Копылов Юрий Алексеевич: другие произведения.

Черепаха

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
Конкурсы романов на Author.Today
 Ваша оценка:


   Черепаха
  
   Первым её заметил Алёшка, мой младший брат. Если бы мы родились в один год, то были бы наверняка одногодками. Но вышло так, что он родился позже меня на целых два года и восемь месяцев. Он даже вскрикнул от не­ожидан­ности:
  
   - Ой! Егор, смотри!
  
   Не успел он ещё как следует крикнуть, как я её тоже увидел. Мы её увидели почти одновременно. Можно сказать, что мы её увидели вместе. И хотя Алёшка говорит всегда, что он раньше, это не считается. Она выползла из травы на асфальт и остановилась как вкопанная, чтобы подумать. Навер­ное, тоже нас увидела и решила узнать, кто мы такие. Мы приcели на кор­точки и стали её по-всякому разглядывать. Ничего особенного: черепаха как черепаха. И не очень большая, и не очень маленькая, так - средняя. В зоо­парке, куда мы с папой ходили, я видел таких огромных - в сто раз больше. И по телевизору тоже, когда про жизнь животных передавали.
  
   - Егор, - сказал Алёшка, - она что, старая?
  
   - Почему? - спросил я и удивился, что он такой бестолковый. Совсем ещё ребёнок, только что из пелёнок.
  
   - Потому что у неё все ноги и шея в морщинах. Черепаха-старушка.
  
   - Они все такие, - сказал я. - С рождения. И возраст здесь не причём.
  
   - Правда, она на бабушку похожа? - сказал Алёшка и захохотал. Он всегда смеётся так громко, как будто его кто-нибудь щекочет под мышками.
  
   Я тоже засмеялся, потому что получилось прикольно. Но не так громко, как Алёшка, ведь я всё же старший брат. Она, правда, чем-то была похожа на нашу бабушку. Только у нашей бабушки не так много морщин. Зато бабушка седая, прямо совсем белая, и добрая. А мама бабушку почему-то не любит. Она всегда сердится и называет её свекровь. И говорит, что бабушка ей мало помогает с двумя детьми. А чего помогать-то, не понимаю. Мы уже и так большие. И потом бабушка инвалид второй группы. У неё же голова ранена. Это сразу видно, хотя бабушка старается сделать себе причёску, чтобы было не так заметно. Бабушка маму тоже не любит. При встречах они обнимаются и даже целуются в щёку, а я знаю, что всё это притворство. Зачем врать-то, когда и так все всё знают? Мы долго хохотали, а я потом сказал:
  
   - Дурачок ты, Алёшка! Совсем как маленький, от горшка два вершка.
   - Сам дурак! - сказал Алёшка просто так, без обиды, чтобы обязательно его верх был. Он такой - упрямый, как бык.
  
   Алёшка протянул черепахе руку, сделал щепотку из трёх пальцев и по­звал к себе, пятясь назад:
  
   - Бабушка, бабушка, бабушка! Иди сюда, на хлебушка.
  
   Он говорил быстро, и получилось: баушка-баушка-баушка. Мы снова засмеялись. А черепаха, наверно, и в самом деле подумала, что у Алёшки в руке хлеб, и поползла вслед за ним. Только очень медленно, как будто учи­лась ходить. И лапы свои переставляла, как заводная игрушка. Алёшка даже опрокинулся навзничь от смеха и сразу стал заикаться. А после на него на­пала икота. Вот была потеха - настоящий кайф!
  
   - Ег-гор, - спросил Алёшка, когда устал смеяться, - а чья она?
  
   - Не знаю, - растерянно сказал я. И сразу сам подумал: "В самом деле, чья она? Не может же в таком большом городе, как Москва, такого слу­читься, чтобы взяться черепахе неизвестно откуда и чтобы она была ничья. Она наверняка чья-нибудь. Ничьи черепахи только в пустыне бывают или в океане. Это бесспорный факт".
  
   Тут к нам подошли две девчонки из соседнего дома, как будто их кто-нибудь звал, и тоже стали смотреть на черепаху. Одна маленькая и рыжая с косичками, как два крысиных хвостика, совсем некрасивая, вот-вот заплачет. А другая - ничего себе, высокая и стройная. Тоже, наверное, как и я, в пятый перешла. Только я её в нашей школе что-то не видел.
  
   - Ой, Ленка, она, кажется, живая! - закричала рыжая противным, писк­лявым голосом. - Мальчики, она что, живая?
  
   Я даже отвечать не стал. Дура какая-то набитая!
  
   - Разве не видишь, что ли? - сказал Алёшка. - Конечно, живая. Какая же ещё! Это я нашёл.
  
   - Ужас, правда? - сказала другая.
  
   Я сразу догадался, что её Леной зовут. Такая воображала, хвост под­жала! Отличница, наверное. Или хорошистка. Сразу видно - ботанический сад. Я её спросил напрямую:
  
   - Чья черепаха?
  
   - Вот ещё, откуда мне знать? - отвечает эта воображала.
  
   Ещё ехидничает! Нет бы просто так сказать: не знаю. А то с вывертом, как будто я какую-нибудь глупость сморозил. А рыжая взяла и сказала:
  
   - Может быть, она вон из того подъезда, - и пальцем в ту сторону пока­зала. Сразу видно, недостаток приличного воспитания: пальцем тычет, как деревня какая-нибудь. - Там один мальчишка живёт, у него целый зоосад: и собака есть, и кошка есть, и аквариум есть, и голубь настоящий, живой. Черепаха, наверное, тоже его. Я почти уверена в этом.
  
   Подумаешь! Уверена она! У нас тоже аквариум есть, большой. Папа давно купил, когда ещё с нами жил. Только вода теперь стала мутная, и одна рыбка сдохла. Мама её сачком достала и выбросила. Раньше у нас даже на­стоящий щегол жил в клетке. Но петь так и не научился, как мы с Алёшкой ни старались. Мама сказала, что без подруги он петь всё равно не станет и велела вы­пустить его на свободу. Я знаю, ей просто надоело за ним убирать. А у нас с Алёшкой никак это не получалось. Мы всё время забывали, потому что нам всегда некогда. Алёшка дёрнул меня за штаны и тихо сказал:
  
   - Давай её к себе заберём, раз она временно ничья.
  
   Пока мы разговаривали, тары-бары, черепаха обратно в траву уползла. Мы её едва нашли и сломанной веткой снова на асфальт вытолкали.
  
   - Осторожно! - заверещала рыжая. - Ей же больно.
  
   - Ничего ей не больно, - сказал Алёшка. - Не видишь, у неё спина кос­тяная, вся в корках и в горбушках.
  
   Я нагнулся, взял осторожно черепаху обеими руками за панцирь и под­нял с земли. Она сразу втянула голову в свой домик, видно, испугалась чего-то. Алёшка хихикнул, как дурачок, и начал ногами притоптывать от нетерпе­ния, что надо ждать. Я сказал, обращаясь к Лене:
  
   - Мы её пока к себе возьмём, чтобы она совсем не пропала. Если кто будет спрашивать, скажите, что черепаха у нас. Мы в этом доме живём. Квартира 123, четвёртый этаж. Меня Егор зовут, а его - Алёша.
  
   - Ладно, - сказали девчонки, засмеялись, как дурочки, и убежали.
  
   Мы пошли домой, Алёшка сразу стал приставать, как маленький:
  
   - Егор, дай я понесу.
  
   Я ему говорю:
  
   - Да погоди ты! Успеешь. Ещё уронишь. Смотри, как она ногами дрыгает. Сам едва несу. Того гляди, вырвется.
  
   Она, правда, лапами своими по воздуху перебирает, как будто плавать учится. И всё старается в мои руки упереться, чтобы освободиться. Сильная такая и царапается больно. Я даже не знал, что черепахи царапаются. Я по­чему-то раньше думал, что у них на ногах копыта, как у Хрюши из "Спокой­ной ночи, малыши". И вообще она смешная. Панцирь твёрдый, будто камен­ный. А голова, как у змеи. Даже чуточку страшно: вдруг да цапнет. Я её со­всем немножко пронёс, Алёшка снова за своё:
  
   - Дай я понесу, Егор.
  
   - Сейчас, - говорю я, как будто не слышу.
  
   - Да, сейчас, сейчас, - захныкал Алёшка. - Ты всегда так: говоришь сейчас, а сам никогда не даёшь. Жила!
  
   - Ныло ты, Алёшка, - сказал я, потому что надоело его нытьё.
  
   - Сам ты ныло, получишь в рыло.
  
   Тогда я ему прямо так и сказал, как отрезал:
  
   - Раз так, тогда отстань.
  
   Тут Алёшка на меня совсем обиделся:
  
   - Да! Я её первый нашёл...
  
   Я, конечно, возмутился от такого нахальства с его стороны:
  
   - Ты нашёл? Как бы не так! Если хочешь знать, мы её вместе нашли.
  
   - Нет, я первый! - заупрямился Алёшка. А у самого уже губы дрожат, вот-вот заревёт.
  
   Он такой упрямый, как козёл. Спорить с ним бесполезно. И вовсе я не хотел его обижать. Я его по-своему люблю, он ведь мой младший брат, и я его никому не дам в обиду. Вообще-то он её первый заметил. Только я не по­нимаю, какая разница. Я её тоже сразу увидел. Какое это имеет значение? Ну, а если бы его рядом не было, если бы я один во дворе играл. Тогда что? Мама всегда на Алёшкиной стороне. Говорит, ты ему уступай, он маленький.
  
   Ничего себе маленький! Чуть что - в рыло. Уже во втором классе, не хухры-мухры. Я в его годы уже умел на горных лыжах кататься с горы. Меня папа научил в Терсколе. Он тогда привёз нам с Алёшкой из Югославии лыжи с креплениями, которые сами могут отстёгиваться, если упадёшь. Они - щёлк, и готово дело. И ботинки классные с такими железными застёжками - клипсы называются. И брюки-эластики. Все просто обзавидовались. Я сразу нау­чился поворачивать - легкотня. А Алёшка трусил - боялся высоты.
  
   Меня контролёр на канатке - третий Чегет называется - спрашивает: "Ты откуда?" Он думал, раз у меня такие классные лыжи, ботинки и брюки, то я какой-нибудь иностранный турист. Я не понял и говорю: "Снизу". Он опять спра­шивает: "А лыжи у тебя чьи?" Думал, наверное, что я отвечу, ав­стрийские или французские. Я ему говорю: "Мои". Он нахмурился, решил, видно, что я русский язык плохо понимаю, и спрашивает, как будто я совсем уж бестол­ковый: "Ну, а живёшь-то ты где?" Я опять не понял, чего он от меня добива­ется, растерялся совсем и говорю: "Проспект Вернадского, дом 120, квартира 123" Он тогда покрутил пальцем у виска и сказал: "Ладно, ехай!" Вот при­кольно получилось. Папа всем потом рассказывал и смеялся.
  
   Если маленький, значит во всём ему надо уступать, да? Это ещё по­чему? Так нечестно. А может быть, он такое захочет, ну, например, что-ни­будь такое. Например, чтобы я с Олегом не дружил. Тогда что? Я ему тоже должен уступить, так что ли? Нет уж, спасибо покорно, как говорит папа, ваша не пляшет.
  
   Мама говорит, что у меня характер противный, как у папы. И ничего не противный. Такой как у всех. Олег что, лучше, что ли? Я же не виноват, что с таким характером родился. У тебя один характер, а у меня, может быть, дру­гой. У каждого человека свой характер - так папа говорит. И это в порядке вещей. Так жизнь устроена. И тут уж ничего не поделаешь.
  
   Ну, и что из того, что он маленький? Почему он не может уступить? По­чему всё я и я? Алёшка сказал:
  
   - Раз вместе нашли, тогда давай вместе понесём.
  
   - Щас! - говорю. - Ты сам подумай своей головой садовой на плечах. Как ты её вместе понесёшь? Она же неудобная. За руки-ноги, что ли? Сооб­ражаешь? Давай лучше посчитаемся, кому нести.
  
   - Да! Посчитаемся! Я знаю, ты всё равно меня обманешь. Потому что ты всегда жульничаешь.
  
   - Ничего я не жульничаю. Всё честно: ты же сам называешь, с кого начи­нать и в какую сторону.
  
   Я один секрет знаю в этой считалке. В ней можно незаметно два раза схитрить. Когда надо говорить "опа, опа", то можно вместе оба слова ска­зать, а можно по-отдельности. И второй раз, когда конец считалки, можно сказать "А ну-ка вылетай" сразу, а можно в два приёма. Если вдвоём счи­таться, надуть ничего не стоит - чепухня. Обманывать младшего брата, ко­нечно, нехорошо, но в шутку, по-моему, можно. Это же юмор, прикол. Юмор спасёт мир - так папа говорит.
  
   - Ладно, - сказал Алёшка, - начинай тогда с себя в мою сторону.
  
   Я прижал черепаху левой рукой к себе, чтобы она не брыкалась, а пра­вой начал считаться:
  
   - Опа - опа - Америка - Европа - Азия - Китай - а ну-ка - вылетай! Вот видишь, ты вылетаешь, значит мне нести.
  
   - Это нечестно, - заныл Алёшка, как маленький из детского сада.
  
   - Ну, хорошо-хорошо, не ной. Хочешь, я с тебя начну?
  
   Он посмотрел на меня с недоверием, но согласился.
  
   - Опа-опа - Америка - Европа - Азия - Китай - а ну-ка - вылетай!
  
   Алёшка сразу разревелся благим матом: "А-а-а!" и стал драться. Он пси­хованный какой-то: чуть что, сразу в драку. И ногами пинается так больно, будто они у него железные. Ничего себе маленький! Совсем кроха-сын к отцу пришёл и спросила кроха. Пришлось ему уступить.
  
   Он тоже её много нёс. Во-первых, он её в лифте нёс - это раз. И потом, когда я своим ключом дверь в квартиру открывал, он её тоже нёс - это два. Этот ключ всегда у меня на шее на длинной верёвочке висит, чтобы он слу­чайно не потерялся. Это папа так придумал. Мама тогда сказала: "Совсем рехнулся! Ты хочешь, чтобы наш мальчик удавился?" - "Ничего, - сказал папа, - будь спокойна. Я сделал узелок, какой нужно. Он не даст затянуться".
  
   Мы её сразу на кухню отнесли. Налили в блюдце молока, а рядом поло­жили на пол кусочек хлеба. Мы даже не знали, чем полагается кормить чере­пах. Она ничего есть не стала, даже к блюдцу не подошла. И сразу уползла под плиту. Я позвонил папе, хотел у него спросить, но его на работе никогда не застанешь. Либо всё время занято, либо секретарша отвечает, что у него совещание в Комитете. Комитет - это такое министерство. Большое. Жалко, Олегу нельзя позвонить, он вчера уехал на дачу вместе с родителями в Мала­ховку. Он-то уж наверняка знает, потому что он юннат. Это значит: юный на­туралист. У него мама кандидат географических наук.
  
   - Давай немного подождём, - предложил я. - Может быть, она ещё не привыкла. Она ведь живая, и ей требуется время.
  
   - Давай, - согласился Алёшка. - Может, она потом привыкнет.
  
   Мы ушли в свою комнату и стали балдеть. Я книжку читал, а Алёшка просто так балдел. Он ставил на ковёр пластмассовых солдатиков и сшибал их шариком для пинг-понга. Книжка называется "Две Дианы". Ничего, по­хоже на "Королеву Марго", только "Королева Марго" интересней. А в этой всё про любовь и про любовь. Так в жизни никогда не бывает, я знаю. Я "Ко­ролеву Марго" давно читал, когда папа ещё с нами жил. Он сказал тогда: "Что ты всякую ерунду читаешь! Читай лучше Аркадия Гайдара или Николая Островского. У них настоящая жизнь".
  
   В это время пришла с работы мама и сразу стала ругаться. Она в послед­нее время почему-то на нас кричит, как будто мы во всём виноваты.
  
   - Опять вы ничего не убрали! Егор, как тебе не стыдно! Всё разбросано, кругом бардак. Ведь я тебе сказала, уберите хотя бы в своей комнате. Почему вы этого не сделали? Ты, наверное, хороших слов не понимаешь. Тебе что говори, что не говори, всё как об стенку горох. Обязательно надо на тебя на­кричать. Это просто наказание какое-то!
  
   - А чего ты всё мне говоришь? - сказал я. - А он чего не убирает?
  
   - Опять он! Ты же большой, старший брат, ты должен, по крайней мере, всё организовать. И Алёшеньке мог бы, кажется, сказать: "Давай, братик, уберём, поможем маме". У меня опять голова болит, у меня дикая мигрень. Я плохо себя чувствую. Я устала, наконец! Имею я право устать? Целый день на работе, а потом по магазинам, чтобы вас накормить. Чтобы купить что-нибудь вкусненькое, какой-нибудь дефицит. Всё на мне. Посмотрите, какую сумку я тащу - все руки оттянула. Вы маму свою нисколько не жалеете. Как будто я не женщина, а вол.
  
   - Нет, мамочка, жалеем, - подскочил к ней Алёшка и сразу стал подлизы­ваться. - Я тебя жалею. Мамочка, хорошая моя, пригожая моя! Са­мая любимая на свете.
  
   Вечно они лижутся. Я подумал: да, как убираться в комнате или в мага­зин за хлебом, так я большой! А как чуть позже спать ложиться или телеви­зор смотреть после "Спокойной ночи, малыши", так сразу маленький. Я не маленький, я уже взрослый. Даже Наташка Овчинникова в меня влюблена. Я знаю, она мне записку написала. Сообщает, что она от меня без ума. И папа говорит, что я почти совсем взрослый. Мама с Алёшкой ещё долго обнима­лись. Они всегда обнимаются, будто сто лет не виделись.
  
   - Ты моя единственная надежда, радость моя, птичка моя, солнышко моё, - приговаривала мама.
  
   Тоже мне солнышко! Выгляни в окошко. Потом они расцепились, и мама пошла на кухню готовить нам ужин. И сразу она закричала:
  
   - Ой! Ой, ой! Кто это тут? Вонь какая, задохнуться можно! Сейчас меня вытошнит прямо на пол.
  
   Тут мы вспомнили про черепаху и побежали скорей на кухню. А там мама на коленках стоит и под плиту заглядывает. С веником в руке.
  
   - Мама, я черепаху нашёл, - похвастался Алёшка без всякого зазрения совести. - Можно она у нас пока поживёт?
  
   - Мы её вместе нашли, - уточнил я.
  
   - Какая ещё черепаха? - строго спросила мама. - Что ещё за новости!
  
   - Обыкновенная, - сказал я. - Пусть Алёшка достанет. Ему под плиту залезть ничего не стоит. Он от горшка два вершка.
  
   Алёшка показал мне язык, полез под плиту по-пластунски, вытащил от­туда черепаху, весь измаранный в пыли, и предъявил её маме.
  
   - Вот, - сказал он, - черепаха. Настоящая.
  
   - Фу, гадость какая! - сказала мама, сморщив нос, как будто кто-то из нас троих испортил воздух. - Этого ещё в доме не хватало! Сейчас же вы­бросьте её на улицу, чтобы её здесь не было!
  
   - Мам, мам, мам! - постарался задобрить маму Алёшка. - Мы будем за ней убирать, и гулять с ней на улице. Мам, ну почему? Собаку не хочешь, кошку не хочешь. Теперь вот черепаху не хочешь.
  
   - Папа вон хотел собаку, - сказал я. - А ты только машину хочешь и ста­ринную мебель. И тряпки всякие.
  
   - Не повторяй за папой глупости, - сказала мама.
  
   - И ничего она не гадость, - заныл Алёшка. - Она живая.
  
   - А кто её будет кормить? - спросила мама, как будто в этом было всё дело. Как будто это - самое главное.
  
   - Я, я буду её кормить, - заверещал Алёшка. - Правда-правда. Честное слово. Честное пионерское!
  
   Я хотел с ним решительно поспорить, вечно он лезет не в своё дело, но тут мама вдруг сказала:
  
   - А вы забыли, что вы завтра в лагерь уезжаете?
  
   В самом деле, подумал я, мы же завтра в лагерь уезжаем. Вот здорово! Я совсем забыл. Как же это я мог забыть? Вот раззява!
  
   - Она будет здесь только гадить, - сказала мама. - И вообще неизвестно чем её кормить. Фу, страшная какая! Голова, как у змеи. Уберите её от меня!
  
   - Подожди, - сказал я. - Может быть, её скоро от нас заберут. Она, навер­ное, из соседнего дома. Так рыжая сказала.
  
   - Какая ещё рыжая? - удивилась мама.
  
   - Да ты её не знаешь, - сказал я. Как будто сам знал.
  
   - Сейчас же пойдите и верните, - велела мама. - Её, наверное, давно ищут. Вот если бы у вас была черепаха или собака, и она бы пропала, вы бы её искали, правда? И волновались, что она заблудилась, так ведь? Животных надо любить. Вот и эту черепаху сейчас ищет какой-нибудь мальчик. Или де­вочка. И они горько плачут, потому что ничего не знают о её судьбе. Отне­сите её к хозяину, пока я ужин приготовлю. Папа не звонил?
  
   - Нет, - вздохнул я.
  
   - Как всегда, - сказала мама. - Тянет до последнего.
  
   - Мы же не знаем, чья она, - резонно возразил Алёшка. - Кому отда­вать-то? Откуда мы знаем?
  
   - Спросите. Нечего прикидываться дурачками. У вас язык есть?
  
   - Даже два, - сказали мы и высунули языки, будто дразнились.
  
   Алёшка свой высунул так далеко, будто его об этом доктор просил. И с кончика закапала слюна. Мама улыбнулась, и тогда мы все вместе договори­лись так, что черепаха пока останется на кухне, а мы с Алёшкой сходим на разведку. Узнаем, чья она, а потом вернёмся и тогда уж отнесём.
  
   - Хорошо, - сказала мама. - Только быстро. Через пятнадцать минут у меня будет всё готово. Не забудьте надеть куртки. На улице - ветер. Прони­зывает насквозь.
  
   Вот ещё! Жарища такая, а она - куртки. Что они, эти взрослые, не по­нимают, что ли, простых вещей? Или просто так придуряются? Всегда: оденьтесь, оденьтесь - простудитесь. Вам холодно - вот вы и одевайтесь. А мне, может быть, не холодно. Папа всегда говорит: нечего детей кутать. Чтобы они не простужались, их надо закалять. Мы побежали с Алёшкой, ес­тественно, без курток.
  
   Во дворе ребята из нашего дома играли в футбол в одни ворота. Двор у нас это такая площадка, где машины ставят. Кто на новенького, тому в воро­тах стоять. Между двумя машинами. Мы с Алёшкой отошли в сторонку и сговорились: он линкор, а я ту-сто-четыре.
  
   - Выбирайте! - крикнул я ребятам. - Линкор или ту-сто-четыре?
  
   Алёшке выпало на воротах стоять, и я сразу, получив пас, забил ему гол. Он показал мне кулак и стал кричать, что гола не было. Мы поиграли со­всем чуть-чуть, а мама уже кричит из окна:
  
   - Егор, это что за безобразие! Сейчас же домой!
  
   - Сейчас, ну, мам! - крикнул Алёшка. - Ещё пять минут и всё. Ну, по­жалуйста. Я тебя прошу. Я тебя умоляю.
  
   - Я кому сказала? Егор! Ты что, глухой?
  
   - Пошли, Алёшка, - сказал я. - Ничего не поделаешь. Не поможет тебе твоё нытьё. Придётся идти. Айда!
  
   Я ловко стукнул напоследок щёчкой по мячу и сказал ребятам:
  
   - Ну, мы пошли. Мать зовёт.
  
   И пошёл домой против воли. Алёшка тоже поплёлся за мной следом.
  
   - Ну, как, узнали, чья черепаха? - ехидно спросила мама.
   Пришлось соврать, что мы хозяина черепахи не нашли. А как его ис­кать, в самом деле? В каждую дверь стучаться, что ли? В доме пять подъез­дов и 18 этажей. За целый день не обойдёшь. Вот всегда так: не хочешь сов­рать, а само получается. Я где-то прочитал или по телеку слышал, что если дети начинают обманывать, то виноваты в этом, прежде всего, родители. На­верное, так оно и есть. Папа часто повторял маме: не хочешь, чтобы тебя об­манывали, не спрашивай, где ты был.
  
   - Ладно, - сказала мама. - Так уж и быть. До завтра пусть остаётся, а утром чтобы духу её здесь не было. Где нашли, туда и отнесите.
  
   Рано утром приехал папа. Мы уже встали и даже успели позавтракать. Мы с Алёшкой обрадовались - ни в сказке сказать, ни пером описать. Я его уже целый месяц не видел. А Алёшка ещё больше, потому что он в детском санатории был. Почки там лечил. В каком-то Железноводске. Тоже мне на­званьице - зашибись. Что там, вода, что ли, железная?
  
   Мама нас к папе и к бабушке с дедушкой не пускает. Она говорит, что если мы в тот дом ездить не будем, то папа не выдержит и обязательно вер­нётся. А я знаю, что он не вернётся. Он сам так сказал. А если папа сказал, то это могила. И дедушка то же сказал. Мама думает, что меня бабушка с де­душкой против неё настраивают. Никто меня не настраивает. Я сам всё вижу, не маленький.
  
   Я схватил папу за руки, а Алёшка забрался к нему на плечи, как обезь­яна. Он любит по папе лазать, как по дереву.
  
   - Пап, чего ты так долго не приходил? - спросил Алёшка, обнимая его за шею. - Я по тебе соскучил.
  
   Мы повалили папу на ковёр и стали с ним бороться без правил.
  
   - Погодите, ребятки! - взмолился папа. - Мне тяжело. Вон вы какие большие стали. Вы меня задушите. А мне ещё работать и работать много лет, чтобы вы успели вырасти и жениться. У меня нога больная.
  
   - Хватит, хватит, довольно! - строго сказала мама. - Мы и так уже опаздываем безбожно.
  
   Папа едва вырвался от нас и убежал на кухню.
  
   - Ой! - удивился он, увидев черепаху. - Откуда такая прелесть?
  
   - Это я нашёл, - сказал Алёшка.
  
   - Нет, я, - сказал я ему назло.
  
   - Молодцы! - сказал папа и взял бережно черепаху на руки. - Ух, ты, какая смешная! Настоящая Тортилла. Прямо-таки - замечательная симпатяга. Чудо природы! Вот это да! - Он потрогал её кончиком пальца в нос. - Эй ты, коряга-симпатяга!
  
   Он всегда так. Сам смеётся редко, зато про всех говорит: какая смеш­ная или какой смешной. Даже когда совсем не смешно. Нас с Алёшкой он на­зывает смешными таракашками-букашками.
  
   - Тараканы-барабаны - вот вы кто, - говорит папа, когда мы ему надое­даем своим приставанием.
  
   Алёшку он называет мухой или картошкой. Алёшка-картошка. А меня: Егор-помидор. Он про нас даже сочинялки придумал, чтобы было смешно. Про Алёшку такая: "Алёшка-картошка, полезай скорей в лукошко. Мне кар­тофель нужен, съем его на ужин". А про меня такая: "Егор-помидор, кислая капуста, съел ворону с чесноком и сказал: как вкусно!" Я сначала обижался, когда маленький был, а потом понял, что это юмор. Папа говорит, что юмор спасёт мир. Что это значит, я не очень понимаю, но звучит красиво.
  
   Как-то всё по-уродски получается. Папа добрый и мама тоже, а всё время ссорятся. Вообще-то мама сама виновата. Я знаю.
  
   - Отнесите её на улицу! - сказала мама.
  
   - Как это так на улицу! - возмутился папа. - Ты просто бессердечная. Разве так можно? Это же живое существо. Какой детям ты подаёшь пример!
  
   - Посмотри лучше, как это живое существо загадило всю кухню за одну ночь, - сказала мама. - А мне убирать. Ты как всегда об этом не думаешь. Между прочим, можешь отдать её хозяину, который живёт в соседнем доме. Если мальчики не обманывают, как ты их всему научил.
  
   - Вот как! - сказал папа. - Это другое дело. Пожалуй, я так и поступлю.
  
   Он посадил черепаху в чёрную сумку и ушёл. Нам стало немножко грустно, но мы поняли, что он прав. Алёшка в это время меня спросил:
  
   - Егор, почему папа черепаху Тортилой обозвал?
  
   - Научишься самостоятельно читать, узнаешь, - ответил я, чтобы он не приставал. - Сказка такая есть про деревянного мальчика, которого звали Бу­ратино. В этой сказке есть старая черепаха, её зовут Тортилла.
  
   - Я и так все буквы знаю, - сказал Алёшка. - И умею считать до два­дцати. Что, съел? - Он показал мне язык, потом подумал немножко и ляпнул: - Не Тортила, а Торчила.
  
   - Почему это? - удивился я.
  
   - Потому что у неё все ноги в разные стороны торчат - вот почему. Че­репаха-Торчила. - И он захохотал, как ненормальный.
  
   А что? Молодец Алёшка, здорово придумал. Маленький-маленький, а котелок тоже не слабо варит. Не зря он мой младший брат.
  
   Скоро вернулся папа, расстроенный и грустный.
  
   - Никто не признаётся, жалость какая! - сказал он. - Ладно, заберу её с собой на работу, там кому-нибудь отдам. Ничего, пристрою. У нас на работе все женщины - добрые.
  
   - У тебя всюду одни добренькие, - сказала мама с ехидством. - Осо­бенно, конечно, женщины.
  
   - У тебя пластырь есть? - спросил папа.
  
   - Возьми в аптечке, - сказала мама. - Ты же сам прекрасно знаешь где.
  
   Папа достал из аптечки, которая висела в чулане, пластырь и отрезал ножницами две коротких ленточки. Потом приклеил одну из них на мой че­модан, где ручка, а другую - на Алёшкин, в таком же месте. На каждой напи­сал чёрным фломастером большими буквами имя и фамилию. Посмотрел на свою работу и сказал:
  
   - Вроде нормально. Как на ваш взгляд, буяны-тараканы?
  
   - Нормально! - закричали мы с Алёшкой. И нам сразу стало весело.
  
   - Вот и хорошо. А номера отрядов напишем после, когда приедем в "Известия". Мне сказали, что номера отрядов надо уточнить, а то может быть пересортица. Ну что, наверное, пора? Присядем на дорожку.
  
   Мы с Алёшкой сели рядом на его нижнюю кровать. У нас кровать двухэтажная, папа её сам сделал. Мама села в кресло возле окна, а папа при­строился на краешке одного из стульев с высокими спинками, стоявших пе­ред письменным столом. Он длинный и общий для нас с Алёшкой, чтобы мы вместе делали уроки и не мешали друг другу. Стол тоже папа сделал. Мы по­сидели совсем чуть-чуть, папа посмотрел на нас и сказал:
  
   - Погодите-ка, тараканы-басурманы! А кто будет галстуки надевать? Вы теперь пионеры и едете в пионерский лагерь.
  
   - Хватит! - сказала мама. - Некогда всякой ерундистикой заниматься. Галстуки выстираны и выглажены и находятся в чемоданах. Мальчики прие­дут на место, вот там пусть и надевают.
  
   Папа посмотрел на маму долго и ничего не ответил. Решил, видно, что не стоит связываться. А я тут вспомнил, как нас с Алёшкой в пионеры при­нимали. Только меня - в пионеры, а его - в октябрята. Папа тогда ещё вместе с нами жил.
  
   Он пришёл однажды домой с работы пораньше, довольный и в припод­нятом настроении духа.
  
   - Я договорился, - сказал он с воодушевлением, - что мальчиков будут принимать в пионеры в музее Ленина. В наше время мы о таком и мечтать не могли. Теперь вот дожили.
  
   Мама тогда фыркнула и сказала, что не видит в этом никакой радости, потому что в пионеры идут одни только Павлики Морозовы. А папа горячо возразил, потому что он сам был в детстве пионером. И никакой он не Пав­лик и не Морозов. Просто мама всегда и во всём с папой не согласна. У них разные характеры и взгляды. Папа называет маму диссиденткой. Я не знаю точного значения этого слова, но мне почему-то кажется, что это что-то не­хорошее, что-то вредное.
  
   Папа тогда настоял на своём и повёз меня и Алёшку в музей Ленина. Это такой большой и красивый старинный дом рядом с Красной площадью, на которой всегда бывают военные парады и демонстрации. Там уже собра­лось много мальчиков и девочек. Все были такие нарядные, просто зашибись. Мальчики - в белых рубашках, чёрных наглаженных брюках и начищенных до блеска ботинках, а девочки - тоже в белых блузках, чёрных юбочках с многими складками, чулках с туфлями и большими бантами в волосах. Никто не шалил и не смеялся громко, потому что всё было очень торжественно. Нас сначала всех вместе провели по нескольким залам музея и рассказали, как жил и боролся за счастье трудящихся и всех детей Ленин. Ничего нового я не узнал, так, фигня, Ленин и Ленин. Мама говорила, что он совершил жестокий переворот - я из своей комнаты это слышал, - а папа возмутился и назвал маму набитой дурой. Потом нас разделили на две группы: тех, кого должны были принимать в октябрята, и тех, кого - в пионеры. Младших увели в от­дельный зал, и что там потом происходило, я не знаю. А нас, без пяти минут пионеров, оставили в большом зале, где стояла на красной тумбе огромная белая мраморная голова Ленина, а возле неё - наклонённые красные знамёна с жёлтыми золотыми кистями. А по бокам от головы - живые горнисты.
  
   Нас построили четырьмя шеренгами вдоль стен, чтобы получился ров­ный квадрат. На середину вышла старшая пионервожатая от ЦК комсомола, совсем взрослая тётя в пионерском галстуке. Она показала, как надо отдавать салют и научила, что нам надо будет отвечать хором, когда она закончит чи­тать клятву. Тут же вышли перед строями стоявшие отдельно молодые на­рядные вожатые и стали повязывать нам на шеи красные шёлковые галстуки, которые мы принесли с собой из дома и держали наготове в руках.
  
   Когда с этим занятием было покончено, главная тётя-пионервожатая громко скомандовала, чтобы мы все слышали:
  
   - Отряды, смирно! Слушайте и запоминайте пионерскую клятву!
  
   Красиво и торжественно протрубили горнисты, задрав свои сверкаю­щие серебристые горны, и тётя стала читать по бумажке слова клятвы. Если честно, то я ничего не запомнил. Бу-бу-бу и бу-бу-бу. А потом главная пио­нервожатая подняла перед своей головой правую руку с вытянутой ребром поперёк лба ладонью и громко произнесла:
  
   - К борьбе за дело Ленина будьте готовы!
  
   Мы все тоже отдали ей салют, правда, немного вразнобой, и сказали хором не очень слаженно:
  
   - Всегда готовы!
  
   Ещё раз протрубили горнисты, заиграла бодрая музыка, наверное, ка­кой-нибудь марш, потому что всем захотелось маршировать. Сбоку, в сто­ронке стояли родители, и они все дружно захлопали. Папа был очень горд, и глаза его блестели, как будто он собирался заплакать. Мне его даже стало чу­точку жалко тогда.
  
   Потом мы забрали Алёшку в соседнем зале. У него на груди был при­цеплен октябрятский значок, на котором был изображён кудрявый маленький Ленин. И мы поехали домой.
  
   Ну, это было уже давно. С тех пор Алёшку тоже в пионеры приняли. Только не в музее, а в лагере. Папа нам тогда купил игрушечный барабан. Совсем как настоящий, с ремешком, чтобы его можно было через плечо но­сить, и двумя барабанными палочками с шишечками на концах. Мама тогда сердилась, потому что от барабанного боя у неё разболелась голова. А папа сочинил нам такой стишок, чтобы мы могли маршировать:
  
   Из-за леса, из-за гор
   Пионер шагал Егор.
   За ним следом по дорожке
   Пионер шагал Алёшка.
   Видят люди, говорят:
   "Боевой идёт отряд.
   Руки сильны, ноги быстры,
   Берегись мальцов, Фашисты!"
  
   Мы с Алёшкой вдвоём взяли за обе ручки чёрную сумку, в которой си­дела черепаха, папа подхватил оба наших чемодана, мама забрала полиэти­леновые пакеты, куда она положила нам с собой в лагерь апельсины, бананы, яблоки, печенье с конфетами и по бутылке домашнего компота, - и все вме­сте вышли из дома. Я этот домашний компот терпеть не могу. Совсем почти не сладкий и без газа. По дороге к метро папа неожиданно поставил чемо­даны на тротуар, как будто что-то вспомнил, и сказал:
  
   - Братцы-кролики, постойте! Я, кажется, нашёл топор под лавкой. Ведь вы же в лагерь едете. Так?
  
   - Так, - сказали мы с Алёшкой, а мама изобразила на лице недоумение.
  
   - Вот и заберите черепаху с собой в лагерь. Вот и всё! Это будет самое лучшее решение вопроса. Там наверняка есть зооуголок. Там ей будет ве­село. И все ребята в лагере будут довольны. А вы сможете её навещать каж­дый день. Правильно?
  
   - Правильно! - закричали мы с Алёшкой. Да так громко, что даже про­хожие остановились и посмотрели в нашу сторону, а мама сказала:
  
   - Дети, ведите себя прилично.
  
   Молодец папа, хорошо придумал. И как такая простая мысль мне са­мому в голову не пришла? Она бы пришла, если бы папа не успел её выска­зать вслух. Просто она немного задержалась.
  
   В метро мы все подряд молчали, потому что всё равно никто ничего бы не услышал. Пришлось бы кричать. Папа поставил чемоданы возле дверей, которые на остановках не открываются, и забрал у меня сумку с черепахой. Всё равно она всю сумку разорвала своими лапами. Мама покачала головой и сказала, глубоко вздохнув:
  
   - Ну вот, теперь придётся новую сумку на рынке покупать.
  
   Мама и Алёшка уселись на вагонный диван, а мы с папой остались сто­ять рядом с чемоданами и держались за никелированную стойку, потому что всем не хватило места. Я вообще не люблю сидеть в метро. Всё равно при­дётся уступать место старшим или малышам, вроде Алёшки. Уж лучше я по­стою. А то сидишь как дурак, а на тебя все глазеют и думают, когда же, на­конец, он место уступит старушке или беременной женщине.
  
   Папа расстегнул молнию на сумке, чтобы черепахе было, чем дышать, хотя и без того дыр было полно. А заодно чтобы нам было удобнее видеть, чем она там занимается. И я стал смотреть, как она копошится. Смешно так: черепушка горбатая, а из неё голова торчит и ноги. Она ими всё время пере­бирает, скребёт по сумке, никак не хочет успокоиться. Видно, интересно ей узнать, что такое метро и куда её везут.
  
   На остановке "Парк культуры" много народу стало выходить, потому что там переход на кольцевую линию. И тут в вагон вместе с другими пас­сажирами вошёл папин знакомый. Он увидел папу и сразу стал к нам проби­раться. Худой такой, прямо настоящий скелет. Я его запомнил, потому что он нас с Алёшкой смешил. Он у нас однажды в гостях был, когда папа с нами жил. Мама тогда в Варшаву уезжала, чтобы сделать какой-то гешефт, а папа был сильно недоволен. А потом мы этого дядю до метро провожали. Он та­кой пьяный был, едва шёл. Прямо потеха и умора. Папа его под руку держал и сам качался из стороны в сторону. И всё время повторял одно и то же:
  
   - Держись за землю, Станислав. Тогда нас никто не вышибет из седла.
  
   Дядя протиснулся к нам, поминутно повторяя: "Простите! Простите!", поздоровался сначала с папой за руку, а потом обратился ко мне:
  
   - Привет, старик! Как дела?
  
   - Дела как сажа бела, - ответил я и засмеялся, потому что он меня ста­риком обозвал.
  
   Тут он увидел нашу черепаху в сумке, сильно удивился и высказал странное предположение:
  
   - Да вы никак с Галапагосских островов возвращаетесь?
  
   Папа улыбнулся и сказал:
  
   - Вот мальчишек своих в пионерский лагерь отправляю. Удалось дос­тать две путёвки от "Известий". Они с собой черепаху везут. Во дворе вчера нашли. Кто-нибудь, скорее всего, выбросил, как ненужную вещь. Это сейчас, к сожалению, запросто, как два пальца об асфальт.
  
   - Это хорошо, что они черепаху подобрали, - сказал папин знакомый. Я вспомнил, его Станиславом звали. - А второй где же?
  
   - Да вон там с матерью сидит, - ответил папа. - Отсюда не видно.
  
   - Угу, - сказал дядя Станислав угрюмо, как будто на что-то намекая. - Теперь ты, надеюсь, меня понимаешь?
  
   - Понимаю! - вздохнул папа.
  
   Я, признаться, ничего не понял, о чём это они. Наверняка что-нибудь по работе. У взрослых одна забота - это работа. Дядя Станислав подождал немного и опять ко мне обратился. А папа незаметно ему подмигнул, но я всё равно заметил, от меня ничего не скроешь.
  
   - Старик, а ты знаешь, почему черепаха черепахой называется?
  
   - Нет, - сказал я и уже начал заранее улыбаться.
  
   - А хочешь узнать?
  
   - Конечно, хочу.
  
   - Тогда слушай. - Он дождался, пока поезд остановится, чтобы лучше слышно стало, и продолжил: - Когда Чарльз Дарвин высадился на Галапогос­ских островах и у видел этих тварей, ползущих к океану, он воскликнул: "Смотрите, смотрите! Прямо как череп. Ага? Только он по-русски плохо знал и вместо "ага" говорил на английский манер "аха". Вот и получилось: череп - аха? То есть черепаха. Понял?
  
   Я сразу догадался, что дядя Станислав прикалывается, и спросил у папы просто так, как будто я не догадался:
  
   - Правда, пап?
  
   - Дядя шутит, - сказал папа. И они стали о чём-то тихо говорить между собой. Я уже не слышал о чём.
  
   Мама говорит, что я предатель. Это потому, что я тогда к папе уехал, где он стал жить с бабушкой и дедушкой, и мы с ним вместе поехали в Тер­скол на лыжах кататься. Какой же я предатель, если папа всё равно не вер­нётся. Теперь, видите ли, он не вернётся из-за моего предательства. Ерунда на постном масле. Вон на что уж Алёшка грозился, что он папу никогда не простит. А папа всё равно не вернулся. Почему это я не могу поехать к папе и к бабушке с дедушкой? Папа говорит, что я уже большой и сам должен ре­шить, с кем мне жить. А я не хочу выбирать. Я хочу жить с папой и мамой. Чего тут непонятного? Черепахе и той ясно.
  
   Иногда мне папу жалко. А потом вдруг маму. И без Алёшки я не могу. И без школы тоже. Здесь Олег. Он настоящий друг. От него тоже папа ушёл. И у Наташки Овчинниковой родители в разводе. И почему это взрослые не могут жить нормально? Неужели и мне, когда я стану взрослым и женюсь, придётся от своих детей уходить! Нет, со мной этого никогда не случится, потому что я знаю, как детям плохо жить без папы.
  
   Мы с Алёшкой тоже часто ссоримся, но это совсем другое дело. В крайнем случае, можно прибегнуть к простой мирилке, которой нас папа научил: "Мирись, мирись, мирись и больше не дерись. А с тем, кто хочет драться, я буду обниматься".
  
   Тут объявили по радио нашу станцию: "Площадь Пушкина". Мы - я, папа, мама и Алёшка - вышли с вещами из вагона, а дядя Станислав остался, потому что ему надо было ехать дальше. Он мне подмигнул, а я ему на про­щание помахал рукой и улыбнулся, как хорошо знакомому.
  
   Весь проезд перед "Известиями", от кинотеатра "Россия" до улицы Горького, был забит автобусами, на которых за стёклами спереди и сзади виднелись таблички с надписями: "Дети!" И провожавших родителей набра­лось столько, что мы едва протиснулись в клуб. Папа остался стоять с чемо­данами и черепахой у входа, а я, мама и Алёшка стали проталкиваться на медосмотр. Едва совсем не опоздали. Нас с Алёшкой посадили на лавку возле стены и поставили градусники, но ничего не нашли.
  
   Мы долго ждали и балдели от нечего делать. Мама куда-то ушла, а по­том вернулась и сказала, что я попал в четвёртый отряд, а Алёшка - в деся­тый. Он очень расстроился и обиделся, потому что там одна малышня, в ос­новном октябрята.
  
   - Я вообще не поеду, раз так, - захныкал Алёшка.
  
   А мама стала его успокаивать и уговаривать, словно ему пять лет:
  
   - Ну, что ты, дурачок! Лучше быть самым большим и сильным в деся­том отряде, чем маленьким и слабым в каком-нибудь другом. Зато тебя никто не будет обижать, и Егорушке не придётся за тебя заступаться. Ты сам со всеми справишься. Ты и в прошлом году в этом отряде был.
  
   - Вот именно! - сказал Алёшка и едва не заревел.
  
   Потом нас всех вывели во двор и построили каждый отряд отдельно. Было очень жарко и душно, как в позапрошлом году на море, куда мы ездили с папой и мамой вместе. Маму и Алёшку я сразу же потерял из вида. Оркестр так громко играл разные марши, что ничего не было слышно, про что гово­рят. Я только видел из второй шеренги, где я стоял, как к старшему пионер­вожатому подходят по очереди отрядные пионервожатые и отдают под салю­том рапорт. А мы все стоим по команде "смирно".
  
   Вдруг я увидел папу, он с трудом пробирался позади всех вдоль стены, высоко держа руками черепаху над головой. По-моему, она не шевелилась, видно, смирилась со своей судьбой. Потом папа появился совсем рядом, сзади меня, как будто крался. Я застеснялся, потому что все стали оборачи­ваться, смотрели и удивлялись. Папа очень торопился, чтобы мы не успели уйти. Он сказал:
  
   - Держи, Егорка, она уже немного успокоилась. Осторожней! Ты её в автобусе где-нибудь в уголке пристрой, а то сумка вся изорвалась. Покорми её чем-нибудь в дороге. Да следи, чтобы её не раздавили ненароком.
  
   - Да кто же её раздавит, дядя! - сказал мальчишка, который стоял ря­дом со мной в строю. Я его с прошлого года запомнил, мы вместе в футбол играли. Только забыл, как его зовут. - Ведь она же в костяном панцире, как в каменной крепости.
  
   - Всё-таки, - сказал папа.
  
   Тут подошёл пионервожатый из нашего отряда и спросил:
  
   - В чём дело? Что случилось? Что за шум, а драки нет? Почему без гал­стука? Это непорядок.
  
   - Черепаха вот, - сказал папа виновато и смутился. - Можно, если сы­нишка её с собой в лагерь возьмёт? Ведь там же зооуголок, он её туда сдаст. А здесь куда её девать? Её только вчера нашли. А насчёт галстука вы не бес­покойтесь, он в чемодане. Не успели достать.
  
   - Ясное дело, можно, - сказал пионервожатый и заулыбался. - У нас как раз черепахи не хватает.
  
   - Да вы не волнуйтесь, пожалуйста, дядя! - сразу закричали мальчишки из нашего отряда, кто близко стоял. - Мы её довезём в целости и сохранно­сти. И возьмём над ней шефство.
   Папа вытер платком пот со лба, помахал мне рукой и исчез в толпе. Пошёл, наверное, искать Алёшку, чтобы сказать ему, что дело в шляпе. А че­репаху у меня сразу девчонки из нашего отряда забрали и стали тискать.
  
   Вскоре нас повели на посадку. Сначала нас посадили в один автобус, но в нём всем места не хватило, и тех, кому не хватило, пересадили в другой, и я попал в их число. Я сразу сел возле окна, чтобы лучше видеть, а рядом тот мальчишка, который вместе со мной в строю стоял, когда папа принёс черепаху. У этого мальчишки всё лицо было обсыпано конопушками, будто опилками. Так было смешно на него смотреть.
  
   Тут я увидел из окна папу и маму. Они стояли врозь друг от друга возле автобуса, в котором ехал десятый отряд. Папа стоял ближе к окну, а мама чуть позади. Она вытирала платочком глаза, потому что они были у неё на мокром месте. Чего она, в самом деле! Как будто мы навсегда уезжаем. Алёшку было плохо видно, потому что солнце от стекла отсвечивало и било прямо в глаза. Я только заметил, как он руками что-то показывал и указа­тельные пальцы кончиками соединял, как в игре в жмурки. Я догадался, что он говорил родителям, чтобы они помирились. Напрасный труд. Я знаю, что из этого всё равно ничего не получится. Папа не вернётся, он сам об этом не раз говорил. И тётя Наташа, мамина двоюродная сестра, говорит, что они со­всем разные люди.
  
   Конечно, было бы здорово, если бы они помирились. Мама говорит, ничего, как-нибудь проживём, а сама всё время плачет. И ругается на нас с Алёшкой постоянно. Наверное, нервы не в порядке. Папа говорит, что у них принципиальные разногласия. Он ей всё повторяет про старинную мебель, тряпки, поездки за границу, спекуляцию какую-то и ещё про какого-то Хос­ровянца. Даже не выговоришь сразу. А мама говорит, что ничего особенного не было. Папа на это говорит:
  
   - Я не знаю в таком случае, что ты подразумеваешь под словом "осо­бенное". Не надо мне морочить голову.
  
   В самом деле, что она имеет в виду? Я знаю, у взрослых есть тайна. Это они только вид делают, что ничего нет. Они думают, что мы ничего не пони­маем и не знаем, почему рожаются дети. Вот дураки! Смешно даже. Знаем, знаем, как всё это происходит. Всё очень просто.
  
   Перед самым отправлением появился папа. Он пробрался по проходу между сидениями через весь автобус и сунул мне бумажный пакет с прови­зией на дорогу и бутылку с лимонадом.
  
   - А черепаха где? - спросил он
  
   - Не знаю, - сказал я. - Её, наверное, девчонки в том автобусе тискают.
  
   - Ты за ней следи, - сказал папа. - Помни: мы в ответе за тех, кого при­ручили. И за Алёшей приглядывай. Учти, ты старший брат и за него в ответе. Он тебя любит. Пиши почаще и поподробней. Мне абсолютно всё, всё-всё интересно. Напиши, как она там приживётся.
  
   - Ладно, - сказал я, - напишу.
  
   - Её лиса сожрёт! - совсем глупо засмеялся мальчишка, который рядом со мной сидел. Я уже вспомнил тогда, что его Игорем зовут. Он на воротах стоял в прошлом году, я ему три гола забил вчистую. Его дразнили в лагере: рыжий-рыжий, конопатый, убил бабушку лопатой. Он не обижался. Привык, наверно, что так всюду дразнятся.
  
   - И ничего не сожрёт, - сказал я.
  
   - Ну, пока, - сказал папа.
  
   - Пока, - сказал я.
  
   И папа вышел. Автобус медленно тронулся и поехал. Я махал рукой в окно, пока мама и папа ни скрылись, когда автобус повернул на улицу Горь­кого. Сначала было как-то грустно и даже почему-то хотелось плакать. А по­том мы разговорились с Игорем и стали играть в города. Я, конечно, его все­гда побеждал, а он не расстраивался, потому что он не очень далёкий. Потом мы закусили. Папа положил мне в пакет большой огурец, бутерброд с ветчи­ной, яблоки и вафли с шоколадной начинкой. Ничего, вкусно. И лимонад, ка­кой я люблю. Называется "Тархун". Я поделился с Игорем, а он - со мной. У него были бутерброды с сыром. Ехали мы долго, даже надоело всё время си­деть на одном месте. Один раз видели зайца, он в одном месте дорогу пере­бегал. Смешной такой, серый, и уши прижаты.
  
   Я вспомнил про черепаху только тогда, когда мы уже приехали в ла­герь Всё было там, как в прошлом году, совсем ничего не изменилось, я сразу всё узнал: и старый монастырь, где столовая и клуб, и дома, где мы жили, и линейка для построений, и футбольное поле, и всё-всё. Пока мы вылезали из автобуса и относили в корпуса свои вещи, девчонки уже успели пристроить черепаху в зооуголок (их автобус чуть раньше нашего пришёл) и поместили её в один из вольеров. Будто кто-то их просил об этом. Не могли уж подож­дать! Вольер - это такая клетка просторная, в ней домик и миска для еды. Оказывается, черепах надо кормить капустой, огурцами, помидорами, мясом, крутыми яйцами и одуванчиками. Я это потом узнал.
  
   В этот день нам было страшно некогда, потому что дико захотелось есть. И надо было ещё со всеми перезнакомиться. Многие были из прошлого года. Потом вещи заставили разбирать и складывать всё аккуратно в тум­бочки. Один мальчик, из новеньких, свой чемодан не нашёл, наверно, в Мо­скве остался. Он ревел громко, как зарезанный. А потом его чемодан нашёлся в другом автобусе. Ну, и других дел было по горло.
  
   А на следующий день, после мёртвого часа, мы с Алёшкой побежали в зооуголок, проведать нашу черепаху. Она бодро ползала в своём просторном загончике по подстилке из соломы, и видно было, что она уже освоилась на новом месте и никуда не хочет больше уезжать.
  
   - Эй, привет, бабуся! - сказал Алёшка, и мы захохотали.
  
   Теперь черепаха живёт в лагере. Её всё любят и зовут Торчилла. Рядом живут ёж, лисёнок, белка и заяц. Смешная такая компания. В зооуголок мы, правда, ходим редко, потому что постоянно некогда. Но всё-таки иногда за­глядываем к нашей "старушке". Алёшка уверен, что она нас узнаёт. В лагере мне очень нравится. Зато скоро мы с папой поедем на море. Он нам обещал. Все вместе, как в позапрошлом году: я, папа и Алёшка. А вдруг, чем чёрт не шутит, мама тоже с нами поедет. И всё будет, как прежде.
  
   А лагерь наш называется "Синева".
  
  
   _________
  
  
  
  
   23
  
  
  
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  С.Лайм "(по)ложись на принца смерти" (Юмористическое фэнтези) | | У.Соболева "1000 не одна боль" (Современный любовный роман) | | М.Чёрная "Ведьма белого сокола" (Попаданцы в другие миры) | | А.Мур "Миллионер на мою голову" (Женский роман) | | С.Волкова "Неласковый отбор для Золушки" (Любовное фэнтези) | | С.Волкова "Неласковый отбор для Золушки. Печать демонов" (Любовное фэнтези) | | Н.Волгина "Стопхамка" (Женский роман) | | М.Кистяева "Аукцион Судьбы. Вторая книга" (Романтическая проза) | | А.Платунова "Искры огня. Академия Пяти Стихий" (Приключенческое фэнтези) | | С.Суббота, "Василиса Прекрасная" (Современный любовный роман) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Гулевич "Император поневоле" П.Керлис "Антилия.Полное попадание" Е.Сафонова "Лунный ветер" С.Бакшеев "Чужими руками"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"