии - рабами.
  - То есть, если быть кратким, - поморщился я его велеречивости, - гелекси - это люди "второй оболочки"? В ней начальная и конечная цель их устремлений? Разными могут быть лишь пути ее достижения.
  Фарисей некоторое время помолчал, ошарашенный. Затем кивнул:
  - Что ж, и за это рассуждение спасибо. Оно не уменьшит количество наших врагов, но вполне может умножить число наших сторонников.
  
  
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  
  ГЛАВА 1
  
  Оставшись один на один с металлическим ящиком, вынутым из банковской ячейки, я минуты две помедлил, не решаясь повернуть ключ. Слишком многое зависело от того, что там внутри могло находиться. Европа - не Россия, цены здесь на все бешеные, а у человека, который скрывается, ко всему прочему, расходов куда больше, чем у того, кто живет отлаженной, легальной жизнью. Так что не мудрено, что за год я основательно поиздержался.
  Много раз я пытался решить вопрос заранее: что я буду делать, если "клерки" забракуют тот материал, что я им представил? Разорвать в одностороннем порядке наши отношения, какими бы последствиями мне это ни грозило? Стерпеть, утереться, устроиться где-нибудь на работу, как-нибудь просуществовать еще один год?
  К счастью, деньги, ключ от новой банковской ячейки были на месте, я быстро убрал их в кейс и навсегда покинул хранилище банка Сосьете Женераль.
  Снова сто тысяч евро, новый банк, на сей раз "Креди Лионне" в Марселе и никаких записок: инструкций, пожеланий. Тем более, загадочной четвертой тетради. Карт-бланш, который открывал мне многое. Пожалуй, идеальный вариант.
  Прошедший год дался мне нелегко. Больше всего меня терзали мысли о моей семье, но, по вполне понятным причинам, я не решусь доверить этим страницам какие-либо подробности о своих родных и близких. Я понимал, что не смогу больше даже помогать им материально - я не мог допустить, чтобы их жизням угрожала хоть какая-то опасность, а для этого я должен был стереть их в своей памяти, и самому так глубоко зарыться в ил, чтобы меня никто и никогда не нашел.
  Второй болью была Россия. Чужбина есть чужбина, все здесь, на Западе, раздражало меня. ("Родина нам - вся земля, где родимся и где нас хоронят" Катон. "Где хорошо, там и родина" Аристотель. "Людей, покидающих свое отечество для чужих краев, на чужбине не уважают, а на родине чуждаются" Эзоп).
  Я привык к совершенно другому укладу жизни и, хотя ура-патриотизмом переболел еще во времена своей далекой юности (особенно армия вылечиться помогла), мне и в голову не приходило, что я когда-нибудь буду вынужден покинуть родные места. Уже один тот факт, что я никогда не смогу посетить могилу родителей, отравлял мне все мое новое существование. Однако признаться, на ностальгию у меня тоже совершенно не было времени.
  Размышляя о том, что со мной произошло ("Почему я?"), я нашел только одно объяснение тому, что меня столь неожиданно вырвали из привычного состояния и поставили на грань жизни и смерти: мои потуги в богословии. В молодости я вполне довольствовался атеизмом, который мне вдалбливали в голову еще со школьной скамьи, затем сам собой пришел естественный интерес к тому, как же все-таки на самом деле устроен окружающий мир? Однако ни одно из существующих вероисповеданий при ближайшем рассмотрении не удовлетворило меня, я так и остался на перепутье. Потом небезызвестной "перестройкой" жизнь устроила мне такую встряску, что сделалось вообще не до подобных раздумий. Сейчас, пожалуй, впервые в жизни, времени пораскинуть мозгами над этим вопросом, у меня было предостаточно.
  Идя шаг за шагом дальше в своих размышлениях, я понял, что мои последние неудачи в поисках работы были отнюдь не случайны. Ясно было, что если бы не "клерки", работу я давно бы нашел, да и вряд ли потерял ту, прежнюю, которая до того была у меня. Я не знаю, как именно они строили свою игру, скорее всего, просто занимались каким-нибудь грубым, примитивным очернительством, но своих целей, тем не менее, они добились, и я запутался в их сетях.
  Мысли, много мыслей, безумное количество мыслей, но главный факт был все же в другом. Еще тогда, в самом начале нашей знаменательной встречи, я посмеялся над сроками, которые мне были поставлены - десять лет. На ту работу, которую я выполнил за год. ("Несчастье имеет свойство вызывать таланты, которые в счастливых обстоятельствах оставались бы спящими". Гораций). Вполне возможно, что как раз так со мной и произошло, хотя о каких-либо подобных способностях в себе (именно такой величины) я раньше не подозревал.
  Но я опять не о том. "Фирс сделал свое дело..." - наверное, надо было растянуть процесс, однако не в моих правилах было играть в подобные игры. Я всегда отличался добросовестностью. Ничего не поделаешь, такая уж у меня натура.
  Как бы то ни было (каюсь, я не чужд тщеславия!), из трех тетрадей я слепил неплохую книжицу. Да, собственно, автор достаточно точно выразил свои мысли, чтобы нужно было их слишком разжевывать. Вместе с тем я понимал, что в тот момент, когда моя работа будет закончена и во мне отпадет необходимость, меня, скорее всего, без лишних раздумий убьют. Однако все-таки решил рискнуть. Больше всего я рассчитывал на их любопытство: что я буду делать дальше? Они вполне могли позволить себе роскошь поиграть еще год со мной в кошки-мышки.
  
  Уже в гостинице, переодевшись и усевшись за стол, я достал из кейса и повертел в руках ключ от новой банковской ячейки. Я был твердо убежден, что она окажется пустой в тот день, когда придет время в нее заглянуть, но также хорошо понимал, что, невзирая ни на какой риск, обязательно ознакомлюсь с ее содержимым.
  Это обстоятельство как раз само собой решало вопрос, который стоял у меня сейчас первым на очереди: использовать данный мне Богом шанс и укрыться так, чтобы меня никогда не нашли (во всяком случае хотя бы попытаться это сделать) или продолжать жить дальше ничего не меняя. Первый вариант был теперь совершенно невозможен: мое появление в Марселе, в "Креди Лионне" свело бы на нет все мои усилия.
  Как бы то ни было, первый раунд я выиграл. Доказательства были налицо: жизнь, сто тысяч евро, ключ от новой банковской ячейки. Наверное, надо было отложить сейчас в сторону все дела и как следует отпраздновать это событие, но мое новое существование таило слишком много опасностей, чтобы в нем расслабляться.
   Во-первых, подаренные игрушки ничего мне не гарантировали, их могли отобрать у меня в любой момент вместе с телом и душой. Во-вторых, не следовало забывать о врагах - самый момент был им появиться и как следует попотрошить мой планшет.
  С этого я как раз и начал - с планшета. Весь год я делал в нем в отдельном файле пометки, откладывая разрешение их до получения заветного ключа.
   Одно из самых первых моих открытий было в том, что я осознал лишь после долгих раздумий мысль, которая поразила меня еще в самом начале: "Их было четверо. Не слишком ли много для меня одного?" Действительно, они безрассудно рисковали бы, поставив все на одну карту. А значит, нас должно было быть тоже, как минимум, четверо. Пожалуй, точно четверо. Четверо "новых евангелистов". Не следует забывать также, что мои "переговорщики" (не могу называть их, как прежде, "нанимателями") были просто клерками. И, стало быть, в их же собственной иерархии я был по рангу гораздо выше любого из них.
  Какие еще выводы диктовала мне логика? Каждому из нас ("новых евангелистов") должны были быть созданы одинаковые условия, определены одни и те же задания. Радовал ли меня или, наоборот, разочаровывал, подобный факт? Трудно сказать, но я бы дорого дал, чтобы знать наверняка, как обстояло дело в действительности.
  Естественно было предположить также, что не все четверо в итоге получили заветный ключ. Как бы я сам поступил с аутсайдерами? Пустил бы их по следу более удачных соперников. Как с целью охраны, так и для самой заурядной слежки. Но меньше всего на свете мне хотелось сейчас опираться на свои собственные предположения. Нет, надо было влезть в шкуру "переговорщиков" и руководствоваться именно их мыслями.
  Пожалуйста, первый же, пришедший на ум, пример. Превратить своего подопечного в соглядатая, означало бы поставить себя в подчиненное положение в сравнение с остальными, а этого никто из "великолепной четверки" не мог себе позволить: все они были слишком амбициозны, слишком честолюбивы.
  А значит, если кто-то из "евангелистов" не оправдал надежд, то самым целесообразным после его устранения было бы просто подобрать ему замену, дав новому кандидату новое задание и зарядив новыми, точнее, обновленными, данными.
  Кстати, меня меньше всего на свете интересовало, кто именно из "клерков" являлся моим непосредственным куратором. Мои умозаключения и так были слишком зыбки, чтобы такими деталями их перегружать.
  Однако все-таки наиважнейшим вопросом для меня сейчас было: как и над чем работать дальше? Только, исходя из этого (работы), я мог выстраивать свою дальнейшую жизнь.
  Тот самый карт-бланш. Перетирать и дальше содержимое трех тетрадей или же проявить себя, как личность? Собственно, требовалось лишь уточнить, на самом деле, этот вопрос давно уже был решен мною.
  С легким сердцем я закрыл и сдал в гостиничный сейф планшет и отправился "кутить". Хотя, собственно, в чем конкретно это могло выразиться? Напиться? Провести ночь с женщиной?
  
  ГЛАВА 2
  
   Кто ненавидит мир?
  Те, кто растерзал истину.
  Аврелий Августин
  
  Четвертая тетрадь... Теперь у меня не оставалось никаких сомнений: именно в ней было все дело. Четвертая, но не последняя. И если говорить об учениях, то учение о гелекси, как итог, никак не могло быть посередине, его следовало искать в самом конце.
  Вот эту прореху я и собирался восстановить. Занятие со всех точек зрения бессмысленное: как я мог состязаться с Пророком? Но был ли у меня какой-нибудь другой выход? Если промежуточные тетради уничтожены или им еще только предстоит уйти в небытие, можно ли смириться с подобным фактом? Я, во всяком случае, не мог.
  Вот это я и определил своей работой. Какой же, исходя из нее, должна была сложиться теперь моя жизнь?
  Клерки вправе были наказать меня за строптивость, в любой момент прихлопнуть и растереть, как зазевавшуюся муху. Как я уже сказал, мне не оставалось ничего другого, как только надеяться на их любопытство. Точнее, на любопытство тех, кто стоял за ними. Кто знает, быть может, тем слоганом "Гелекси не умирают...", паролем, и, в особенности, рассуждением о "второй оболочке", как о начальной и конечной цели, я и спас в день нашей знаменательной встречи свою жизнь?
  Враги. О врагах поподробнее. Вряд ли у них на руках были промежуточные тетради, а содержание их им крайне необходимо было знать. Так что их я пока тоже мог не опасаться. Как говорится, Господи, убереги меня от друзей, а от врагов своих я уж сам себя как-нибудь уберегу.
  
  Сказано: "Среди учителей твоих только Бог и Пророки навсегда, все остальные учителя на время" (Курсивом здесь и далее по всему тексту романа выделены цитаты из откровения Ведомого Влекущего "Книга Вечной Жизни" -Прим. редактора).
  "Но если Бог так далеко, как определил его Ведомый Влекущий, - начал я свои рассуждения, - то кто вместо него важнее всех остальных здесь, рядом?"
  "Посредник, пророк".
  "Однако пророков много, как же не затеряться среди них?"
  "Значит, бывают пророки и Пророки".
  "Не было никогда Сына Божия, никогда не приходил он к людям и не придет. Как может целое прийти к своей части? Только откровением из уст Пророка".
  Но где же здесь Мессия? И как определиться с извечным спором: был ли Он уже на Земле или Его приход только грядет?
  
   "Как происходит процесс явления личности, которая переворачивает собой историю?
   Накапливаются какие-то знания, которые необходимо слить воедино и представить людям то, мимо чего они раньше равнодушно проходили, в таком виде, чтобы они теперь от этого глаз не могли отвести?
  Люди должны сами созреть для подобных знаний?
  Происходит вмешательство неких высших сил?
  Наступает поворотный момент в истории человечества, неотвратимо несущегося к своей гибели и, как результат - спасение?
  Невозможно объяснить.
  Но приходит Он и меняет в корне жизнь миллионов, а порой и миллиардов людей. И даже не просто людей, но и народов, поколений, цивилизации, человечества.
  Таких людей мало назвать пророками, они - Мессии. Ибо пророков было великое множество, но Мессий было только пятеро.
  Он Шестой?
  Он пришел? Столь долгожданный, желанный, пробился сквозь толщу веков?
  Многие с удовольствием отринули бы факт его явления, если бы не его мысли. Но мысли эти от Бога, нельзя не признать их величия.
  С тех пор, как Он заронил их во мне, я на все смотрю Его глазами, Его мыслями думаю.
  Для меня нет никаких сомнений: Он - Шестой".
  (Арсентий Сириус "Слово Пророка").
  
  Так родилась у меня книга, которую я назвал: "Слово Пророка".
  И уже с первой страницы я понял: Бог подарил мне новую, вторую, жизнь. Перебирая в памяти то, прежнее свое существование, первое, я не нашел никаких причин для недовольства им. Да, мне было нелегко, по сути, я пожертвовал собой, все свое время, энергию посвятив своей семье. И я был счастлив, очень счастлив. Несомненно, так и прожил бы счастливо весь, отпущенный мне Богом век, если бы не эта случайность. Но было и другое: я изжил себя в той, первой, жизни, достиг потолка, мог двигаться в ней дальше только по инерции. Наверное, я заслуживал большего, и это большее я теперь получил.
  Осознав это, я понял, насколько я был неблагодарен. Такое ни присниться не могло бы мне, ни вообразиться в самых смелых мечтах: полное решение всех моих материальных проблем и возможность заниматься без помех и ограничений любимым делом. Боже, я и не подозревал о том, насколько оно мною любимо.
  
  ГЛАВА 3
  
  Не было ни гроша да вдруг алтын. Вторая жизнь, глубочайшие перемены в моей личности, жизни, и эта неожиданная встреча.
  Я отправился "кутить" в тот вечер, и все время посмеивался над собой: вот я работал как вол целый год и заработал кучу денег. Как же мне было себя хоть чуть-чуть вознаградить?
  Ее звали Лиля. Загадочная Лилит? Двуликая Лилианна: ее можно было звать как Лилей, так и Аней. Наутро я пытался осознать то невероятное чувство эйфории, которое испытал накануне.
  Обыкновенная женщина из России, приехала с группой туристов посмотреть легендарный Париж. Тоже была взволнована, своя эйфория. Не богата, но наскребла денег.
  - Вы так хорошо говорите по-русски!
  Наверное, надо было притвориться, коверкать иногда слова, неправильно ставить ударения, переспрашивать, уточнять, что значит это, то выражение, фразеологический оборот. Но целый год...
  Целый год я прожил анахоретом. Одичал, забыл родной язык, что такое женское общество, вообще общение. Работа над "Книгой", "Книгой Вечной Жизни" далась мне нелегко, я был поражен, сколько новой литературы по богословию появилось в последнее время, да и "железный занавес" сильно ограничивал мои возможности на этом направлении в свое время. Приходилось наверстывать упущенное, а чаще даже - осмысливать то, что вообще не имело аналогов.
  Ну а еще, конечно, боязнь разоблачения. Меньше всего на свете мне хотелось привлекать к себе внимание. А тут меня прорвало.
  Быть может, со стороны это сильно походило на диалог слепого с глухим: каждый слушал себя, да и вообще не слушал - важным было выговориться. Как видно, в группе интересы были достаточно приземленными и Лиля (Аня) тоже оказалась в своеобразной изоляции.
  Иногда я спохватывался и начинал маскироваться. Рассказывал Лиле о Канаде, Торонто, о нашем весьма своеобразном климате, о своих якобы русских корнях: мифическом "дедушке", который нашел так далеко от родины свое счастье. Потом я вновь забывался и сыпал такими примочками, аллюзиями, которые никак не вязались с моим утверждением, что я никогда не бывал в России.
  Мы, не знаю с какой стати, вдруг заговорили о кабаре "Мулен Руж", было интересно, существует ли оно до сих пор? Решили разрешить наш спор у портье.
  - Конечно, конечно, незабываемое зрелище! Но знаете, там так дорого! Просто непомерные цены, если учесть, что это все-таки немного вчерашний день. Я мог бы вам порекомендовать много заведений подобного рода гораздо интереснее, но дешевле. "Лидо", например.
  Мы с Лилианной молча переглянулись. Какой недотепа! "Лидо", например"... Кому в России известно это слово? Можно ли им поразить наповал родных, друзей, близких, товарищей по работе, рассказывая им о достопримечательностях Парижа? Вот "Мулен Руж" - это наверняка! Для россиянина это название, как сейчас, так и во времена социализма, было ничуть не менее красноречиво и захватывающе, чем Эйфелева башня.
  Воображение наше заработало в одном направлении, на полную мощность. Ла Гулю, Валентин Бескостный, Тулуз-Лотрек, что-то рисующий за своим персональным столиком. Натуралистическая кадриль - Френч Канкан. А то, что дорого... Не было проблем. С моими-то деньгами!
  Чтобы не обижать портье, мы попросили его вызвать для нас такси. И не пожалели об этом. Уже через пару минут он, лукаво улыбаясь, спросил, зажимая микрофон у телефонной трубки:
  - Что вы предпочитаете? Ужин и спектакль или просто спектакль?
  - Конечно, и то и другое, - незамедлительно отозвался я.
  - Ну а меню? - спросил портье, обращаясь уже не ко мне, а к даме: - "Френч-Канкан", "Тулуз-Лотрек"? Мой приятель рекомендует "Бэль эпок".
  - Что ж, последуем совету вашего приятеля, - радостно улыбнулась Лиля.
  Мне стало неловко. Недотепа-парижанин, тем более, портье... Такое могли вообразить себе только, действительно, недотепы-россияне. Ну а честнее было бы сказать так в единственном числе. Мне как-то и в голову не пришло, что могут быть поистине неразрешимые проблемы с билетами. И я постарался хоть как-то восполнить свою несообразительность щедрейшими чаевыми.
  
  Ужин и спектакль или просто спектакль... Конечно, было куда большим наслаждением восхищаться потрясающим зрелищем, переваривая жаркое из ягненка "Провансаль".
   Ревю "Феерия"... Да, представление было действительно феерическим. Необыкновенные костюмы: блестки, перья, стразы, красивейшие девушки, собранные со всей планеты: Дорис Герлз.
   "Любовь - это праздники жизни, а жизнь - это праздник любви" - не помню, откуда это, но праздник и в самом деле был незабываем.
  Когда мы возвращались в отель, я поделился с Лилит своей мечтой: попутешествовать по "святым местам". Да, да, согласилась она со мной, это было бы невероятно здорово: увидеть Иерусалим, Стену плача.
  Я так и не заснул в ту ночь. Наутро они уезжали. Мне удалось перехватить Лилю уже в фойе.
  - Я забыл спросить: вы замужем?
  - Нет, - покачала головой она. - Я разведена. У меня две дочери. Они здесь, со мной.
  И рассмеялась моему изумлению.
  - Да, да, мы долго спорили на семейном совете. Небольшое наследство от моей бабушки: "домик в деревне". Но в зеленой зоне, не очень далеко от Москвы. В конце концов, решили не менять ничего в своей жизни, просто позволить себе что-то невообразимое. С трудом, но хватило. Вы не одобряете столь безрассудный поступок?
  - Ну почему же? - пожал я плечами. - Но я, в свою очередь, хочу предложить вам нечто еще более безрассудное. "Иерусалим. Стена плача". Не согласились бы вы отправиться со мной в такую поездку?
  - Как-нибудь в другой раз. Быть может, не в этой жизни. В этой нам точно больше уже так не подфартит.
  - Вы не поняли, у меня есть деньги, - заволновался я. - Так получилось, что после смерти жены я остался совсем один на белом свете. В этой жизни. Дети взрослые, им не до меня. Так что мне ничего не нужно от вас, просто такое путешествие было бы для меня в чьем-то обществе гораздо приятнее и интереснее. Бог послал вас. Бог так решил, не я.
  Она посерьезнела, поколебалась какое-то время.
  - Вам сложно будет продлить отпуск? - удрученно спросил я.
  - Нет, это как раз самое легкое. Позвоню, договорюсь. Начальница - моя подруга. Я не такой уж важный работник, чтобы настолько быстро почувствовалось мое отсутствие.
  Лилианна подумала еще немного, затем вздохнула.
  - Хорошо, через три дня наша поездка заканчивается. Я поговорю с девчонками, решу все остальные вопросы. Если вы не передумаете к тому времени, как нам пересечься? Кстати, я совсем не подумала: а как же виза?
  - Я все утрясу. У вас есть сотовый телефон?
  - Да, один на троих.
  - Прекрасно. Я вам позвоню.
  - Ладно. - Она замялась. - Но если вы вдруг передумаете...
  - Я не передумаю, - прервал ее я.
  
  ГЛАВА 4
  
  Оставшись один, я попытался понять причины своего столь рискованного поступка. Однако поразмыслив хорошенько, не нашел в нем ничего безрассудного.
  Волшебный ключик, полученный мною в банке Сосьете Женераль, внес в мою жизнь много перемен. У меня теперь появилась возможность повидать мир. Раньше, с теми деньгами, которые у меня были, об этом не могло быть и речи. Движим я был здесь в первую очередь не любопытством, а необходимостью посетить места, связанные с зарождением и расцветом мировых религий, я хотел посмотреть на них собственными глазами. Кроме того, путешествуя, проще было затеряться, а это обстоятельство тоже было немаловажно для меня.
  То есть, Лилит поистине оказалась для меня подарком судьбы. Ничтожность дополнительных затрат, которые у меня появлялись, не шла ни в какое сравнение с тем, что я получал взамен. Мне надоело мое безмолвие, мне хотелось с кем-нибудь в предстоявшем путешествии делиться своими впечатлениями, наблюдениями, получить неограниченную возможность поговорить о России, поговорить по-русски. Меньше всего я думал о Лилианне, как о женщине, и не оттого, что она была на голову выше меня ростом и никак не смахивала на красавицу, просто то, о чем я говорил вначале, было для меня не в пример важнее.
  Оставшись один, я тут же включился в работу, но не ту работу, которой занимался целый год, а куда более приятную: я обложился справочниками, туристическими проспектами, биографиями Пророков, богословскими книгами, священными текстами и принялся вычерчивать интересующий меня маршрут. Потом я понял, что если попытаюсь охватить весь круг своих интересов, то мне не хватит и года, в то время как необходимо было уложиться максимум в месяц, и принялся тщательно ужимать тот вариант, который поначалу был мной очерчен.
  Три дня пролетели незаметно. Лилианна не подвела меня, хотя времени, чтобы поговорить, у нас было в обрез. Мы беседовали уже в аэропорту.
  - К сожалению, я вынуждена отказаться от вашего предложения, - вздохнула Лилит. - Моя старшая дочь поступает в этом году в институт, и хотя до сего знаменательного события еще почти полгода, к нему нужно готовиться очень тщательно. Если я уеду в столь ответственный момент, девчонки меня просто не поймут. Это не отговорки. У меня нет никакого комплекса, что вы оплачиваете мою поездку, я считаю это лишь продолжением того чуда, которое уже произошло со мной. Я долго анализировала вашу личность (было достаточно времени) и пришла к выводу, что, как бы это вам сказать поделикатнее: вы не совсем тот человек, за которого себя выдаете, но, скажу откровенно, мне это тоже все равно, совершенно не пугает меня. Я почему-то уверена, что вы никогда не причините мне зла, и этого мне вполне достаточно.
  Я молчал, разочарованный, хотя она была во всем права. Просто я смотрел на свою мечту, разлетевшуюся вдребезги, как упавший хрустальный шар, и даже осколки ее были необычайно красивы.
  Лилит оглянулась на двух девчушек, стоявших в стороне, очень похожих на нее. Видно пора было поторапливаться. Одна из девчонок (младшая) показала большой палец и даже сделала жест другой рукой, будто присыпает его чем-то, старшая же, наоборот, многозначительно постучала себя по лбу кулаком.
  - Мне надо спешить, - сказала, повернувшись ко мне, Лилианна. - Но я не договорила. Отпуск у меня еще впереди, я потратила лишь отгулы. Так что, как только я освобожусь, я тут же вам позвоню. И обязательно приеду, если у вас к тому времени еще сохранится желание видеть меня.
  Я хотел было возразить, но она предупредила меня, подняв вверх палец.
  - Можете не говорить, я понимаю, что к тому времени вы уже используете свой отпуск и вернетесь к своей работе. Но я вполне могла бы обойтись без всяких поездок, просто побыть вместе с вами, немного скрасить вашу жизнь. Я вам совершенно не помешаю. Не беспокойтесь за меня, я ничего не прогадаю: увидеть изнутри то, что я только что видела лишь снаружи... Уверена - впечатлений nbsp;будет столько, что мне их все не переварить.
  Я кивнул, тщательно маскируя свое разочарование.
  - Да, конечно, меня это вполне устроит.
  Даже проверил, сохранился ли в памяти ее мобильного телефона мой номер.
  
  ГЛАВА 5
  
  Хрустальный шар - наверное, это прозвучало слишком вычурно, но трудно было выразить по-другому и красоту нашей встречи, и мое разочарование. Однако жизнь продолжалась и, может быть, так было к лучшему: идея поездки как паломничества, "путешествия по святым местам" разваливалась на глазах, едва я принимался что-то на ее основе выстроить. Непрекращающиеся теракты, волнения, столкновения, сплошь и рядом перераставшие в военные конфликты, создавали слишком большие проблемы. А жаль, ведь речь шла не об отдыхе, а о работе, мне многое необходимо было узнать, уточнить, проверить и перепроверить.
  
  
  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
  
  ГЛАВА 1
  
  Работа над "Книгой", как я уже говорил, поначалу давалась мне очень нелегко, однако к концу года я уже неплохо в ее постулатах ориентировался. Решение же следовать своим путем совершенно меня переменило. Я вдруг почувствовал, как у меня выросли крылья. И уверенность мою в себе, своей уникальности, уже ничем нельзя было поколебать. Вопросы буквально переполняли меня, но и открытия, откровения следовали одно за другим.
  Несомненно, исключительно благодаря силе инерции, в запальчивости, так легко вскарабкавшись на вершину с "Книгой Вечной Жизни", я и написал первую главу "Слова Пророка". Затем работа застопорилась. До тех пор, пока я не нашел формулу, ставшую потом на долгое время путеводной звездой для меня: "Стань ведомым, и станешь влекущим".
  Мне так и не удалось разгадать, что имел в виду Пророк, выбирая для себя такой псевдоним, но я в нем обнаружил ключ ко многим своим открытиям.
  Ведом своей целью. Выбери цель, неустанно следуй ей, и, в конце концов, она сама приведет тебя к себе.
  Примерно так я рассуждал раньше, исходя из откровения - "Цель, осознанная, обладает способностью приближать к себе, сокращать время", но здесь мне открылся совсем иной путь, и даже одновременно два в одном: ведомый Богом и ведомый Пророком.
  Я сознавал, что у меня есть заказчик, что моя работа хорошо оплачивается, и что я обязательно должен ее выполнить... но в чем же заключалась теперь она, моя работа?
  Стать влекущим, ведомым я уже стал.
  Что влекло меня самого? Я вдруг понял, что у меня нет ни малейшего желания предпринимать какие-либо паломничества. Самым большим моим желанием на тот момент, как это ни покажется странным, было поклониться Смерти - главной загадке человеческого бытия.
  
  "Бог есть любовь", сказал Иисус, но мы ничего не поймем в этом откровении, если не переведем его из категории Морали в категорию Нравственности. Сознание тем, главным образом, и отличается от Жизни, что оно воплощается в реалии не инстинктом, и не рассудком, и даже не страстями, а в первую очередь чувством, главнейшим из которых является Любовь. Уберите это чувство из жизни человека, и он умрет, потому что ему не для чего станет жить. Чувством, следующим за Любовью по значимости, является Страх, как угроза потерять то, что ты любишь. Главнейшая ценность, которая есть у нас - наша жизнь, и значит главный страх наш - перед смертью.
  Этот страх терзает нас от самого рождения, он и животный, и моральный, но в первую очередь нравственный.
  Невозможно найти человека, который никогда не задумывался бы о смерти, но всякий раз перед этой тайной сознание наше отступает, из тайны превращая его в табу. Мы утешаемся иллюзиями или откровенным обманом".
  (Арсентий Сириус "Слово Пророка").
  
  Ни одна религия не делает нас в этом вопросе свободными, но ни одна из них и не ставит перед собой такой задачи, поскольку прав был Аврелий Августин, восклицая: "Церковь должна заботиться не о том, чтобы сделать рабов свободными, но чтобы сделать их добрыми". Вот почему я и не нашел себя ни в одном из существующих в мире вероисповеданий.
  "И все-таки мы смертны..." Смерть, смерть, смерть... как же она все-таки несправедлива!
  "Но почему же мы так легко миримся с этим?"
   Сколько раз я вопрошал древних в попытках найти ответ на этот вопрос!
  
   Соединилось и разъединилось, и
  вновь ушло, откуда пришло: в землю -
  земля, дыхание - в небо. Что тут страш-
   ного? Ничего!
  Эпихарм
  
   Это боги устроили так, что всякий
   может отнять у нас жизнь, но никто
  не в состоянии избавить нас от смерти.
  Сенека
  
  "Что тут страшного?" Но если нет страха, значит... не было и любви?
   "Я не хочу умирать!", сколько людей твердили до меня эту фразу, но безнадежно. Сколько веков! Прежде чем пришел человек, который рассказал нам о Вечной Жизни, провозгласив: "Право на бессмертие - неотъемлемое право каждой души, каждой цивилизации, более того - это единственная по-настоящему великая их цель. И не беда, что понадобятся для этого труды многих поколений - цель, осознанная, обладает способностью приближать к себе, сокращать время".
  
   Самое ужасное из зол, смерть, не
  имеет к нам никакого отношения; когда
  мы есть, то смерти еще нет, а когда
   смерть наступает, то нас уже нет.
  Эпикур
  
   Смерть для человека - ничто, так
  как, когда мы существуем, смерть еще
  не присутствует, а когда присутствует,
   тогда мы не существуем.
  Эпикур
  
  Ах, как, оказывается, просто - попытаться спрятаться за игрой слов от "старухи с косой".
  
   Жизнь подобна игрищам: иные приходят
  на них состязаться, иные - торговать, а самые
   счастливые - смотреть.
  Пифагор
  
   Смерть не есть зло. - Ты спросишь,
  что она такое? - Единственное, в чем
   весь род людской равноправен.
  Сенека
  
  "Быть равными в смерти - разве этого мало?" Да, действительно, смерть - великий уравнитель. Богатых не спасает их богатство, негодяев - их цинизм. Но в этой "справедливости" я почему-то нахожу для себя мало утешения.
  
   А что такое люди? - Смертные боги.
  Гераклит
  
  Нет, люди - не боги. Человек смертен, но это совершенно не мешает ему продлить свою жизнь настолько, насколько ему захочется.
  
   Бессмертные - смертны, смертные -
  бессмертны; смертью друг друга они
  живут, жизнью друг друга они умирают.
  Гераклит
  
  Это, пожалуй, самое загадочное и вместе с тем самое достоверное, что я нашел о смерти у древних. Этот путь, путь Вечной Жизни, Главный Путь, как определил его Ведомый Влекущий, так устроен, что человек один, идя по нему, не может достичь ничего. ("Вечная жизнь - это не состояние, это Главный Путь, он лежит прежде всего через осознание человеком своего величия").
  И в то же время:
  
  "Мы не войдем в Вечную Жизнь стадом. Каждый человек сам вправе решать: жить ему или умереть.
  Вечная Жизнь невозможна для всех, она лишь для избранных. Тех, кто избрал себя для нее и упорно ей следует".
  
  ГЛАВА 2
  
  Неисповедимы пути, где лежат для нас наши откровения. Встреча с обыкновенной русской женщиной, посещение знаменитого кабаре сдвинули с мертвой точки мои изыскания. На данный момент все мои устремления сосредоточились на двух книгах: поэме "О все видавшем" или, как ее еще принято называть: "Эпос о Гильгамеше" и "Книге выхода днем", более известной, как египетская "Книга Мертвых".
  Собственно, свое паломничество я хотел начать с Месопотамии, чтобы поискать духовные следы легендарного царя шумерского города-государства Урука, который, будучи сыном богини и человека, обделен был бессмертием, но страстно жаждал его. После долгих поисков мятущийся царь так и не достиг цели своих устремлений и примирился со своей долей. Почти пять тысячелетий отделяло меня от этого человека, я начинал тот же путь, хотя ничто так, как мои поиски, не приближало меня, на сей раз, к моей собственной смерти.
  К сожалению, современный Ирак, на территории которого в свое время происходили указанные события, менее всего подходил для туризма: террористы, полицейские и армейские патрули - документы мои вряд ли могли бы выдержать тщательной проверки, особенно учитывая мою "канадскую" легенду. Поэтому я решил не рисковать.
  Также умозрительно, виртуально, решил я побывать и в Египте. Не знаю почему, но мне казалось тогда и до сих пор кажется, что никто и никогда не был столь близок к гелекси, как древние египтяне. Никто и никогда, ни до, ни после них, не подходил так близко к истине Вечной Жизни. Думая о душе, они в то же время пытались, настолько, насколько позволяли возможности того времени, сохранить после смерти свое тело. А пирамида - чем не Вавилонская башня? Надо отдать им должное: ни шумеры, ни египтяне не были материалистами, они и представить себе не могли, что человек рождается случайно, а умирает навсегда, что даже души наши смертны, однако жизнь земная не шла для них ни в какое сравнение с жизнью загробной. Идея Рая возникла впервые в зороастризме, и начала все больше совершенствоваться, оттачиваться в других религиях, все дальше уводя человека от действительного положения вещей. И лишь Ведомый Влекущий вернул нам истину в этом вопросе.
  
  ГЛАВА 3
  
   "Кто, мой друг, вознесся на небо?
   Только боги с Солнцем пребудут вечно,
   А человек - сочтены его годы,
  Что б он ни делал, - все ветер!"
  (Перевод И. М. Дьяконова)
  
  В безысходном отчаянии шептал я про себя эти строки из поэмы "О ВСЕ ВИДАВШЕМ". История Гильгамеша со слов Синликиуннинни, заклинателя".
  Все было, как пять тысяч лет назад, но все было совсем по-другому. Легендарный царь Урука искал бессмертия для себя, я же искал его для всех людей. Гильгамеш просил бессмертия у богов, он надеялся, что они примут его в свой сонм, позволят ему им уподобиться. Он частично имел на это право, но боги по-своему решили его участь.
  За мной не было богов, только слова Ведомого Влекущего. И основные вехи, им отмеченные.
  
  "Мы не войдем в Вечную Жизнь стадом. Каждый человек сам вправе решать...".
  Я решил жить.
  "Вечная Жизнь невозможна для всех...".
  Я избрал себя, избрал солдатом Вечной Жизни и не собирался никуда с этого пути сворачивать.
  "Следует стремиться к раю на земле, а не на небе...".
  Я выбрал землю. Навсегда. Скорее, она меня выбрала. Теперь мне предстояло открыть ее для себя и для других людей заново.
  "Если рай не в тебе самом, то ты никогда не войдешь в него". Так провозгласил Ангелус Силезиус.
  Я жаждал узнать истину о Рае, и ничего так не хотел сейчас на свете, как того, чтобы его врата как можно скорее открылись для меня.
  "Первое, что ты должен осознать - мы живем в Аду...".
  Я уже не жил в Аду, Ад был вокруг меня.
  "... если истинны твои цели".
  Я шел вперед, не оглядываясь. Я не сомневался в том, что рано или поздно кто-нибудь за мной да последует. Ибо... опять же, если верить Пророку - "нет другого пути".
  Но, повторяю, я слишком хорошо понимал, что ничего не достигну из намеченного, если не преодолею в себе древнего, "ветхого" и даже "нового" человека".
  
   "Мудрый! Обязан будучи жить среди простого народа, будь подобен маслу, плавающему поверх воды, но не смешивающегося с оною". Пифагор.
  "Быть мудрым означает умереть для этого мира". Аврелий Августин.
  Из великого множества изречений об уме, глупости и мудрости я выбрал только эти два, как крайности. В каком же из них была истина? Думаю, как всегда - посередине.
  Богоискательство и богостроительство. Идеал и догма. В своих поисках, отталкиваясь от "нового" человека, я не пошел дальше, а наоборот, следуя указаниям Пророка, повернул вспять. Я прошел равнодушно мимо человека родового - "избранного", "ветхого" и остановился возле человека античного, найдя именно в его представлениях о мире свой "полосатый пограничный столп". Собственно, было бы странно, если бы я поступил иначе.
  Я начал сокрушать в своем сознании истуканов-идолов, но не во имя Христа - зачем было повторять период, уже человечеством пройденный? Ибо человек ничем не пожертвовал тогда, он взял всех своих идолов в христианство вместе с собою. С той лишь разницей, что из богов, божков большей частью они стали ангелами, демонами, злыми духами, дьяволами. Церковь не растерялась, включила их в свой арсенал, как дополнительное, мощное средство воздействия на верующего человека.
  Человек - тварь божья или частичка Бога? Вот что стало для меня сейчас основным вопросом. И я вовсе не занимался мудрствованием, я искал здесь для себя ориентиры, руководства к действию.
  Я не хотел больше быть жертвою, жертвоприношение в любом его виде вызывало во мне отныне лишь отвращение и резкий протест. Несмотря на то, что я стал маслом, маслом поверх воды (Пифагор) и мертвецом для этого мира (Августин), у меня не было ни малейшего желания закрыть собой какую-нибудь амбразуру. Наоборот, жажда жизни с тех пор, как я вышел из полумрака, начала определять все в моем сознании.
  Я поднимался с колен, я не хотел больше быть "коленокопытным", рабом, а уж тем паче - "венцом творения", и сам удивлялся той силе, энергии, стремления к действию, которые отныне переполняли меня.
  Однако вскоре, как и следовало ожидать, наступил отток. Вызван он был опустошением, которое слова Пророка произвели в моей личности - во мне образовался вакуум, который грозил взорвать меня, если я его срочно чем-нибудь не заполню.
  Но чем я мог наполнить его? Новой ложью? То, что поселилось в моей душе, требовало осмысления, а у меня, к сожалению, совершенно не было времени ждать".
  (Арсентий Сириус "Слово Пророка").
  
  "Как бы мы ни старались, в существующих представлениях Человека о Боге невозможно отделить языческое от духовного, одно только определение "раб божий" способно низвести нас не только до рабского, но даже до скотского, состояния, ибо понятия "рабство" и "Вера" несовместимы".
  Жертвоприношение до сих пор является важнейшим элементом не только Общества, Культа, но и одной из важнейших составляющих Личности (Либо ты приносишь жертвы сам, либо приносят в жертву тебя).
  Дикость, насилие, варварство не только не искореняются, а наоборот, насаждаются, все более становясь нормой жизни.
  Я уже не говорю о раздвоении. Люди говорят одно, а делают совсем другое: поступки их часто совершенно противоположны их высказываниям, а порой даже и намерениям. Никто не озабочен поиском Истины, а уж тем более - служением Ей. Люди тонут ежедневно и ежечасно в потоках лжи, низвергаемых на них и извергаемых ими самими.
  Но наряду с болью существо мое наполняется счастьем. Я не вижу отныне врагов вокруг себя. Совершенно чужие люди становятся мне вдруг близкими и понятными. Они пока еще чужие, но уже не чужды мне.
  Я отрываю глаза от страниц "Книги" и не устаю удивляться, как каждое слово, почерпнутое в ней, взрывает мое сознание, меняет мою личность, и очень надеюсь на то, что когда-нибудь, хоть немного, точно также оно изменит и окружающий меня мир".
  (Арсентий Сириус "Слово Пророка").
  
  ГЛАВА 4
  
  Я не успел, конечно. Меня охватило вдруг острейшее чувство одиночества, налицо были и все признаки надвигавшейся депрессии. Как следствие - работа над "Словом" почти полностью сошла на нет. Я понял - нельзя столько времени безнаказанно заниматься самоедством, пора хоть ненадолго выбраться из своей норы.
  Первое, что я попытался преодолеть в себе - страх разоблачения. В Европе разгуливало в то время столько нелегальных иммигрантов вообще без какой-либо видимости документов и что же им грозило при задержании? В худшем случае, высылка из страны. Но перед этим несколько месяцев бесплатного жилья, питания, их даже развлекали, учили языку страны пребывания, основам ее законодательства, давали деньги на карманные расходы. Сколько людей подобной дармовщинкой пользовались - просто не сосчитать. Что говорить обо мне при моих-то деньгах? Я мог нанять кучу адвокатов для проволочек, в очередной раз обзавестись новыми документами, изменить внешность, притвориться, что страдаю амнезией - потерей памяти. В общем - на голове ходить. Но я был предельно осторожен. Пожалуй, слишком осторожен и, осознав это, тотчас же из своего анахоретства бросился в другую крайность: искал общения, перемены мест, везде, где только мог их найти.
  Я бесцельно бродил по улицам города, о котором еще утром не имел ни малейшего представления, знакомился с совершенно незнакомыми людьми в кафе, барах, при осмотре достопримечательностей. Перемещался неустанно: из Бретани в Нормандию, из Прованса в Бургундию, всякий раз поражаясь, насколько разнообразна Франция, а ведь помимо нее было множество и других, не менее замечательных, стран.
  В бесконечных разговорах, где темы, мнения менялись как в калейдоскопе, общении с природой, которая буквально ошеломляла своей первозданностью и величием (с ума сойти, к примеру, как прекрасна та же Бретань (древняя Арморика): Канкаль, Динар, Сан-Мало, Прентиви, Киберон - я облазил там каждый уголок), я быстро забыл и об одиночестве, и о депрессии, даже творческий кризис исчез сам собой, повис легкой дымкой на горизонте.
  
   Чудеса противоречат не
  природе, а известной нам природе.
  Аврелий Августин
  
  Вот эти два рычага: отрицание сверхъестественного в чуде и открытие, как основной путь познания, как раз и довершили происходивший во мне процесс. Мой вакуум стал быстро заполняться, но я был поистине бездонной бочкой, ничто уже не в состоянии было меня вдребезги разнести.
  Как раз в это время я и получил весточку от человека, о котором уже успел забыть совершенно, отослав воспоминания о нем в самые глубокие кладовые своей памяти.
  
  ГЛАВА 5
  
  Я был не просто раздражен, я был в ярости. Действительно, более неподходящий момент для подобного звонка трудно было и представить, тем более, сейчас, когда я начал, наконец, выходить из тупика. Вот почему первой моей реакцией было наплевать на какие бы то ни было обязательства и обещания, и попросить Лилианну отложить на неопределенное время предполагавшийся ее визит. Затем я сумел все-таки взять себя в руки и даже изобразил в разговоре по телефону какое-то подобие любезности. В конце концов, она ведь сама предполагала возможность такой ситуации и пообещала не быть обузой. Что я терял? Пусть делает все, что ей заблагорассудится: попутешествует по стране, накупит себе каких-нибудь тряпок, сувениров, я никогда не был жмотом. Главное - не дать понять человеку, что он в тягость, поактерствовать даже, если понадобится. В конце концов, вся моя жизнь с некоторых пор стала сценой с постоянно открытым занавесом.
  Однако я, конечно же, себя переоценил. Одно дело болтать не пойми о чем где-нибудь за кружкой пива с совершенно незнакомым человеком и совсем другое - перспектива прожить бок о бок целый месяц с женщиной, которая прекрасно понимает не только твой родной язык, но любую шутку в нем, намек, отсыл, аллюзию.
  Мы встретились там же, где и расстались несколько месяцев назад - в Руасси, аэропорте Шарля де Голля. Лилианна сразу отметила резкую перемену в моем отношении к ее приезду, но была, как видно, подготовлена к ней. Она определенно ехала не просто за границу, а к человеку, к которому была неравнодушна. Все в ее внешности, одежде было продумано до мелочей. Настолько, конечно, насколько ей позволяли средства. И нужно было быть последним скотом, чтобы не оценить такое.
  
  Мне ничего не оставалось другого, как только смириться. Мы добрались до Парижа, поселились в скромном, но вполне уютном отеле, затем посидели немного в ресторане, где я перво-наперво попросил Лилю составить список мест, которые она желала бы посетить.
  - Понятно, - с усмешкой кивнула она, разделываясь с esturgeon a la broche - осетриной, жаренной на вертеле, так, как будто это было для нее самым обыденным делом. - Хотите отвязаться от меня? Вообще-то, мы договаривались, что я буду всего только вашей тенью, но если вам понадобится отослать меня куда-нибудь на день, на неделю, даже на месяц, что я наметила с вами провести, я не вправе возражать. Желательно только, чтобы вы не отослали меня обратно в Москву.
  Мое молчание было достаточно красноречиво.
  Утром, когда я проснулся, на столе меня ждал завтрак. Лилианна с утра сходила на рынок, на крохотной кухоньке в нашем номере заодно сварила и обед. Поприветствовав меня и обозвав "соней", она с самым будничным видом собрала мое грязное белье и отнесла в прачечную самообслуживания. В конце концов, исчезла и не появлялась до конца дня. Послонявшись по номеру, я все-таки достал свой планшет и через некоторое время забыл обо всем на свете. Не знаю, что нахлынуло на меня, но пальцы мои так и носились по клавишам, как будто бы мне и не принадлежали.
  Так продолжалось дня три, а затем я сам заскучал по своей гостье, которую практически не видел. Следы ее заботы были повсюду, но она так выстраивала свое время, что мы с ней практически не сталкивались. Я по натуре "жаворонок", "соня" - это совершенно не обо мне. Вот почему к обеду я обычно выдыхаюсь и, опустошенный, испытываю огромную потребность восполнить хотя бы частично то, что из себя излил. Так что Лилианна пришлась тут как нельзя более кстати. Однако я совершенно не ожидал того, каким необыкновенным стимулом будет для меня общение с человеком с моей родины, на родном языке, да еще с каким-то своим, недоступным для меня, видением того мира, в котором я уже больше полгода волею судьбы находился. Но дело было даже не в том, дело было в самой этой простой русской женщине.
  
  "Все мы родом из Мифа. Мифами живем (в них обретаемся), мифами же и питаемся. Именно так устроено человеческое сознание, и с этим уже ничего поделать невозможно.
  Но что же такое миф? Греза? Сказка? Выдумка?
  И то, и другое, и третье. То есть, не более, как попытка осмысления Истины.
  Если присмотреться, то всякий миф возникает из тайны, мечты, идеала. Ну а чем заканчивается? Вероятно, догадались уже: догмою. Большинство мифов как раз и преподносятся нам в виде готовых догм, составляющих основу нашего самосознания. ("Что такое религия? Мышление идеалами. Однако на практике она сплошь и рядом превращается в мышление догмами").
  Догма - страшное слово. Что ожидало того, кто решался когда-либо посягнуть на сложившиеся веками и даже тысячелетиями, основы основ? В лучшем случае, обвинение в еретичестве. В худшем, не просто изгнание, гонение, на кон ставились, да и до сих пор так, его свобода, а порой и сама жизнь.
  И все-таки, куда хуже бывало, когда люди замахивались на святое, крушили все, во что раньше безоговорочно верили, не противопоставляя этому ничего взамен.
  Где же в таком случае истина? И здесь, как всегда, как извечно - посередине. То есть, в проблемах, размышлениях, решениях. Завершаясь догмою, миф чаще всего становится ложью, и это печально, однако другого строительного материала у человека и человечества под рукой нет, да и не предвидится. Во всяком случае, в обозримом будущем.
  Невозможно здесь выдумать что-то новое - хотим мы или не хотим этого, но надо исходить из того, что весь мифологический свод уже нам явлен.
  Что же доступно тогда нашему сознанию, чем мы можем развиваться, продвигаться вперед? Только новыми догмами - идеалы на то и идеалы, что они неизменны.
  О чем, собственно, я? Да о чем угодно. Любую проблему можно рассмотреть под таким углом и убедиться, насколько она устарела.
  Пример новой догмы: Прамужчина и Праженщина едины, они составляют собой одно и то же понятие: Прачеловек. Для Бога они равны, для Природы тоже.
  Принимается, но важен путь: как, каким образом, мы пришли к подобному утверждению?
  Мы уже обсудили: все догмы в нашем сознании, а без них оно (и это мы тоже выяснили), просто несостоятельно, восходят к своим истокам. Так что, заводя разговор о новой догме, мы не можем возвести ее на пустом месте, а должны выстроить ее от начала и до конца, и, соответственно, в первую очередь определить, откуда она появилась.
  Конечно, у нас нет сомнений: Адам, Ева, Лилит - творение ума человеческого, а не действительно существовавшие личности. То есть, с точки зрения современного, свободного от устаревших представлений и предрассудков, человека - не более чем мифологические (читай: сказочные) персонажи. Однако персонажи, всегда наводившие, и до сих пор продолжающие наводить, на глубокие размышления. Как ни крути, они - часть истории, причем в куда большей степени, чем многие реальные ее герои: злодеи, обыватели, злопыхатели и иже с ними.
  Не будем рассуждать об Адаме, с ним все просто, но вот его женщины...
  Ева или Лилит, кто первичен, а кто вторичен из них - вопрос так не стоит. Первична - Лилит. Вторичными в данном случае можно считать лишь попытки извратить, очернить ее образ. Одна из таких попыток - прежняя, властвовавшая над умами человечества три тысячи лет догма: Праженщина - только Ева, кроме нее вообще никаких других вариантов не было, и быть не могло.
  Сказать, указать, приказать, конечно, можно что угодно, но как же глиняные таблички, пергаменты, папирусы, то бишь, исторические документы? С ними не поспоришь.
  Итак, что несомненно? Лилит была сотворена во всем равной Адаму, то есть из праха земли, грязь здесь - не что иное, как первая попытка все того же очернительства. Адам не пожелал равенства между ними (причины приводятся самые разные, начиная от той, кто из них должен был быть внизу (суккубусом), а кто наверху (инкубусом) для того, чтобы исполнять побойчее наказ Вседержителя "плодиться и размножаться", до куда более важного момента: кому из них в итоге, может даже после длительной борьбы, предстояло быть под пяткою (каблуков тогда еще не было) у другого.
  Чушь, конечно! Предположить, что они были совсем без мозгов, чтобы днями и годами заниматься любовью в одном и том же положении? Тоска, да и только! Ну а насчет пятки... что, спрашивается, было делить этой парочке в Раю, где всего было и так в преизбытке?
  Что еще? Лилит сбежала? Куда? Зачем? А главное, к кому? Других-то мужчин, ни в Раю, ни в Аду, а уж тем более на Земле, в тот момент не было.
  Адам пожаловался Богу, попросил замены. Бог хотел вернуть Лилит обратно (Куда, интересно? Обратно в прах или грязь?), но она не подчинилась.
  Бессилие Бога? Наверное, логичнее было бы предположить другое: люди не духи, они были из плоти и крови, небо на столь неимоверное количество человеческих особей просто не было рассчитано, рано или поздно оно должно было бы рухнуть на землю, так что куда проще было низвергнуть на землю самих людей.
  Далее: Лилит была слишком умна и, быть может, даже слишком добродетельна, чтобы прельстится уговорами змия, пришлось сотворить дурочку Еву, которая и на земле впоследствии должна была играть исключительно подчиненное положение (коли уж произошла из ребра своего мужа).
  Лилит же уготовано было в итоге отлететь в сонм демонов и обрести бессмертие (неплохой подарочек, редкий бы отказался от такого, ничего себе наказаньице!).
  Ну а дальше уже можно было измышлять что угодно - как говорится, папирус "все стерпит": соблазнение во сне мужчин, высасывание крови у младенцев, распутство с другими демонами, определения: "ночная ведьма", "ужас в ночи", и так до бесконечности: было бы на кого списать собственные, вполне земные, пороки.
  Что же касается истории, точнее - религиоведения, Лилит была и останется на веки вечные. Можно и так подумать: в ее неудачном соперничестве с Евой за сердце Адама мы имеем первый в истории человеческого рода развод.
  Что стало с ней дальше, мы не знаем, скорее всего, с помощью Божьей (а как иначе?), она повторно вышла замуж и (о бесплодии тогда никому, даже Богу, было неведомо) наплодила кучу прелестных розовощеких ребятишек.
  Напрашивается другой вопрос - была ли Ева? Не продукт ли она творчества жрецов, их собственная, не религиозная, а именно церковная, выдумка?
  Полагаю, что три тысячи лет - достаточный срок, чтобы считать этот вопрос чисто риторическим. Как и ее соперница, Ева была, есть и пребудет вечно.
  Хотя, если разобраться, истинная проблема гораздо сложнее. Мы понимаем, конечно, что Общество в то время, да и три тысячи лет после, не могло развиваться без идеологического, якобы определенного Высшим Законодателем как изначальный порядок вещей, закабаления Женщины, но вместе с тем, вправе ли мы и дальше позволять себе делать вид, что продолжаем обманываться на сей счет?
  Итак, в чем же суть новой догмы? Дух не имеет пола, плотью же своей и мужчина и женщина на равных подчиняются Природе, следовательно, они во всем равны. Их неравенство существует лишь в Обществе, но не само по себе, оно проецируется там имеющимися религиями и церквями, а следовательно, справедливость здесь можно и нужно, причем желательно в рекордно короткие сроки, восстановить".
  (Арсентий Сириус "Слово Пророка).
  
  Но это была теория, что же касается непосредственно Лилианны, не было никаких сомнений, что она не имела к Еве ни малейшего отношения. Видно было невооруженным взглядом, что она ничего не смыслила в феминизме, но ей и не нужно было за что-то бороться, чего-то добиваться: в отличие от подавляющего большинства других женщин, она со свободою родилась. Этот удивительный феномен я почувствовал в ней уже при первой нашей встрече, но только сейчас его осознал.
  Так пришла любовь, и все вокруг изменилось. Многое из того, что я не мог понять у Учителя, что никак не мог осознать в себе самом, теперь, благодаря нежданно-негаданно нахлынувшему чувству, стало вдруг простым и естественным, без слов объяснимым, органической частью моего существа. Ведь как я ни изощрялся раньше в своих поисках, какие усилия ни прилагал, происходило нечто странное: чем ближе я подбирался к себе истинному, тем дальше отдалялся от того мира, в котором жил. Он становился вдруг не просто чужим, но во многом даже и враждебным для меня. Постоянно возникали вопросы: что делать, как дальше жить? Как устраиваться в новом своем качестве в мире, который, в отличие от меня, не изменился ни на йоту?
  В разговоре с клерками я назвал гелекси nbsp;"Вечная Жизнь невозможна для всех...".
"людьми второй оболочки", но сам-то я был из плоти и крови. Как-то так получилось, что я забыл об этом, увлекся новыми идеями, слишком во многом стал жить неким неопределенным будущим. Которое уж точно было не мое - слишком было отдалено во времени от моих насущных проблем.
  Теперь, наконец, все встало на свои места.
  И я не мог предать себя, нас, решив осуществить нашу мечту хотя бы частично.
  
  
  ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
  
  ГЛАВА I
  
  
  Как тишина есть отсутствие всякого шума,
  нагота - отсутствие одежды, болезнь - отсут-
   ствие здоровья, а темнота - света, так и зло
  есть отсутствие добра, а не нечто, сущест-
   вующее само по себе.
  Аврелий Августин
  
  Средства борьбы со злом
  оказываются иногда хуже, чем самое зло.
  Публилий Сир
  
  Конечно же, я выбрал Египет. Что нового для себя я мог бы почерпнуть, скажем, в том же Израиле? Тысячелетние догмы, которые я сейчас с такой легкостью опровергал? Нет, меня интересовало совсем другое: поиск, неистовство мысли и главным образом, наверное, тот роковой и крайне любопытный для меня момент, когда этой мысли наступили на горло, приговорив мир к христианству и горделиво провозгласив: отныне мы знаем все, что нам только нужно знать.
  Впрочем, первое впечатление от родины пирамид и фараонов было для меня поистине шоковым. От великой цивилизации, когда-то на тысячелетие, как минимум, опередившей остальной мир, да и до сих пор во многом неразгаданной, мало что осталось.
  Страна никак не могла выйти из политического кризиса, находиться в ней было отнюдь не безопасно.
  Мы прилетели в Хургаду, и с первого же дня все пошло наперекосяк: нам не повезло с отелем, с окружением, лично меня раздражало вообще все вокруг. Первым моим поползновением было немедленно удрать отсюда. Однако стоило только удалиться на пару десятков километров на такси, как я понял: единственный выход - тут же вернуться обратно. Жара была невыносимой, антисанитария такая, что трудно себе и представить, машины, машины, машины и... никаких правил дорожного движения.
  Положение мое осложнялось еще и тем, что я был здесь не один, а в связке с незнакомым, в сущности, чуждым мне человеком. А оттого даже решение о том, чтобы сесть в первый попавшийся самолет и улететь отсюда куда угодно, хоть к чертовой матери, я не мог принять в одиночку.
  Два дня я просидел в номере, не в силах разрешить эту проблему. К счастью, Лилианна понимала мое положение и старалась, без крайней нужды, не досаждать мне. Больше всего меня поражало в ней чрезвычайно редкое для женщины качество: она умела быть незаметной.
  Сама она ориентировалась прекрасно в этом театре абсурда: приучилась говорить только по-английски: русская речь здесь сразу же вызывала повышенный ажиотаж - легкая добыча! На тебя набрасывались со всех сторон и старались всучить все, что только можно, а то и просто тянули и тянули руку: "Дай! Дай денег!"
  Никогда не таскала с собой сумочку: "Нет денег! Нет! Извините! Вы очень любезны! Я очень люблю Египет! Я в восторге от вашего обслуживания". Неустанно повторяла эти фразы, как попугай (попугаиха), мило всем улыбалась и вообще несла такую ахинею, что даже самые закоренелые попрошайки буквально шарахались от нее, как от зачумленной.
  Время - лучший подсказчик и, наконец, я потихоньку стал выбираться из тупика, который, как я понял, присутствовал лишь в моем воображении. Поразмыслив как следует, я пришел к выводу, что у меня есть только три варианта выхода:
  как я уже говорил, немедленно уехать, осознав свою ошибку;
  просто посвятить все время отдыху, проводя его на пляже у моря - здесь, под неусыпным надзором охранников, мы были надежно ограждены от всех неприятностей;
  наплевать на осторожность, быть самим собой, вычертить свой собственный маршрут и неукоснительно ему следовать, при необходимости разделяясь с Лилианной, затем, к вечеру, встречаясь и делясь впечатлениями.
  Конечно, я выбрал бы третий вариант, однако он напрочь исключал тот образ жизни, который я вел последние полгода, и в который успел вжиться до мозга костей. Главным правилом было - ни в коем случае ничем не выделяться, быть серенькой мышкой, таким, как та толпа, которая меня окружала. И у меня, как мне казалось, были все основания для того, чтобы так себя вести и впредь.
  А вот здесь, в Египте, неожиданно исчезли "параноидальные тополя" на "темных аллеях", сродни описанным Иваном Буниным, в моем сознании. Создавалось впечатление, что я никому вообще тут не нужен и не интересен. Вот почему я решил все-таки рискнуть, наплевав на осторожность.
  Теперь оставалось только придумать, как реализовать свое намерение. Что само по себе было не просто. Болтаться вдвоем по столь проблемной стране было, как я уже упоминал, и нерационально и небезопасно, однако и мысль о том, чтобы присоединиться к какой-нибудь туристической группе была для меня совершенно невыносима. Выбор был только один, и он с самого начала был сделан: индивидуальный тур. С тем мы и отправились с Лилианной в ближайшее туристическое агентство. Как я и предполагал, сначала был категорический отказ, даже возмущение. "О нет, сейчас такой наплыв туристов (где они, интересно?), при всем желании мы не можем вам подобную услугу предоставить!" Затем дело свелось, как всегда в подобных случаях, к деньгам, и тут же появились кандидатуры. Однако ни один (одна) из этих претендентов ни в малой мере не устраивали нас, тщетно туроператоры щелкали мышкой компьютера: нам нужен был человек, который не просто помогал бы нам отбиваться от местного, весьма навязчивого, сервиса, а, насколько это возможно, вообще отгородил бы нас от него.
  Наконец, я понял, что мои претензии нереальны и решил, что не остается ничего другого, как только продвигаться по намеченному маршруту одним, на собственный страх и риск. В этот момент как раз и появилась пани Гражина. Просто из одного турбюро, в котором мы уже безуспешно пытали счастья, нам позвонили и сказали, что есть как раз то, что нам нужно.
  С этого момента дальше все совершалось как по волшебству, никаких проблем у нас больше вообще не возникало. Даже когда что-то нас удивляло, все равно в итоге оказывалось, что так и только так все и должно было быть.
  Почему полячка? Да потому что Гражина знала в совершенстве русский язык, а уж коли экскурсии, то пусть они будут на достаточно высоком уровне, чтобы мы все понимали (я беспокоился больше за себя, нежели за Лилианну).
  Муж Гражины - Рамзес (имя наверняка не настоящее, но туристам нравилось, добавляло экзотики, мы против него тоже не возражали), являвшийся также шофером нашего шатра на колесах, брал на себя все переговоры с аборигенами, в случае необходимости охотно демонстрируя свою могучую фигуру и рост два с лишним метра.
  Мы ничего не понимали в том, что могло соединять этих людей: изящную, интеллигентную пани из Вроцлава, типичную католичку и свирепого на вид египтянина-копта. Однако они относились друг к другу с таким вниманием, с такой нежностью, что можно было просто истечь слюнями от зависти, если бы мы с Лилианной не находились на самом пике наших отношений.
  Наш микроавтобус был поистине маленькой крепостью, в которой присутствовал даже кондиционер (что могло быть важнее в стране, большую часть которой занимает пустыня?). Сиденья сзади раскладывались и, с помощью каких-то нехитрых приспособлений, превращались в две вполне сносные кровати, минибар, а с водой здесь по той же причине - пустыня, были очень большие проблемы. В ответ на наши ахи-охи Гражина сразу объяснила нам, что имеет дело только с достаточно богатыми туристами, в основном, немцами, и одно из качеств, за которые ее так уважают клиенты - она им экономит кучу денег. Не случайно, первым делом она поинтересовалась, сколько за нее запросило то злополучное турбюро, которое нам ее сосватало, а узнав сумму, тут же попросила мужа развернуть машину и устроила грандиозный скандал сидевшему в офисе менеджеру. Мы получили колоссальное удовольствие, слушая с разинутыми ртами ее виртуозную ругань на арабском и наблюдая очень смешной спектакль, но сами от этого не выиграли ни гроша, все досталось актерам (в решающий момент, откуда ни возьмись, появился гигант Рамзес и уставился на менеджера немигающим взглядом своих горящих, как два маленьких уголька, глаз), с таким рвением отстаивавшим свои интересы.
  С этого момента желания уехать, так ничего и не посмотрев, у меня больше не возникало, мы с Лилей, действительно, почувствовали себя под надежной защитой. А деньги... скупой платит и дважды, и трижды - столько, насколько глупость в нем сочетается с жадностью.
  Но, конечно, расслабляться нельзя было. Первым делом я согласовал с Гражиной маршрут, дав ей понять, что, хоть я и никогда не был в Египте, но турист бывалый и к поездке подготовился основательно. Гражина быстро поняла это, но свою дань уважения проявила несколько необычно: она тщательно расписала на планшете каждый день нашего маршрута, проставила везде цены, вывела итог, а затем подсчитала и общую сумму. Затем подала свое "произведение" нам с Лилианной. Лиля лишь развела руками, я же что-то вычеркнул, что-то дополнительно включил и вернул компьютер нашей очаровательной "пани". Она кивнула, добавила в импровизированный прайс- лист графу "непредвиденные расходы", затем вывела получившееся с планшета на бумагу и дала нам на руки распечатку вместе с массой буклетов и прочего рекламного мусора. Оставалось только молить Бога, чтобы все это не оказалось надувательством, а, и в самом деле, воплотилось в жизнь.
  - Потрясающе! - сказала Лилианна, когда мы уселись в креслах небольшого уютного номера на двоих, (Гражина первым делом переселила нас в другой отель), в банных халатах, разморенные после контрастного душа. - Теперь я верю, что ты, и в самом деле, бизнесмен. Это просто сказка по сравнению с тем, что я слышала от моих знакомых, которые здесь бывали. У некоторых из них тут были сплошные неурядицы, когда они пытались строить свой отдых индивидуально, у нас пока их совершенно нет. (Перед тем, как выйти из автобуса, Гражина нас предупредила, чтобы мы не брали никаких напитков из холодильника в номере (умопомрачительно дорого!), что пронести в отель напитки, купленные в другом месте, совершенно невозможно - охранники чуть ли не обыскивают постояльцев у входа, и вообще это не наша забота, все проблемы она берет на себя, мы будем всегда и везде обеспечены всем, чем нужно. Что не стоит гнаться за пятизвездочными отелями, иногда вполне достаточно и трех звезд, а вообще оптимальный вариант - это четыре звезды, ну и много всякой другой полезной ерунды. Поздновато немного, мы имели "счастье" в этом убедиться, взглянув на счет, когда выселялись из своего прежнего отеля. Принцип "все включено" оказался полным надувательством.
  Все складывалось настолько удачно, что в какой-то момент я задумался: а может, права Анюта: уж коли у меня такие способности вести дела, зачем мне вообще богословие? Но я быстро прогнал эти мысли. Хоть я и вычищал из себя в последнее время поганой метлой суеверия, зачем Бога гневить?
  
  ГЛАВА 2
  
  Луксор. "Город-дворец". Когда-то имя ему было Фивы, почти две тысячи лет он являлся одним из самых почитаемых чудес света, удивляя весь древний мир своей сказочной роскошью и уникальной архитектурой, пока его не разграбили и не разрушили ассирийцы еще в VII веке до н. э. Но кое-что все-таки осталось.
  Мы с Лилианной сразу договорились, как я и намечал, что будем осматривать достопримечательности врозь, вечером встречаясь и делясь впечатлениями. С тем мы и расстались: Анюта, не выпуская из рук знаменитый путеводитель Томаса Кука, загодя купленный еще во Франции ("En russe? Pourqua pas?" - "На русском? Почему бы и нет?" - франц.), о чем-то увлеченно разговаривала с Рамзесом, я, в свою очередь, с некоторым опасением ожидал, выдержит ли мой весьма и весьма своеобразный маршрут Гражина, но, в конце концов, решил не щадить очаровательную полячку: если сойдет с дистанции, я вполне смогу и без нее обойтись.
  Для начала я несколько раз пересек туда и обратно на катере Нил, перемещаясь поочередно то в Город мертвых, то в Город живых. Это был как контрастный душ под нещадно палившим солнцем, у меня сложилось впечатление, что в течение пары часов я прожил несколько перевоплощений.
  - Такое разделение: на город живых и город мертвых было очень характерно для городов Древнего Египта, - занудным экскурсоводческим голосом начала свою лекцию полячка, но я поспешил прервать ее.
  - Послушайте, пани Гражина, вынужден повториться: к сожалению, вам достался не совсем обычный турист, тем более что я к этому путешествию тщательно подготовился. Меня не интересует обзорность, но есть места, которые я хотел бы не просто посетить, а изучить. Так что я нисколько не обижусь на вас, если вы не будете бегать за мной вприпрыжку по этим камням, которые вам наверняка уже давно осточертели, а подождете в автобусе, либо присоединитесь к моей жене и Рамзесу.
  - Так Лилианна ваша жена? - спросила Гражина, больше не из интереса, а чтобы сбить меня с толку и выиграть немного времени для того, чтобы переоценить ситуацию.
  - Практически, да, - без зазрения совести тут же откликнулся я (врать, так напропалую), - гражданская, но мы решили в самом ближайшем времени оформить официально наши отношения. В принципе, можно считать, что это наше свадебное путешествие.
  Гражина чисто по-женски скривила губки: то есть слегка, ни на минуту не забывая о возможных грядущих морщинах.
  - Вы это только сейчас решили? Дело в том, что нам почему-то понравилось секретничать, или как это у них, русских, называется - шушукаться, с вашей... супругой, но она мне ничего подобного не поверяла.
  - Вы думаете, она мне откажет? - ничуть не смутившись, предпочел я ответить вопросом на вопрос.
  - О нет, конечно, - поспешила заретушировать свое излишнее любопытство Гражина. - Мы, женщины, вообще очень любим сюрпризы, когда они такие - приятные. Что же касается наших с вами отношений, то вы в чем-то задели мое профессиональное самолюбие. Я думаю, лучший выход в такой ситуации - несколько подкорректировать тот экскурсионный план, который мы выработали в самом начале. К примеру, там не было разделения на две группы. Сразу оговорюсь, никакие индивидуальные пожелания меня не пугают. Думаю, мы еще немного поелозим пальчиками на моем планшете сегодня вечером, и все вопросы без труда утрясем. Не исключено, что это будет стоить немного дороже, но... я не предвижу ничего невозможного. Здесь, в Египте, нет вопроса, который нельзя было бы решить. Если, конечно, есть деньги.
  О да, я понял. Вплоть до шведского или любого другого варианта - только плати. Я ухмыльнулся. "Ну, насчет секса - так зачем, спрашивается, для этого нужно было уезжать из Европы? А вот насчет всего остального, милая пани, вы поступили крайне опрометчиво, выдавая мне карт-бланш, я ведь тот еще дятел - все мозги выдолблю, буквально вымотаю своим занудством".
  - Что ж, мне не остается ничего другого, как только проверить, действительно ли вы такая волшебница? К примеру, я хотел бы приобрести какой-нибудь уникальный экземпляр "Книги мертвых". Не подделку, не новодел, а что-нибудь и в самом деле стоящее. Такое возможно?
  Не знаю, зачем мне пришло в голову такое пожелание. Не в моем положении было обременять себя какими-либо пожитками. В своих постоянных перемещениях я был похлеще любого цыгана: ни шатра, ни даже ложки мне не требовалось. Даже такие сугубо индивидуальные вещи, как зубную щетку или электробритву я в любой момент мог сменить. Подарить такой раритет Лилианне? Это означало бы окончательно расшифроваться, да и дарить что-либо подобное любимой женщине - для этого надо быть, по меньшей мере, шизофреником.
  - Я уже сказала: в Египте нет ничего невозможного, - между тем прервала мое затянувшееся молчание Гражина. В ее взгляде я неожиданно обнаружил столь жгучее женское любопытство, что даже вздрогнул. Ноздри буквально раздувались, как у породистой лошадки. Поистине, неисповедимы пути, которыми можно привлечь к себе внимание женщины (хороших кровей, разумеется). Я решил добить ее до конца.
  - Ну, уж если вы настолько любезны, я бы хотел пойти еще дальше в своих капризах: учитывая дороговизну, мне желательно было бы не покупать, а взять напрокат подобную книгу, то есть, лишь попользоваться ею. На период своего пребывания в Египте.
  Гражина подумала, наморщила лоб.
  - Ваше имя случайно не Крез? Такие причуды!
  - Нет, мое имя - Дэниел, как вы прекрасно знаете, Дэниель Харни, - ответил я, скромно потупив взгляд.
  - Дэниел Крейзи (сумасшедший - англ.) - тоже звучит неплохо, - Гражина была достойным противником, надолго сбить ее с толку, завести в тупик, было совершенно невозможно.
  - Однако к делу, - поспешил я перевести разговор на другую тему, опасаясь, что подобное пикирование может нас слишком далеко увести и, в который раз уже, направился к трапу катера.
  Гражина ухмыльнулась.
  - Знаете, я, пожалуй, воспользуюсь вашим послаблением - не буду болтаться и дальше с вами по волнам, а здесь, на западном берегу вас подожду. Как я поняла, вас почему-то тут, в Луксоре, а может, и вообще в Египте, интересует все замогильное, гробовое, так что там, в Городе живых, вы вряд ли надолго задержитесь.
  Она была совершенно права. Что больше всего меня поражало в бывшей жемчужине, несравненном чудо-граде Востока - кошмарная нищета. Сплошь ишаки, лошади - даже велосипеды выглядели на этом фоне экзотическим видом транспорта, что говорить об автомобилях! Так что немудрено, что уже через час я воссоединился с Гражиной.
  Не думаю, чтобы стоило здесь рассказывать о Карнаке, Долине фараонов - прочитать о них можно в любом справочнике, но, только увидев воочию, можно что-либо о них понять. Подведя итог, скажу лишь одно - день этот стал для меня, действительно, незабываемым. Не зря же гиды любят так часто повторять поговорку: "Кто не видел Луксора, тот не видел Египта".
  
  ГЛАВА 3
  
  Вечером мы встретились снова все четверо. Как и следовало ожидать, Лилианна не уставала восхищаться Долиной фараонов, особенно много она шутила об упавшей гигантской статуе Рамзеса II в Рамессеуме и обзывала нашего гида потомственным лежебокой, хотя тот не поленился и свозил ее за 30 км в Мединет-Хабу, где храм Рамзеса II был поменьше и в гораздо более приличном состоянии, и где статуя знаменитого фараона не лежала поверженной. "Тот для простых туристов, этот для знатоков!" - добродушно отшучивался копт, хотя насмешки Лилианны все же немного его задевали.
  Мы уже заканчивали ужин, только приступив к десерту, когда в дверь нашего микроавтобуса негромко постучали. Высокий худой старик зашел внутрь и долго разговаривал о чем-то с Гражиной. Рамзес в их разговор не вмешивался, но и не шутил больше с Лилей, лишь добродушно улыбался. И он, и Гражина выказывали Старику столько почтения, что я и сам им заинтересовался. Наконец, все трое повернулись ко мне. Я тоже поспешил, как мог, исполнить все необходимые телодвижения, означавшие крайнюю степень почтения. Старик долго смотрел на меня своим пронзительным взглядом, затем бережно достал из-под полы халата книгу в затейливом переплете, казалось, хранившую в себе всю толщу веков, которые она пролежала под бережным присмотром строгих жрецов.
  - Это вы хотели видеть? - спросил через Гражину Старик.
  - Да, - кивнул я.
  Я был поражен тому, как верно он угадал. Что меня совершенно не интересовали папирусные свитки, и хотя, действительно, нужна была инкунабула, но в традиционном, ближе к европейскому, оформлении, называемом среди специалистов кодексом. Фолиант был не из тех компактных, что печатаются в половину листа, а большим, рукописным, и в то же время не слишком старым. И был совершенно уникален, главным образом, благодаря искусству переплетчика и затейливым рисункам, которыми украсил свою филигранную работу переписчик. В каждом из них чувствовался свой особенный, непонятный стороннему человеку (мне в том числе), смысл.
  - Вас настолько интересует тема Смерти? - продолжал пристально разглядывать меня Старик.
  - Нет, скорее, тема Ухода и... Выхода днем, - уклончиво ответил я.
  - Почему же вы не захотели купить эту книгу в вечное пользование, а удовлетворились лишь тем, чтобы она помогала вам в вашем путешествии здесь? - задал Старик вопрос, который, как видно, больше всего интересовал его.
  Я улыбнулся. Слегка. Как совсем недавно Гражина. То есть, лишь уголками губ. Но не для того, чтобы предотвратить морщины, а чтобы подчеркнуть, насколько благоговейно мое отношение к предмету нашего разговора.
  - Насколько я понимаю, эта книга не может принадлежать обыкновенному человеку. Если бы я вдруг вознамерился ее приобрести, вы либо запросили бы с меня какую-нибудь совершенно фантастическую сумму, либо принесли мне не ее, а какой-нибудь другой, куда менее интересный, экземпляр, который оказался бы мне по карману. Проще говоря, чтобы обладать такой книгой, нужно в первую очередь стать ее хранителем, а для меня это слишком ответственная миссия.
  - Я понимаю, ваша миссия в другом, - согласно кивнул Старик.
  Каждую фразу нашего разговора мы сопровождали почтительными жестами рук и поклонами. Со стороны, вероятно, это выглядело крайне потешно.
  Внезапно Старик что-то сказал Гражине, та удивилась, но, тем не менее, выполнила его просьбу. Как я понял, ему почему-то нужно было, чтобы мы остались наедине.
  Как только дверь микроавтобуса захлопнулась, Старик склонился ко мне в самом благоговейном поклоне и, к моему невероятному удивлению, заговорил на чистейшем английском.
  - Мы долго ждали вашего прихода. Те, что сейчас со мною и те, что были до нас. На это ушли века. Я не смею спрашивать, но если сможете, ответьте: как близко вы подошли к Великой Тайне?
  Я грустно покачал головой.
  - Мне жаль огорчать вас, но мы лишь у ее порога.
  Старик задумался. Наконец, он произнес торжественно:
  - "Не умершим ты ушел; ты ушел живым" - есть много людей, которые знают эту мудрость, но среди них лишь единицы, кто правильно понимает ее смысл.
  Я кивнул:
  - Еще меньше людей знают и в состоянии осознать другую истину: "Плоть и Тело - не одно и то же".
  Мы оба вздохнули с сожалением (Отчего? Оттого, что Великая Тайна еще так далеко? Или оттого, что так коротко было наше общение наедине?), затем я открыл дверцу микроавтобуса, давая этим понять, что наш приватный разговор окончен.
  Мы пили чай и снова оживленно беседовали. Наш гость отдавал дань нашему гостеприимству, но мыслями был далеко. Пожалуй, он был единственным среди нас пятерых, включая меня, кому не казались странными мои чудачества, которых я в последнее время совершил немало. Он воспринимал их как должное, когда о них упоминалось, лишь иногда едва заметно одобрительно покачивал головой.
  В конце вечера наш ждал сюрприз: Старик выразил пожелание остаться в автобусе, чтобы не расставаться со своей книгой. Гражина, с милой улыбкой сообщив мне об этом, плюхнула в мою ладонь ключи от номера в отеле неподалеку, сказав: "Вам это нужнее". Конечно, можно было бы выпроводить в отель Старика, однако при всех своих достоинствах наша милая крепость на пять звезд никак не тянула.
  - Это была только игра! - так я ответил на немой вопрос Лилианны, почему Старик был столь почтителен со мной, и о чем мы разговаривали с ним наедине. - Спектакль, специально разыгранный для того, чтобы вытащить из дурачка побольше денег. Ты еще увидишь здесь немало таких хитрецов.
  Аню это объяснение вполне устроило. Главное было в том, что мы, хоть и изрядно устали, остались, наконец, в тот вечер одни.
  
  ГЛАВА 4
  
  Каюсь - грешен, при всей своей осторожности, рационализме, я частенько совершаю поступки, которые сам себе потом не в состоянии объяснить. Так было и на сей раз. Зачем мне понадобилась редчайшей красоты книга, которую я, при всем желании, без сторонней помощи не мог разгадать? Зачем мне нужно было выдвигать именно те условия, которые я поставил? Зачем я вел столь приватный и откровенный (слишком откровенный!) разговор с загадочным стариком? Не знаю. Не могу понять. Но мое пребывание в Египте сразу же приобрело какую-то необычайно яркую осознанность, стремительность, целеустремленность.
  "Плоть и Тело - не одно и то же". Ах, если бы я понимал все учение Ведомого Влекущего так, как сейчас понимал этот постулат! Невидимое тело как составная часть существа Человека, поднимающая его над границами Сознания. Я здесь определенно сворачивал на мистику, подтверждая тем, что таковая есть и в новом учении, которое я представлял. Однако это была уже совсем другая мистика, мистика Естества, мистика объективная, мистика грядущего Открытия, не имеющая ничего общего с выдумкой и ложью, попыткой объяснить незнанием непознанное и даже необъяснимое.
  
  "Не умершим ты уходишь; ты уходишь живым". Но куда? В некий, созданный воображением служителей самых разных культов, мир? Загробный мир? Мир теней? Лучший мир? То единственное, к чему стоит стремиться? Нет, ты просто уходишь, уходишь навсегда, и жизнь уносишь с собой, лишаясь ее, лишая ее себя. То, что принадлежало тебе, то, что могло бы остаться твоим, рассыплется в Бесконечности, рассыпается уже сейчас с каждым твоим шагом, и все только из-за того, что ты сам, твои предки и предки твоих предков однажды уверовали в "спасительную" ложь, ложь Спасения, не в силах осознать простейшую формулу, которая могла бы наделить если не нас, то, по крайней мере, наших потомков, бессмертием, однако разбилась о невежество поколений".
  
  ТЕНЬ
  
  Оглядываясь назад
  Перед уходом,
  Я вижу позади
  Лишь череду
  Утраченных возможностей.
  И тень,
  Которая крадется, отбирая
  Последнее из того,
  Что у меня осталось.
  
  Арсентий Сириус "Слово Пророка".
  
  Кто он, этот загадочный старик, столь неожиданно появившийся в моей жизни? Действительно, мистификатор, как я представил его Лилианне? Либо и в самом деле некто из бесчисленного множества служителей, хранителей, воителей культа Книги Выхода? Выхода днем. И значит, наряду с жрецами видимыми, следы, упоминания, воспоминания о которых удержала в своих кладовых история, были и другие - безвестные, сохранявшие уходившее или уже ушедшее в безвозвратное прошлое безмолвной отвагой, мистическим, буквально на уровне инстинкта, превосходящим все возможности понимания, поклонением? И значит, есть он, существует, не только природный, но и божественный инстинкт? Иначе, какой смысл в одном из самых великих постулатов, существовавших всегда, но озвученным лишь Ведомым Влекущим: "Каждый человек - мессия". Да, каждый человек - хранитель, каждый человек - служитель, каждый человек - воин, вот только каждый по-своему воплощает, присущее ему. Ибо каждый, да не все. Каждых может быть много, а могут быть и единицы.
  Мне не хотелось излишне утомлять Лилианну. Я отправил ее с Гражиной обратно в Хургаду, благо это было всего только в четырех часах езды, а сам остался в немыслимой жаре на краю пустыни. Надо сказать, что это устроило всех, даже Рамзес вздохнул с облегчением. Что говорить о Старике? Жару он переносил так, как будто ее вообще не существовало. Равным образом, как и кондиционер в номере нашего отеля.
  
  ГЛАВА 5
  
   Я очнулся и обнаружил себя там же, где был какое-то (по часам минут сорок, не больше) время назад: в бедуинской палатке, снаружи и изнутри обтянутой ковриками из верблюжьей и козьей шерсти, но только с трех сторон, на месте четвертой стены полыхал огромный костер. Мы все трое были в галабеях - обычной бедуинской одежде, проще говоря, то ли туниках, то ли балахонах белого цвета (хотя я мог бы выбрать и синий), закрывавших тело от шеи до пят.
   Старик о чем-то оживленно шептался со своим собеседником: высоким, подвижным, хорошо сохранившим себя, хотя и еще более старым, чем он, коптом, который порой бросал в мою стороны острые пронзительные взгляды. Наконец, копт почтительно попрощался с нами: сначала со Стариком, затем со мной, и тут же растворился в ночи.
   - Я, наверное, как-то неправильно вел себя? - пробормотал я смущенно. - Заснул совершенно не вовремя, пропустил такое красивое путешествие? Не обижайтесь на меня, просто день был не из легких, я очень устал.
   - Вы не спали, - Старик смотрел на меня озадаченно, не в силах удержать нейтральное, столь характерное для него, выражение лица.
   - Да, знаю, - кивнул я с досадой. - Я находился в трансе, но потом каким-то непостижимым образом все-таки выпал из него. Кстати, наверное, очень опасно то, что наше путешествие столь неожиданно прервалось, не исключено, что я теперь так навеки и останусь, пусть маленькой частичкой, в мрачном царстве Озириса. Жаль, мы ведь совсем недалеко уже находились от выхода. Я хорошо помню наше шествие к некрополю. Затем мы переместились на второй уровень, и там я вел себя вполне достойно и активно: набирался сил, возрождался к жизни, затем сражался с силами тьмы, перебрал в памяти всех своих врагов и расправился с каждым из них, покорял, преодолевал стихии, встававшие у меня на пути. Кстати, из всего этого могла бы получиться неплохая компьютерная игра, вас не коробит подобное мое утверждение?
   - Нисколько, - лицо Старика вновь вернуло себе прежнюю невозмутимость.
   - Никак не пойму, почему мне оказался не под силу третий уровень? Возраст, наверное. Любой подросток, достаточно поднаторевший в подобного рода виртуальных сражениях, одолел бы его без труда. А я застрял где-то у Ладьи Миллионов Лет, а потом с позором отлетел в тартарары. Что я сделал не так?
   Старик некоторое время задумчиво вглядывался в пламя костра, затем тряхнул головой и повернул ко мне свое сморщенное лицо. Только сейчас я осознал, под каким глубоким впечатлением от произошедшего он до сих пор находился.
   - Вы разминулись со своим проводником, - сухо ответил он.
   Я упрямо покачал головой.
   - Не верю. Как такое могло быть? Вы же сказали, что он Посвященный третьей степени?
   Старик молчал, не зная, что мне ответить.
   Меня вдруг озарило:
   - Понятно. Он испугался, не выдержал, сбежал. Оставив меня одного.
   - Да. Именно так. Но вы ведь вернулись. И без потерь.
   - Как без потерь? - разозлился я. - Я должен был выйти совсем в другом месте. Я прекрасно помню, чем заканчивается третий уровень - Загробным Судом. И был бы совсем не прочь узнать объективное мнение (мнение богов!) о своих прегрешениях. У меня ведь есть еще время что-то исправить из них, загладить, замолить. Кстати, о чем вы шептались. Или это тоже секрет?
   - Нет, просто Посвященный из посвященных много расспрашивал меня о вас, ну а конкретно он сказал только одну фразу: "Другое царство".
   - "Другое царство"? Что за царство, почему другое? - недоуменно спросил я.
   - А сами вы не могли бы ответить на этот вопрос?
   Я все еще не вышел полностьnbsp;ю из транса, Старику пришлось коснуться меня рукой. Тут мой ум обрел, наконец, долгожданную ясность.
   - Понятно. Все-таки испугался старик. Соблазна сойти с привычного пути и последовать за мной. Выходит, я тоже Посвященный? Но какой же степени? Да, я легко могу войти в небытие и столь же просто выйти из него (первая степень), я могу делать это столько раз, сколько захочу (уже вторая!) и даже...
   - ...можете водить желающих туда на экскурсию, - рассмеялся Старик. - Все, что вам сталось для этого: освоить азы гипноза.
   - Вчерашний день! - пренебрежительно махнул рукой я. - Зачем совершать над человеком насилие, даже с его согласия, когда можно легко сыграть на его любопытстве? Я же говорил вам: компьютерная игра. Хоть для детей (адаптированная), хоть для взрослых. Такое путешествие уже никогда не выветрится в памяти. Кстати, какая степень посвящения у вас? Или это секрет?
   Старик скривил губы.
   - Ну, какой секрет? Но вас это может удивить - всего лишь вторая.
   - Да, я удивлен, не скрою. Но почему же не третья?
   - Будем считать, что я слишком честолюбив, и должность экскурсовода меня никогда не прельщала. Хотя Посвященные третьей степени пользуются огромным уважением среди нас, и мы охраняем их как зеницу ока. Кстати, и в деньгах содержание их обходится нам недешево.
   - Вы постоянно говорите "нам". Все-таки, кто вы?
   Старик поколебался немного, стоит ли быть со мной настолько откровенным, ведь, в сущности, наше знакомство было шапочным, и я вполне мог оказаться совсем не тем, за кого себя выдавал.
   - Мы просто жрецы. Когда нашу страну поработили римляне, мы не только продолжали оставаться большой силой, но культ наших богов, особенно Изиды, успешно соперничал даже в самом Вечном городе с их традиционными богами. Однако уже при христианах нам пришлось нелегко: и нас и наши святыни они безжалостно истребляли. Вот тогда нам и пришлось уйти не просто в тень, как сейчас, а даже в подполье. Затем гонения сосредоточились на коптах-монофизитах, но все равно нам слаще не стало. Приход ислама мы встретили, как вам ни покажется это странным, как избавление, однако на поверхность все равно не стали выходить. Зачем? У нас и так достаточно было, есть и пребудет власти. Как вы помните, наверное, мы в свое время были даже богаче фараонов. Кое-что из этих богатств нам удалось сохранить. Но мы их не просто сохраняем, а приумножаем. Многое изменилось: в нас нет больше агрессии, основным делом нашей жизни стали охрана, защита. Памяти о нашей истории, наших богах. Мы везде там, где можем реально влиять на события именно с этой точки зрения, политика сама по себе нас совершенно не интересует. И тут мы используем любые возможности: туризм, Интернет, образование, историческую науку, редкие книги. Вот вы упомянули слово: компьютерная игра. Что ж, прекрасная идея! Мы обязательно ею воспользуемся, с вашего или без вашего позволения. Но я наверняка утомил уже вас своим многословием, я знаю - вас больше всего интересует направление, в которое мы вкладывали всегда и вкладываем до сих пор большую часть наших сил и средств: инобытие. И здесь я, прежде всего, хотел бы получить информацию от вас. Во-первых, что такое Другое Царство?
   Что мне оставалось? Опять врать. Что делать, если больше за душой у меня никогда ничего иного не было?
   - Другое царство... - пробормотал я с самым глубокомысленным видом, словно готовясь открыть своему собеседнику самую главную тайну Вселенной. - Если вы Посвященный, то прекрасно знаете правило: о таких значительных вещах, как, к примеру, инобытие, нельзя говорить прямо, нужно применять иносказание, которое в свою очередь приводит нас по цепочке к иномышлению и инопониманию. Так что Другое царство (возможно, я разочарую вас), это всего лишь другое измерение того мира, в котором мы с вами сейчас обитаем. Просто он очень заужен в нашем сознании, но его можно расширить. За счет того Царства, о котором вы только что говорили и даже обозначили его более чем конкретно: инобытие. Начнем с того, что инобытие Бытию не противоречит, оно лишь часть его, недоступная, либо непонятная современному (да и не обязательно современному), человеку. Если мы забываем что-то, утраченное тотчас отлетает в эту загадочную, и в то же время простую как дважды два, сферу. Если мы хотим жить дольше, богаче, счастливее, насыщенней, мы можем сделать это, только отодвинув границы Царства мертвых и увеличив тем пределы Царства живых. Ну а коли препятствие здесь только в тленности нашей плоти, преодолеем же его, буквально растопчем. Ваше учение о семи оболочках человека прекрасно, но что оно дает сейчас нам, обыкновенным смертным? Мой Учитель, Ведомый Влекущий, не заглядывает так далеко, он говорит лишь о второй оболочке - Теле, но эта оболочка может продлить жизнь любого человека в разы. Да, конечно, ваши представления об инобытии бесконечно превосходят представления о нем любых других религий, но вы должны сознавать, что и они, как и вообще все ваши святыни, боги, отныне не больше, чем история. А посему - Другое царство и новые, другие, Посвященные в нем.
   Старик долго молчал, пытаясь осмыслить, им услышанное. Я не мешал ему. Наконец, он склонился в почтительном поклоне:
   - Уже поздно, нам надо выспаться. Надеюсь, завтра мы продолжим наше путешествие? Какие места еще вы хотели бы посетить?
   Я усмехнулся.
   - Об этом я буду знать только завтра. Простите, если я вдруг чем-то обидел вас.
   - Нет, нет, - поспешил успокоить меня Старик. - Вы были весьма и весьма тактичны и, конечно же, ничем меня не обидели. Я ведь сам спросил вас.
   "На свою шею", - подумал я, но постарался ничем не выдать на лице своих мыслей.
   Между тем Старик свернулся калачиком, и тут же уснул.
   Боже мой, наконец-то! Я с неимоверным трудом, уже который час, боролся с наваливавшимся на меня оцепенением. Однако спать в палатке мне не хотелось, я взял пару ковриков с пола и улегся прямо под открытым небом, недалеко от входа, не слишком близко к костру, но, в то же время, стараясь не слишком от него отдаляться.
  
   Лучше бы я воздержался от этого. Вид южного неба, буквально нашпигованного звездами, совершенно ошеломил меня. Спать сразу расхотелось. Я перебирал в памяти события подходившего к концу дня и никак не мог понять, чем я так разочаровал в себе двух моих друзей-коптов. Верил ли я в их откровения? Конечно, верил, почему же они не верили мне?
   С утра мы долго и сосредоточенно рассматривали картинки в столь заинтересовавшей меня книге. Старик терпеливо содержание каждой из них мне пояснял. Затем я выразил желание побывать в Хенобоскионе, и мы поехали в современную деревушку Наг-Хаммади. Конечно, ничего особенного, радующего глаз (Хенобоскион в переводе с греческого означает - "радость очей"), я там не увидел: все ту же пыль, серость и нищету, что и практически везде на пути моего следования. Но для меня крайне важно было своими глазами увидеть то место, где была обнаружена самая большая коллекция новозаветных апокрифов (в переводе с греческого - тайный, секретный) - раннехристианских писаний, которые Церковь в большинстве своем считает не "боговдохновенными", и даже "отреченными", не включая их в так называемый, обязательный для каждого верующего, канон.
  Восемь безграмотных крестьян (уж наверняка в коптском языке ни уха, ни рыла не смысливших), в поисках природных удобрений для своих земель, наткнулись на огромный каменный кувшин, содержавший целую библиотеку какой-то неизвестной христианской общины (13 папирусных кодексов, разместивших на своих страницах 49 (без учета вариантов - 42) в большинстве своем совершенно неизвестных науке трактатов, в том числе даже три евангелия: Истины, Филиппа и Фомы). Эти рукописи впоследствии продавались и перепродавались, даже использовались на растопку печи, пока не были объявлены, в конце концов, национальным достоянием правительством Египта и не осели прочно в шкафах библиотеки Коптского музея в Каире. Ученому миру они дали колоссальный материал для размышлений, остается только порадоваться, что они были найдены не три-четыре века, а всего лишь 65 лет тому назад, иначе вряд ли кто-нибудь когда-нибудь хоть что-то узнал о них. Я отлично помню, какое сильное впечатление произвело на меня самого в свое время Евангелие от Фомы, готов цитировать его до бесконечности.
  Еще мне очень хотелось поговорить о фараоне Эхнатоне, однако отношение Старика было настолько негативным к этой личности, что наш разговор о ней быстро сошел на нет.
   Пожалуй, я переоценил себя: в какой-то момент возбуждение сменилось вдруг крайней усталостью. Сон мой был настолько глубок и крепок, что я даже не могу припомнить в своей жизни ни одной ночи, когда бы я так глубоко и крепко спал.
  
  ГЛАВА 6
  
  - Так, и где же здесь пирамиды? - услышал я вдруг фразу, которая буквально потрясла меня своей наивностью. Я даже не знал, что мне делать: расхохотаться, покрутить пальцем у виска или сделать вид, что я по достоинству оценил удачную шутку.
  К счастью, Лилианна в этом плане оказалась гораздо дружелюбнее, великодушнее.
  - Извините, Элен, но здесь нет пирамид. До пирамид еще ехать и ехать, они под Каиром, - благожелательно улыбнулась она полной американке в вызывающе коротких шортах и футболке с немыслимым вырезом.
  - Ну, конечно, эти древние египтяне как всегда все перепутали. Думаю, и они не чужды были склерозу. Или точнее, склероз был не чужд им, - поспешил прийти на выручку жене, сверкая безупречными зубами, типичный "янки" в широкополой соломенной шляпе. И тут же протянул мне руку для знакомства: - Я Питер Рескин, а это моя вторая половина - Элен, Элен Рескин. У нее удивительно развито чувство юмора. Даже нашего пса перед отъездом она ухитрилась переименовать из Джокера в Джосера. Ну а теперь собирается стилизовать под пирамиду его будку. Я подозреваю, что Элли как раз и приехала сюда главным образом для того, чтобы сделать соответствующие эскизы. Просто сгорает от нетерпения.
  Где-то я читал, что дежурные улыбки, показная доброжелательность очень вредно отражаются на состоянии нервной системы. Проводились какие-то специальные исследования среди обслуживающего персонала, но не исключено, что это обыкновенная газетная брехня. Я всегда предпочитал быть тем, кто я есть, тем более что в России времен социализма мало кто мог похвастаться идеальными зубами. И сейчас не корчил гримас, вел себя так же естественно, как обычно.
  - Кстати, ваша жена много нам рассказывала о вас. В частности, о том, что вы определенно засиделись в Луксоре. Если вы, наконец, закончили здесь свои изыскания и решили двигаться дальше, мы могли бы с большим удовольствием составить вам компанию. Как я уже понял, маршрут у нас приблизительно одинаков: справа - море, слева - пустыня, сзади - юг, впереди - север, особо не разбежишься. Одна беда: днем либо море, либо экскурсии, и это, без сомнения, фантастика, но по вечерам здесь определенно бывает скучновато. Почему бы нам в этом не объединиться? Есть такое утверждение, что там, где у двоих сводит челюсти от скуки, четверо вполне могут помирать от хохота. Чепуха, конечно, но кто-то, опять же не помню кто, сказал, что парадокс - кратчайший путь к истине.
  Я молча кивнул, что вовсе не означало согласия на сделанное великодушное предложение, вообще не означало ничего.
  - Мы просто подвезли их, - поспешила извиниться Гражина, подойдя ко мне ближе. - Эти двое со всем своим скарбом голосовали на дороге, не обращая никакого внимания на проносившиеся мимо такси. Автостоп в Египте! Полный дурдом!
  Лилианна поняла, что теперь ее очередь извиняться и бросилась мне на шею.
  - Милый, это я во всем виновата. Так соскучилась там, в Хургаде. Но зато набралась сил. Теперь готова с утра до вечера беседовать с тобой на, б-р-р-р, любые кладбищенские темы.
  Гражина оперлась подбородком о ее плечо и мило прощебетала:
  - Да и мне давно пора возвращаться к своим обязанностям. Иначе я совершенно потеряю квалификацию. Какова программа на завтра?
  - Хотелось бы посетить Тель-аль-Амарну, - скромно потупил взор я.
  - А, ну это уж совсем рядом, - в своей обычной благодушной манере осклабился Рамзес, медленно, но верно оттирая своим могучим торсом нас подальше от назойливых американцев.
  - Тогда бай-бай, - высунулся из-за его спины как кукольный персонаж и помахал нам ручкой Питер, - мы как раз завтра тоже туда собираемся.
  Элен в свою очередь одарила нас самой обворожительной из арсенала своих улыбок, не упустив возможность щелкнуть несколько раз всю честную компанию своим фотоаппаратом. Хорошо же, наверное, мы там смотрелись с разинутыми ртами!
  - Господи, как они мне надоели! Уж как только мы ни отбрыкивались, какие доводы ни приводили - только Рамзес устоял, они все равно нас подпоили, - с облегчением вздохнула после их ухода Лиля. - Нет, я так больше не выдержу. Думаю, Гражина тоже. Может, как-нибудь переиграем маршрут на завтра? Всего только что-либо поменяем в нем своими местами? Как известно, от перемены мест слагаемых... Иначе от них ведь не отделаешься!
  - Пусть только попробуют! - весело чмокнул я в щечку свою ненаглядную, по которой тоже успел изрядно соскучиться. Рамзес напустит на них всех местных калик перехожих, бомжей, торговцев, представив им эту злополучную парочку как переодетых гарун-аль-рашидов от благотворительности. И будет такое проделывать в каждом городе. Ручаюсь, после этого им небо с овчинку покажется.
  - Боже, храни Америку! Вас, бедных туристов, и конечно, нас, гидов, - перекрестилась Гражина. - Да и вообще весь мир от таких идиотов!
  Однако все принятые нами меры предосторожности оказались тщетными. Едва только мы закончили ужинать и собрались уйти в отель, как в дверь микроавтобуса постучали. Это был Питер Рескин с супругой. С бутылкой "Белой лошади" в руках.
  - Привет! Всем добрый вечер, - снова, в который раз уже, одарил нас своей лучезарной улыбкой неугомонный "ковбой". - Мы к вам верхом, два заплутавших странника-всадника. Просто нам стало жаль, что такое замечательное знакомство могло бы не продолжиться. Надеемся, вы не все здесь подъели и хоть какая-нибудь закуска у вас найдется?
  Гражина и Рамзес отнеслись к появлению неожиданных гостей не слишком благожелательно и решили, что им совершенно не обязательно присутствовать при нашей попойке. Гражина перед уходом еще раз уточнила, не передумали ли мы насчет завтрашней программы, я в ответ скорчил гримасу, как от нестерпимой зубной боли.
  - Да, как у вас говорят, - усмехнулась пани из Вроцлава, - незваный гость хуже татарина.
  - Ей-богу, - нашел я в себе последние силы пошутить, - при таком выборе при всей своей закомплексованности, я предпочел бы шведский вариант.
  - Поздно. Вы его упустили, - со своим милым акцентом поддержала мои потуги очаровательная полячка. - Сейчас вам будет вариант "американский". Всю ночь в седле до белой горячки. Или как там еще у вас говорят: до белых чертей.
  Не знаю, как мы так зазевались, но драгоценная наша книга каким-то непостижимым образом оказалась вдруг в руках Рескина. Он тут же с интересом принялся ее рассматривать. Старик первым опомнился и кинулся на защиту своей собственности с намерением книгу отобрать, но я сделал ему знак не привлекать к уже свершившемуся факту излишнего внимания.
  - Извини, Питер, это не мое, - пробормотал я и указал на хозяина.
  Старик молча ждал, чем закончится дело, склонив голову. Ручаюсь, американец не мог не почувствовать повисшее в воздухе напряжение. Даже Рамзес с Гражиной задержались на пороге.
  - Ясно, - кивнул Рескин, то ли не заметив нашей реакции, то ли старательно делая вид, что ничего из происходящего не понимает. - Интересная книжуленция! How much? Сколько стоит?
  - Очень дорого! Миллион долларов! Мне уж точно не по карману, - попытался отшутиться я.
  - О, за такие деньги я мог бы купить Библиотеку Конгресса, - рассмеялся Рескин и тут же потерял (либо сделал вид, что потерял) к Старику и его сокровищу всякий интерес.
  Мы все вздохнули с облегчением. На сей раз Старик, Гражина и Рамзес отправились в отель, а мы вчетвером остались в микроавтобусе.
  - Ладно, так поскакали или нет? - с радостным нетерпением загоготал Рескин. - Или вы так и будете киснуть? Можете не опасаться, наша "лошадка" к местным подделкам не имеет никакого отношения, она аж из самого Нью-Йорка. Кстати, вы бывали в Нью-Йорке?
  Мы признались, что нет еще, но не прочь были бы как-нибудь, при оказии, включить его в свою культурную программу.
  - Кстати, где это?
  - Совсем рядом, - расхохотался Питер, видя, что мы вновь ожили для шуток, и сразу почувствовав себя в родной стихии.
  У меня не было никакого желания напиваться, у Лилианны тоже, но натиск был слишком велик. Лишь глубоко за полночь нам с трудом удалось отделаться от своих новых знакомых. Ну а дальше... Гражина не солгала, мы, действительно, скакали аж до самого утра, хоть и уже вдвоем, но все на той же лошадке. Не было никакой возможности с нее соскочить.
  
  ГЛАВА 7
  
  Мои чудачества продолжались. Гражина и Рамзес хорошо знали, что их ожидает, а вот Лилианна была совершенно ошеломлена видом, открывшимся ей после нашего подъема к тому, что осталось от некогда величественнейшего города Ахетатона (горизонт Атона), недолгой столицы великого царства, превосходившей своей красотой даже несравненные Фивы. Лишь мы со Стариком замерли в восхищении, восстанавливая деталь за деталью былое величие здешних мест силой своего воображения. Великолепные дворцы, храмы, сады, словно по волшебству явившиеся на пустом месте всего только за восемь лет. Четыреста золоченых алтарей "Солнечному Богу".
  
   Как разнообразны деянья твои.
   Они таинственны в глазах людей.
   О, единственный, несравненный, всемогущий бог,
   Ты создал землю в одиночестве,
   Как пожелало твое сердце.
   (Перевод Д. Воронина).
  
  Тихо шептал я слова "великого гимна" фараона Эхнатона "единому и единственному" богу Атону, поражаясь тому, насколько в этом месте они звучат совершенно по-другому.
  
   Все твари мира находятся в твоих руках,
   Они такие же, какими ты их создал.
   С твоим восходом они живут.
   С твоим заходом они умирают.
   (Перевод Д. Воронина).
  
  Неохотно продолжил за мной Старик. Просто для того, чтобы лишний раз продемонстрировать мне свою эрудированность.
  - Вы уверены, что никогда не измените своего отношения к этой
  выдающейся личности? - насмешливо спросил я.
   - Нет, - твердо ответил египтянин.
  Я задумался.
   - Было бы странным, если бы среди ваших сокровищ не оказалось редкостных, а может, даже и вообще неизвестных, документов той эпохи. Я спрашиваю просто из любопытства, поскольку прекрасно понимаю, что за такой короткий срок - шестнадцать лет, невозможно создать сколько-нибудь ценное религиозное учение. Так я прав?
  Старик не колебался ни секунды.
  - Да, разумеется. Я же с самого начала вам сказал: только бизнес, ничего личного. Основной принцип его с веками не претерпел изменений: каждый сам решает, каким именно направлением ему заниматься, но любую, даже самую редкостную книгу, если в том есть соображения выгоды, он должен от сердца оторвать. Что же касается вашего остроумнейшего вопроса, то так и быть, не стану посылать навстречу ему столь же лукавый, то есть, обтекаемый, ничего не говорящий, ответ. Среди тех жрецов, которые подчинились новым веяниям было немало талантливейших людей, в особенности Мераби, который принял его с восторгом и которому Аменхотеп IV даже передал через какое-то время свои полномочия Верховного Жреца Атона. Естественно, они надеялись на то, что прошлое никогда не вернется, и разрабатывали новое учение с большим фанатизмом. В чем-то они продвинулись, однако временной промежуток, как вы справедливо заметили, был слишком мал. Только в этом была проблема. Хотя, конечно, у них были предтечи, в изощренных умах которых крамола давно втайне зрела.
   - Да, я знаю, - поспешил я тоже проявить свою осведомленность. - К сожалению, вот этот очень важный момент многими исследователями упускается, а ведь культ "единственного, несравненного, всемогущего бога" стартовал не с пустого места, он долго и тщательно готовился. Процесс начался еще при Тутмосе IV, деде Эхнатона, но в полную силу раскрылся при его отце, Аменхотепе III, и уж там, за тридцать восемь лет, у тех, кто жаждал перемен, как раз было время, чтобы вволю поработать над новыми постулатами. Момент был как нельзя более благоприятным: Фиванская коллегия жрецов, оплот культа бога Амона-Ра, взяла в свои руки слишком большую власть, она пыталась, и временами довольно успешно, даже диктовать свою волю фараонам. Это и вынудило Аменхотепа III искать ей какой-то противовес, который он и нашел в новом культе. Ну а дальше... дальше он пошел даже на то, что не допустил фиванских жрецов к светской власти, поставив на освободившуюся и принадлежавшую Верховному жрецу по праву должность визиря своего, послушного, человека.
  Старик поморщился.
  - В принципе вы все изложили верно, но не упомянули о главном, либо попросту не учли его. То учение, которое было разработано под негласным покровительством Аменхотепа III и его жены Ти, да-да, ее роль очень велика в этой истории, было принято и возведено на пьедестал Эхнатоном не просто в выхолощенном, кастрированном виде, оно было во многом просто извращено. Не стану возражать: как вы справедливо изволили заметить, интерес к этому мальчишке-эпилептику сейчас во всем современном мире огромен, и будет дальше только расти, но в сути своей он не только вероотступник, но еще и предатель, ради своей личной шкурной грядущей славы пожертвовавший благополучием целой державы, самой великой на тот момент в мире.
  - И что же стало с ними потом, с этими жрецами, - стараясь не слишком показывать свой интерес к заданному вопросу, спросил я. - Какова была их участь?
  Старик пожал плечами.
  - Ах, вы о них, атоновых псах! Как я понимаю, вас интересует конкретно: удалось ли кому-нибудь из них спастись? Да, конечно. Но очень немногим. Большинство из них умерло под пытками в невообразимых мучениях, но остались и здесь упрямцы. Мы преследовали и истребляли их потом веками, из поколения в поколение. До тех пор, пока преследование это не утратило всякий смысл. Тогда мы поставили им условие: они входят в наше объединение, принимая весь свод правил, которые мы издавна установили, с правом занять свою, особую нишу в нашем бизнесе. Сначала дело у них не пошло: планку они такую установили за свои свитки, что на моей памяти практически ничего из них не было продано. Но они много находят такого, что непосредственно для нас представляет интерес и перепродают нам. Я уже говорил: если учесть, в каких бедных странах мы обитаем, никто из нас не нищенствует, каждый по-своему, но мы все процветаем. Что еще вам сказать? Если вы интересуетесь документами той эпохи, они вам точно не по карману. Но у меня есть для вас очень хорошее предложение. И даже не одно, а целых два.
  Я довольно холодно прореагировал на его слова.
  - Интересно. И в чем же они заключаются?
  Старик хитро усмехнулся.
  - Во-первых, вы могли бы быть по совместительству одним из наших торговых агентов. Как я уже говорил, мы хорошо платим за редкие книги по интересующим нас вопросам. Где вы их раздобудете: в Париже, в Риме, в Тегеране - нам безразлично. Во-вторых, вы много говорили о том новом Царстве, которое грядет, и я понял, что речь идет о чем-то, действительно, значительном. Мы могли бы купить у вас любые рукописи по этому вопросу. Повторяю: именно рукописи, а не факсимиле.
  Я не раздумывал ни секунды.
  - Принимается. Оба предложения. Я не настолько богат, чтобы упустить хоть какую-то возможность заработать. Если, конечно, вы и в самом деле в состоянии мне хорошо заплатить.
  - Достаточно хорошо, уверяю вас. Если хотите, мы можем договориться сразу сейчас, конкретно.
  Я кивнул:
  - Очень хочу.
  - Что вы можете предложить?
  - В первую очередь все-таки факсимиле. С рукописи того человека, который по своей значимости бесконечно превосходит меня самого. С моими пометками и комментариями (на сей раз от руки, моей руки) прямо на тексте. Ну а еще три свои книги, но мне нужно время, чтобы изготовить их копии в виде манускриптов. Что бы это, действительно, была hand made - ручная работа.
  - Сколько вам понадобится для этого времени?
  - Чуть больше года.
  - Хорошо, - кивнул Старик, - оставьте свои координаты, мы с вами свяжемся и договоримся точно.
  Мы старались держаться не слишком в стороне, и в то же время, не соприкасаясь с другими туристами, которых, здесь, как ни странно, хватало. Гражина и Лилианна давно уже спустились к автобусу, Рамзес из него, по всей видимости, и не выходил.
  Улучив момент, Старик неожиданно повернулся ко мне и стал вплотную, так что наши головы совсем сблизились. Тет-а-тет, как говорят французы, "голова к голове":
  - Есть и еще одно предложение, третье, но оно больше вам, а не нам интересно. Не догадываетесь, в чем дело?
  Меня вдруг осенило. Наконец-то включились мои мозги.
  - Стать Хранителем?
  - Да, стать одним из нас. У вас будет свой сегмент рынка, то есть, специализация, свои люди, которых вы сами себе и подберете. Я уже не говорю о возможности передать со временем надежное, доходное дело своим детям. При всем при том вам совершенно не обязательно будет, закутавшись в бурнус, сидеть здесь, в пустыне, вы можете выбрать местом обитания любую страну мира. Наш бизнес таков, что в любой точке земного шара вы можете покупать, и в любой точке продавать. Единственное условие - невозможно быть Хранителем по совместительству, эта миссия как минимум на всю оставшуюся жизнь и даже на жизнь многих поколений.
  Я покачал головой. Соблазн был слишком велик, но я не из тех, кто способен обольщаться химерами. Или дать обольстить себя.
  - Это второе по степени заманчивости предложение из тех, которые я получал когда-либо в своей жизни, - горько сказал я. - Но вы не представляете себе, насколько плотно меня опекают и, соответственно, насколько опасно для вас со мной соприкасаться.
  Старик презрительно фыркнул. nbsp; - Нет, нет, - поспешил успокоить меня Старик. - Вы были весьма и весьма тактичны и, конечно же, ничем меня не обидели. Я ведь сам спросил вас.
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
nbsp;- А, ну это уж совсем рядом, - в своей обычной благодушной манере осклабился Рамзес, медленно, но верно оттирая своим могучим торсом нас подальше от назойливых американцев.
&
&
&
&
&
 
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&<
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
  - Сколько тысячелетий прошло, а мы живы. И всегда процветали. Вы просто не сознаете наших возможностей, нашей власти. Если вы еще не поняли, то знайте, нет ничего на свете сильнее власти жрецов. Да, мы "слуги" (а именно так, как вам должно быть известно, переводится это слово), но слуги не людей - мы слуги Божьи. Если вы вдруг когда-нибудь решитесь и станете одним из нас, вы сразу сделаетесь невидимкой: неуязвимым, неподвластным, недостижимым. Но, повторяю, только в пределах вашего статуса Хранителя и вашей сферы влияния в нем.
  - Хорошо, я подумаю, - качнул я головой.
  Больше мне ответить было нечего. Предложение было сделано, все размышления целесообразно было отложить на потом.
  Однако у Старика было другое мнение, он не дал нашему разговору иссякнуть.
  - Ладно, подумайте, - усмехнулся он. - Но во всех случаях знайте, если вы откажетесь, мы подберем взамен вам кого-нибудь другого. Поймите меня правильно, мы не можем оставить такой важный, новый сегмент рынка без своего присутствия. Свято место не может быть пусто.
  Я разозлился, но, собственно, на кого мне в данном случае было обижаться? Только на свой слишком длинный язык. И в то же время я не мог остаться вот так, разбитым в пух и прах.
  - Может, я покажусь вам слишком любопытным, - издалека начал я отыгрывать очки, - но если это не покоробит вас, ответьте мне: возможно ли, пусть даже за очень большие деньги какую-нибудь инкунабулу, редкостный исторический документ, уничтожить?
  Старик долго молча раздраженно шевелил губами. Ему не хотелось отвечать на мой вопрос. Наконец, он все-таки решился:
   - Среди Хранителей нет таких людей, никто из нас не станет противоречить своей сущности. Но, в принципе, такие люди существуют.
  - Истребители?
  - Да, можно и так их назвать. Сначала мы просто боролись с ними, потом решили сделать по-другому: мы решили уничтожить их как явление. Уверяю вас, сейчас в нашей коллекции нет ни одного уникального материала, который не был бы несколько раз продублирован. И даже в той, устной, традиции, которая сохраняется до сих пор, слишком много людей надо убить, чтобы уничтожить истину.
  - Но, насколько я знаю, существуют еще и Чистильщики. Что вы о них можете сказать?
  Старик на сей раз замолк надолго, затем ответил со вздохом:
  - Да, наша миссия (именно миссия, а не работа, вы правильно выразились) небезопасна. Но кто-то ведь должен ей следовать?
  Я не стал его дольше мучить.
  И все-таки самое интересное, что было в этой поездке - нам каким-то образом удалось отделаться от парочки назойливых американцев. Мы даже боялись поверить своему счастью. Но, я думаю, здесь наверняка просто сработал национальный прагматизм: в последний момент Рескин и его супруга узнали, что в Тель-аль-Амарне делать совершенно нечего и спешно пересмотрели свой дальнейший маршрут.
  
  ГЛАВА 8
  
  Египет и дальше не давал нам соскучиться, продолжал и продолжал удивлять нас. На что мы надеялись? Что столица поразит нас невиданной роскошью и благолепием? Но Каир выглядел не менее грязным и убогим, чем остальные города. Почти миллион бомжей в Городе мертвых, да и в Городе живых часть домов стояла без крыш, в крайне неухоженном состоянии. Как объяснила Гражина, это для того, чтобы не платить налоги за полноценное жилище. Хотя, честно говоря, ни меня, ни Лилианну не интересовало, как здесь люди обитают. Я не за тем сюда приехал. Но как бы то ни было, только здесь я мог найти ответы на некоторые вопросы, которые были для меня крайне важны.
  И тут, действительно, была сказка. Она началась сразу же, как только мы выехали из Тель-аль-Марны. Гражина, чтобы показать, что она все-таки не даром ест свой хлеб, завела речь о фараоне Эхнатоне. Для меня в ее рассказе не было нистей и невзгод? Но ведь такие случаи бывали. Восемнадцать лет правил римлянами император-философ Марк Аврелий, у которого, однако, хватило ума не подменять глубокомысленными рассуждениями свои прямые обязанности. Четырнадцать из этих восемнадцати лет он провел в военных походах, храбро сражался бок о бок со своими легионерами, а в перерывах, чаще всего при свете костра, как раз и записывал свои мысли. Конечно, во время своих нечастых наездов в столицу, он непомерно превозносил своих собратьев по любомудрию, создавал им для творчества и пропаганды своих идей идеальные условия, числилось за ним много и других чудачеств, однако все ему, как храброму воину, прощалось. И тем не менее, что дало его "просвещенное правление" Риму? Средненького императора и одного из самых великих умов в истории человечества. Одно качество в другое так и не переросло.
  Что было здесь. Во главе империи, в далеко не самом удачном ее периоде, встал не философ даже, а кичливый богослов (что для Платона и Аристотеля разницы никакой, собственно, не представляло, так как в Древней Греции были жрецы, но богословов еще не было). Так вот, фараончик этот своими императорскими обязанностями явно пренебрегал. Его привлекала только идея Единого бога. Больше всего он напоминал Ленина в самом раннем периоде его правления. Однако Ленин сравнительно быстро перестроился, Эхнатон же так и продолжал забавляться найденной любимой игрушкой до конца своих дней. Конечно, была еще Нефертити, его жена, ставшая одним из эталонов женской красоты на все времена, были огромные перемены в искусстве, когда людей, природу, жизнь стали изображать такими, какие они есть, то есть не приукрашивая. И еще многое что другое. Но самое главное, причем совершенно непонятное, прав был Старик - люди в основной своей массе давно забыли, за редким исключением, почти всех прочих египетских фараонов, а интерес к этой личности с годами не развеивается, а наоборот, лишь растет.
  
  Что ж, в Каире, действительно, было чем полюбоваться. И именно здесь я ощутил для себя все значение в этой поездке Лилианны. Она была как бы катализатором, мне куда интереснее было смотреть на многие вещи не своими, а ее глазами. Хотя, собственно, сами достопримечательности меня мало привлекали. Порой даже знакомство с ними было нелегким испытанием. Я имею в виду в первую очередь посещение пирамид. Представьте себе узенький тоннельчик, идти, точнее, ползти, по которому можно только вперед, поскольку ты в связке, плотно зажат между другими людьми, товарищами по несчастью. Вентиляции никакой: ни принудительной, ни естественной. Удивляюсь, как это никто еще не додумался ходить туда с кислородной подушкой. Но у первопроходчиков опыта нет, а второй раз туда уже никого не затащишь. Минут через десять-пятнадцать мумифицированный трупчик, затем той же вереницей поход обратно. Если взять наш советский ленинский мавзолей, то он выглядит на этом фоне образцом гуманности.
  Возле Сфинкса с его перебитым носом (частенько, вероятно, приходилось отстаивать свое место под солнцем, а может, наоборот, как раз сослали сюда за драчливость) мы наткнулись на наших приятелей-ковбоев.
  - Ну, Элен, и как пирамиды! - сразу перешел в наступление я.
  - О, чудо! Изумительно! - ответствовала она. - Особенно вон та.
  Не знаю, что уж она нашла в пирамиде Хефрена, на мой взгляд Хеопс, Джосер куда интереснее, но в принципе, кто ж признается? Оно и в самом деле - рай для токсикоманов.
  - Господи, как же так получилось, что мы разминулись? - не уставал удивляться Питер. - Вы в последний момент передумали? Или все-таки были там, просто выехали пораньше? Мы вас весь день искали. И как вам Роммель - знаменитый Лис пустыни? Хорош сукин сын! Но напоролся на наших ребят, задали они ему жару.
  С трудом, но я понял, что вместо Тель-аль-Марны Рескины двинулись прямиком в Эль-Аламейн и, естественно, узнали там для себя немало интересного. Как бы то ни было, теперь они ходили за нами след в след, и не было никакой возможности от них оторваться. В зал Эхнатона в Музее египетских древностей Старик все-таки со мной не пошел. Пришлось мне нанять местного экскурсовода.
  
  К счастью, пути наши с американской парой все-таки разошлись. Мы собирались в Александрию, они же туда поехали сразу после Эль-Аламейна, а теперь, после Каира, собирались на Синай, ну а затем и дальше, в Израиль. От поездки в Александрию они нас отговаривали, утверждали, что там нечего смотреть. И вообще, были занудливы и навязчивы, как обычно. Вечером нам все-таки не удалось отвертеться от общения с ними, хотя мы предпочли нейтральную территорию: небольшой ресторанчик с местной кухней.
  Мучения наши, конечно, трудно было передать. На этот раз нам не удалось уклониться от красочного рассказа о фашистском фельдмаршале Эрвине Роммеле и его достойном сопернике британском генерале Бернарде Лоу Монтгомери, уже не в сокращении, а во всех подробности, которые Рескин, еще находясь у себя, в Америке, досконально изучил. Мнения наши разделились, Лилианна втихомолку прозвала Питера Скунсом пустыни, я был куда более великодушен, окрестив его всего лишь Опоссумом Эль-Аламейна.
  Со Стариком мы расстались еще в Каире, ехать на Синай с нами он категорически отказался, а на Александрии мы и сами не настаивали. Я напоследок в очередной раз просмотрел успевшие полюбиться мне иллюстрации в драгоценной книге, затем мы сердечно попрощались.
   "Книга лучше расписного надгробья и прочнее стены. Написанное в книге возродит дома и пирамиды в сердцах тех, кто повторяет имена писцов, чтобы на устах была истина..." (Здесь и далее перевод Д. Воронина), - загадочно проговорил Старик на прощание.
  Я усмехнулся: неужели он всерьез думает, что я не знаком с такой жемчужиной, как "Прославление писцов"? Или это последняя "проверка на вшивость"?
  "Они не строили себе пирамид из меди и надгробий из бронзы. Не оставили после себя наследников, детей, сохранивших их имена. Но они оставили свое наследство в писаниях, поучениях, сделанных ими..." - продолжил я приведенную цитату.
  "Построены были двери и дома. Но они разрушились, жрецы заупокойных служб исчезли, их памятники покрылись грязью, гробницы забыты. Но имена их произносят, читая эти книги, написанные, пока они жили, и память о том, кто написал их, вечна", - увлеченно декламировал Старик, но я не стал дальше продолжать эту игру. Если для него это так важно, пусть за ним останется последнее слово. Хотя бы по праву его возраста, старшинства.
  
  - Что ж, я рад, что не ошибся в вас, - произнес между тем он вдруг фразу, которая застала меня врасплох: уж слишком был велик контраст перехода от одного вопроса к другому.
  Я вздрогнул и стоял с минуту в растерянности, не в силах скрыть своего замешательства.
  Старик продолжил, посмеиваясь, весьма довольный произведенным впечатлением:
  - Я даже не смел надеяться на то, что мне удастся не только пообщаться с вами, но даже и заключить с вами необычайно важный для нас, Хранителей, договор. Здесь помогла ваша исключительность. Вы, как видно, имели ничуть не меньшее желание встретиться с нами. Закинули удочку наугад, придумали великолепный предлог. Как бы то ни было я сейчас очень счастлив, чувствую себя глупым мальчишкой. Когда-то я мечтал в выбранной мною стезе о каком-то, подобному этому, чуде, потом понял, насколько я был наивен. И вдруг, в глубокой старости, в преддверии полной немощи... Это все равно, как если бы лицезреть живого бога. Как бы то ни было, знайте: если когда-нибудь вам вдруг понадобится наша помощь, мы гарантируем вам полную возможность выполнить без помех вашу миссию, пройти весь путь до конца.
  Оставшись один, я долго не мог успокоиться. То, что мгновение назад произошло, бесконечно превосходило возможности моего воображения. Почему самые разные люди, встречаясь со мной на стыковых, важнейших отрезках моего пути, оказывали мне столь явные знаки почтения? Ведь стоило мне хоть чуть-чуть свернуть в сторону, просто выйти на улицу и начать проповедовать Слово, Слово Вечной Жизни, в любой, даже самой доступной, форме, как надо мной тут же начали бы смеяться, а то и вообще - упрятали в сумасшедший дом. Вот этот старик, к примеру, кем он был на самом деле? Как ни крути, ни к "фанатикам", ни к "гелекси" его никак нельзя было отнести. Однако и выдумать то, что он мне постоянно на протяжении всего нашего пути преподносил, было невозможно. Есть пределы любому воображению. Ясно, что он олицетворял собой какую-то третью силу. И не было у меня никакого выхода, как только поверить в нее, проникнуться ею.
  
  ГЛАВА 9
  
  - Ну что, теперь Синай? - спросила Гражина после того, как мы вдоволь налюбовались вновь отстроенной, знаменитой в свое время, Александрийской библиотекой - типичный новодел.
  Мы молча кивнули, явно удрученные. Как ни относись к ним самим как к личностям, в одном Питер и Элен оказались правы: смотреть в Александрии и в самом деле было совершенно нечего.
  Где Цезарь, где Клеопатра, где века владычества в сих благословенных местах великой Римской империи?
  "Да, конечно, - с грустью подумалось мне, - роль христианства в истории человечества неоценима, но... Впрочем, сколько раз можно повторять одно и то же?" "Кто ненавидит мир? Те, кто растерзал истину", - шептал я про себя бессмертные слова блаженного Августина, вкладывая в них, однако, совершенно другой смысл. Где бы мы были сейчас (я имею в виду человечество), если бы эта библиотека, в период своего расцвета насчитывавшая около 700 тысяч томов по самым разнообразным отраслям знаний и сожженная в свое время фанатиками разных мастей, была бы до сих пор цела?
  Настроившись на долгий путь, я уже готов был погрузиться в дрему, когда Лилианна неожиданно растолкала меня.
  - Вон, смотри!
  Зрелище, действительно, было необычное. Старик и Питер Рескин. Что могло связывать этих двух людей? Но они яростно спорили, размахивали руками, не обращая на проходивших мимо людей никакого внимания. Чувствовалось, что разговор этот был не первым, создавалось впечатление, что они продолжали уже давно начатый торг. Ай да Питер! Ай да сукин сын! Он ведь не собирался в Александрию! Как, впрочем, и Старик тоже.
  - Я не хотела вам говорить, - неохотно пискнула Гражина, - но они давно снюхались. Во всяком случае, эта их встреча, по меньшей мере, третья на моей памяти. Да и вообще, он не так уж и прост, этот ваш Скунс пустыни, как вы его метко прозвали. Но, в принципе, у каждого свой бизнес. И если люди в чем-то нашли выгоду друг в друге, можно только пожелать им удачи в делах.
  
  Стоит ли говорить о том, что после увиденного всю мою дремоту как рукой сняло? Сколько я ни размышлял о том, что могло связывать Опоссума Эль-Аламейна со Стариком, ничего вразумительного в голову мне не приходило. И вопрос тут был не в ревности, действительно, какое мне было дело, как метко выразилась Гражина: бизнес есть бизнес, два человека нашли друг друга и можно только пожелать им удачи в делах, но... Весьма возможно, что Старик, как я и преподнес его Лилианне, был просто мошенником, а книга, с которой я носился столько времени, как с писаной торбой, всего лишь подделкой. Хотя... То, что я видел, конечно, без особого труда, при современном развитии полиграфии, можно было скопировать, но где в таком случае был оригинал? Ни о чем подобном я ведь никогда не слышал, а рисунки вообще были уникальны.
  Поэтому куда важнее было другое: с какой стати Рескина заинтересовали книги, в которых он ничего не понимал, и которые могли стоить бешеные деньги? Кто он на самом деле? Ясно было, что тот карикатурный образ опереточного янки, под которым он скрывался, не имел никакого отношения к действительности, и все-таки? Истребитель? Еще один кандидат в Хранители?
  Впрочем, какая мне разница? Мое убеждение о третьей силе, увиденное ничуть не поколебало, а значит, зачем мне так глубоко копать, зачем я корчу из себя ученого-египтолога? Мне предложили конкретное дело и конкретные деньги, от которых я не собирался отказываться, а все остальное - от лукавого. На том я и успокоился.
  
  Как бы то ни было, наше путешествие подходило к завершению. Будь моя воля, я вряд ли поехал бы на Синай. Это была уже совсем другая история, другая цивилизация, другой этап в развитии человечества, а я и так был переполнен впечатлениями сверх всякой меры. Но Лилианна меня бы просто не поняла. Поразмышляв на эту тему, я счел, что нельзя лишать ее и другого - Стены плача, о которой мы говорили еще во время первого нашего знакомства. Ведь для меня это был всего лишь вопрос денег, а для человека - вопрос веры, разве можно было кидать на весы столь разные вещи? Поэтому мы решили: после экскурсии на гору Моисея отдохнуть несколько дней на море в Шарм-эль-Шейхе, а потом уже разъехаться в две разные стороны: я - в Париж, Лилианна - сначала в Израиль, затем обратно к себе в Россию.
  После того, как нами был обговорен окончательно маршрут финала нашей поездки, Лилианна предложила мне отказаться от дальнейших услуг Гражины и Рамзеса и передвигаться дальше самостоятельно. Однако у меня слишком свежи были в памяти первые впечатления от приезда, чтобы я стал жадничать напоследок. Поэтому мы решили, что конечной точкой нашего путешествия станет Шарм-эль-Шейх. Но и там сами мы вполне могли бы промахнуться с хорошим отелем. В той же Хургаде нам было что сравнивать: та дыра, которую мы сами выбрали и "Синдбад-аквапарк", в котором разместились потом с легкой руки нашей пани.
  
  ГЛАВА 10
  
  Мы прибыли в Санта-Катарину в два часа ночи, я нисколько не возражал по этому поводу - значит, так было надо. Нас вооружили светодиодными электрическими фонариками, заставили переодеться и даже переобуться, предупредив, что наверху будет очень холодно. Гражина предложила на выбор: либо она поднимается вместе с нами, чего ей явно не хотелось, либо мы можем за смешную плату нанять проводника, которые вертелись вокруг нас, как коты вокруг сметаны. Я выбрал Гражину. Рамзес остался в автобусе, чтобы заняться любимым делом - поспать после ночной дороги.
  На площадке было безлюдно, но когда мы начали подъем, то обнаружили здесь целый караван. Кого тут только не было: русские, немцы - это само собой, но вот индусы, китайцы, японцы - их, по всей вероятности, интересовала не личность легендарного пророка, а экзотика сама по себе, то есть, в любом ее виде. Практически у каждого фотоаппараты, видеокамеры, пришлось и мне выступить в качестве фотографа. Сам я предпочитал не засвечиваться.
  Высота 2250 метров, где-то два с половиной - три часа топать по серпантину. Не каждый выдержит, но Лилианну было не узнать. Конечно, она прокатилась немного на верблюде, но больше для экзотики, чтобы похвастаться потом снимками. Мы очень быстро оценили преимущества наших кроссовок, в сравнении с туфлями, даже шлепанцами некоторых, по меньшей мере, легкомысленных, туристов и туристок. Да, конечно, умный в гору не пойдет, но если уж пойдет, то все предусмотрит, чтобы получить от восхождения удовольствие, а не пожинать потом плоды своего разгильдяйства.
  Вот так мы и продвигались в кромешной тьме, тут еще местные бедуины постоянно мешались со своими верблюдами. Что ж, у каждого свой бизнес.
  Подъемы становились все круче, тропа каменистей. Перед последней преградой мы остановились. Гражина, переносившая все тяготы восхождения совершенно легко и спокойно, даже с благоговением истинной католички на лице, тут предложила два варианта: либо мы идем напрямик: преодолевая полсотни ступенек высотой сантиметров 60-70 каждая, либо двигаемся в обход, но это будет гораздо дольше. Конечно же, мы двинули напрямик, конечно же, Гражина в этом нисколько не сомневалась, предлагала так, для проформы. Русские, что с них взять! Конечно, это был полный кошмар: кости болели, мышцы растягивались до безумного предела, сердце вот-вот готово было выпрыгнуть из груди, но самое печальное - мы практически ничего не выиграли в сравнении с теми, кто выбрал второй, обходной, вариант. И все же, это было не главное, главное, что и они и мы успели вовремя. Так мы и сидели потом на вершине, совершенно зачарованные. На востоке - рассвет, на западе - красно-золотые скалы нашей горочки, внизу - плоская долина, на которой евреи, по всей видимости, и дожидались своего пророка, чтобы он принес им с Синая Тору - свод законов, по которому им предстояло жить, чтобы после сорока лет блуждания по пустыне и буквально выпаривания тем из себя рабства, стать свободным, избранным, великим народом.
  Честно говоря, до последней минуты я не понимал себя: зачем мне весь этот экстрим, другое дело - Лилианна, она была, несомненно, верующей и побывать в таком месте для нее было незабываемым счастьем, особенно если учесть, что впереди ее ждал Иерусалим. Вполне можно было отпустить ее вместе с Гражиной, а самому прекрасно выспаться в автобусе с Рамзесом. Но то, что я увидел, потрясло меня, неожиданно стало блестящим завершением всех моих египетских изысканий. Я сидел в этой красоте, перевоплотившись на какой-то момент в легендарного Моисея. Затем этот образ вдруг покинул меня, и я остался с Богом наедине. Я спрашивал Его, не поддался ли я гордыне, Его ли воля столь круто переминала сейчас и последние полтора года всю мою жизнь, оторвала от семьи и забросила так далеко на чужбину? Не впадаю ли я в жалкий, убогий богострой со своими толкованиями, как какой-нибудь древний еретик: к примеру, Валентин или Маркион?
  Нет, я был на верном пути. Только здесь, на горе Моше, я понял это.
  "Мысль, а не Слово". "Мысль, а не Слово" - настойчиво стучалась в мое сознание странная фраза. Хотя, что в ней было непонятного?.. Еще Пифагор провозгласил: "Мысль - прежде всего между людьми", а Симон ересью своей вывел созидательную цепочку: Разум-Мысль-Мир. Мысль, как порождение Разума, сотворяющая, в свою очередь, все вокруг. Выходит, и я язычник либо еретик? Считайте, как угодно, но от этого озарения я уже отступать не собирался. Из четырех евангелий, составляющих собой основу Нового завета в христианстве, три: от Марка, от Луки и от Матфея, принято считать схожими, вытекающими друг из друга, имеющими один корень, один источник, по- научному они называется синоптическими, а вот евангелие от Иоанна стоит в этом ряду особняком, так как корень, источник его другой. Мы все помним первую его фразу, которую потом тщетно пытаемся осознать всю оставшуюся жизнь: "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог". Результат моих размышлений над этим постулатом явился мне только сейчас. В начале, все-таки, было Деяние - так научил меня Египет - таинственное сошествие Духа в созревшую для его принятия оболочку, именно оно и зачало Мысль. Мысль от Бога пробудила Сознание, Оно в свою очередь пробудило Человека, который думал с тех пор, прежде всего о Боге (Мысль о Боге породила Слово), в той мере, в которой это для него было доступно: то есть, творил либо искал Его. А может, делал и то и другое одновременно.
  Никто не мешал мне, каждый из нас троих был погружен в свои мысли. Затем мы тем же путем спустились обратно, вот только напрямую уже не стали бить ноги, коварные ступеньки предпочли обойти. Когда я спросил Гражину, почему она не осталась в автобусе, а пошла с нами, она сказала:
  - Я никогда не упускаю, при удаче, такой возможности. Есть убеждение, что восхождение на Джабр-аль-Муса освобождает человека от груза совершенных им грехов. Учитывая, сколько раз я здесь была, я давно уже с крылышками, как ангелочек. А как у вас там, под лопатками, кожа не чешется? Нет? Жаль, надо было заранее вас предупредить, не с тем настроем сюда карабкались. А может, вы атеист?
  Я, несколько смущенный, отшутился:
  - Да, первый блин комом. И в самом деле, настрой был не тот. Что ж, придется побывать здесь еще раз.
  - Многие так говорят, - загадочно улыбнулась Гражина, - но мало кто в действительности исполняет подобный зарок.
  
  ГЛАВА 11
  
  Мы не можем назвать истинно верующими, и даже просто верующими, еретиков, сектантов, атеистов и иже с ними, так как фигура Посредника доступна им лишь на уровне философа либо какого-нибудь ересиарха, а стало быть, недоступна вообще.
  Однако она недоступна и для истинно верующих. Недоступна напрямую. Лишь через существующие в мире великие религии.
  
  Этой линии я стал придерживаться уже давно, задолго до того, как соприкоснулся с мыслями Шестого Пророка. Вот почему еще до недавнего времени я с непростительным пренебрежением относился к апокрифам. Сейчас, взглянув на христианство уже не просто глазами верующего человека и даже не ученого-богослова, а представителя совсем другой религии, я нашел для себя, что как раз апокрифы являются для меня самым ценным материалом и источником для размышлений. Далеко не случайно в прошлый раз я так рвался посетить Наг-Хаммади, чтобы собственными глазами увидеть то место, где были найдены "утерянные кодексы". Как я ни пытался остаться на прежних позициях по отношению к ним, в тех вопросах, которые я пытался осветить сейчас, одни только канонические тексты не давали мне возможности по-настоящему углубиться в проблему. Они столько раз переделывались, дописывались, подгонялись под необходимые, как Учению, так и Церкви, Обществу стандарты, что порой поневоле приходилось относиться к ним критически. С апокрифами дело обстояло иначе: они отрицались, уничтожались, критиковались, опровергались, но по большей части так и дошли до нас в первозданном виде. Те из них, естественно, что дошли.
  После горы Моше, по приезде в Шарм-эль-Шейх мы, как и планировали, расстались с Гражиной и Рамзесом, весьма довольные друг другом, и остались с Лилианной наедине. Для нас ничего теперь не существовало, кроме отдыха, моря и нашей любви. Однако как я ни тщился, я не мог остановить свои мысли.
  
  И Иисус сказал: "Когда станете двое одним, а внутреннее станет как внешнее, и внешнее как внутреннее, а высокое точно низкое! И если сделаете из мужчины и женщины единое, чтобы мужчина более не был мужчиной, а женщина - женщиной; (...) тогда войдете в царство".
  Евангелие от Фомы, 27 (Перевод М. К Трофимовой).
  
  Симон Петр сказал им: "Мария, удались от нас, поскольку женщины не достойны жить". Иисус сказал: "Вот возьму ее с собой, чтобы сделать ее мужчиной, чтобы и она стала живым духом, подобным нам, мужчинам. Ибо всякая женщина, которая станет мужчиной, вступит в царствие небесное".
  Евангелие от Фомы, 118 (Перевод М. К. Трофимовой).
  
  В канонических евангелиях эти слова Иисуса звучат по-другому. Многим исследователям кажется, что здесь они слишком резки, а там смягчены, но сейчас прочтя их, я нашел в них нечто совсем другое. Не этими ли логиями вдохновлялся Ведомый Влекущий, провозглашая свое непререкаемое и неопровержимое: Плоть и Тело - не одно и то же? Что же получается? Ни для женщины, ни для мужчины царствие небесное недостижимо до тех пор, пока они не избавятся от Плоти и не обретут Тело? А все разговоры церковников на эту тему не более, как извращение слов Спасителя? Но тут же и противоречие самому себе: "чтобы и она стала живым духом, подобным нам, мужчинам", "всякая женщина, которая станет мужчиной, вступит в царство небесное".
  Охотно признаюсь - я не слишком силен в христианской логике, древние греки, римляне куда понятнее мне и ближе. Однако сколько ни изощряйся в словоблудии, какими великими понятиями ни прикрывайся, пока Плоть есть Плоть, уподобление женщины мужчине может нести Обществу, Человеческой Цивилизации только одно: гибель, смерть.
  
  Египетские ночи. Сразу оговорюсь, что это словосочетание не имеет никакого отношения к одноименному произведению Пушкина, но для меня эти несколько дней и ночей, проведенные с любимой женщиной, стали откровением. Я понял, что до этого я знал в лучшем случае только влюбленности, а о любви никакого, хоть сколько-нибудь верного, представления не имел. Но дело было не только в этом. Само понятие "женщина", как выяснилось, было прежде для меня тайной за семью печатями. Люди говорят в таких случаях: "теперь мне не страшно умереть"... Что следует дальше, не столь уж важно: объездил ли человек мир, открыл ли то, что мечтал, в науке. Однако со мной все было наоборот: с каждым откровением, с каждым месяцем новой жизни, с каждой минутой счастья отчаяние мое при мысли о смерти становилось все непереносимее.
  Был ли я любим? Не знаю. Наверное, да, но в общепринятом смысле этого слова. Не скрою, в том воодушевлении, в котором я находился, мне хотелось бы большего. Но для этого мне нужно было открыться, рассказать Лиле о себе истинном и о тех истинах, которые с недавнего времени мне открылись. Только в этом случае мы могли бы стать едины, но что после подобных откровений было бы делать мне дальше?
  С тем мы и расстались в аэропорту. Я улетал первым.
  Конечно, мы ни о чем другом не говорили, как только о наших чувствах.
  Конечно, мы не просто мечтали, а даже всерьез договаривались о нашей следующей встрече.
  И, в принципе-то, она одна, и я одинок, что нам препятствовало соединиться?
  Однако я понимал, что этим мечтам не суждено воплотиться никогда. Судьба, обстоятельства? Все вместе и ничто по отдельности. Я давно уже жил взаймы у Бога, какие планы на будущее мог я позволить себе строить?
  
  К сожалению, автор лишен возможности выложить роман полностью по условиям договора с издательством ePressario Publishing Inc., Монреаль, Канада, которому принадлежат все права на все произведения писателя Николая Бредихина. http://epressario.com/
  Оферта: любые разовые бумажные издания (с согласия автора).
   Купить книги НИКОЛАЯ БРЕДИХИНА можно на сайте издательства ePressario Publishing: http://www.epressario.com/, ВКонтакте: http://vk.com/epressario, Фэйсбук: https://www.facebook.com/epressario, Твиттер: https://twitter.com/epressario, Google+: http://google.com/+epressariо nbsp;
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
nbsp;На площадке было безлюдно, но когда мы начали подъем, то обнаружили здесь целый караван. Кого тут только не было: русские, немцы - это само собой, но вот индусы, китайцы, японцы - их, по всей вероятности, интересовала не личность легендарного пророка, а экзотика сама по себе, то есть, в любом ее виде. Практически у каждого фотоаппараты, видеокамеры, приш
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  Т.Михаль "Соколица" (Современная проза) | | С.Лайм "Не (воз)буди короля мертвых" (Юмористическое фэнтези) | | А.Вейн "Путешествие. Из принцессы в наемницы" (Любовное фэнтези) | | Т.Орлова "Драконовы печати" (Любовное фэнтези) | | С.Грей "Успокой меня" (Современный любовный роман) | | Н.Самсонова "Невеста темного колдуна. Отбор под маской" (Приключенческое фэнтези) | | A.Moon "Дороже золота" (Короткий любовный роман) | | Д.Дэвлин, "Забракованная невеста" (Попаданцы в другие миры) | | А.Джейн "#любовь ненависть" (Современный любовный роман) | | Я.Ясная "Игры с огнем" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Смекалин "Ловушка архимага" Е.Шепельский "Варвар,который ошибался" В.Южная "Холодные звезды"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"