Коноплева Наталия Сергеевна: другие произведения.

Лёд и пламень, или Вечный поединок с самим собой

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Лучший выпускник школы волшебников мечтал о спокойной жизни, его тяготит слава, но его ждёт испытание. Могущественный некромант завладеет его телом, и много лет ему придётся служить злу. Справившись с этим испытанием, герою придётся примириться с несовершенством мира, но личная тайна, тяготеющая над ним, он дал слово и не может рассказать о ней даже друзьям. Как он с ним справится?..

  Ты играешь на арфе ушедших веков,
  
  Сталь струн теребя,
  
  Огонь давно погасших костров,
  
  Пылает в твоих глазах.
  
  
  
  Ты поёшь нам о том,
  
  Кто был чист, как херувим,
  
  Он велик был и в нём
  
  Жизни бился родник.
  
  
  
  Исцелять он умел
  
  Светлым жаром души,
  
  Но Зависти хмель
  
  Отнял чистую жизнь.
  
  
  
  Бледнолик, нем и бездушен
  
  Ты бродишь как тень,
  
  Воли чужой не нарушить,
  
  Ты предан отныне тьме.
  
  
  
  Не умея спастись от оков колдовства,
  
  Живым мертвецом ты ходишь по свету,
  
  И нету спасения от чар силы зла,
  
  Отныне дороги нет к свету.
  
  
  
  Ты отныне бессмертен,
  
  В хладной стылой груди
  
  Сердце мёртвое стынет,
  
  Чувства все позади.
  
  
  
  В руки меч ли вложили,
  
  Иль упрямый резец,
  
  Равнодушен отныне
  
  Ты, оживший мертвец.
  
  
  
  Ты, бесстрастный хранитель
  
  Тайн предвечного зла,
  
  Нет спасенья на свете
  
  От оков колдовства.
  
  
  
  Равнодушно взираешь
  
  На кровавый разор,
  
  Лишь приказ выполняешь,
  
  Безразличен твой взор.
  
  
  
  Но спасение купит любовь
  
  Того, кого мучить прикажут,
  
  В ком течёт родная кровь,
  
  Брата родного, что слова не скажет.
  
  
  
  Упрёком не засветятся глаза
  
  За муки, что ты уготовил,
  
  И лишь по щеке скатится слеза
  
  За прежние дни твоей чистой неволи.
  
  
  
  Когда ты был заперт как узник в темнице,
  
  В стенах академии магических сил,
  
  И мудрость, что на полках пылится,
  
  Ты изучал, и этим ты жил.
  
  
  
  Теперь ты проклят своими
  
  За то, что не по воле вершил,
  
  Навеки твоё опорочено имя,
  
  Разве для этого жил?
  
  
  
  Но будешь спасён от оков колдовства
  
  Любовью и светлой душой,
  
  И к жизни новой откроешь глаза
  
  И следом пойдёшь за судьбой.
  
  Говорят, что глубочайшая жестокость идёт от глубочайшей нежности.
  
  Терри Гудкайнд
  
  
  
  Я распахнул тяжёлые дубовые створки Зала Совещаний. Ровный мягкий свет сотен свечей в десятках бронзовых и серебряных канделябров, стоящих на столе и вставленных в хрустальные люстры, заливал огромный зал, своды которого тонули в головокружительной высоте, а из окон во всю стену навстречу свету свечей лился свет полуденного солнца. Свет играл на стенах и полах, облицованные золотисто-розовым мрамором с сиреневыми прожилками, белоснежные колонны гордо возносятся в головокружительную высоту. Я медленно пересекаю залу и останавливаюсь у подножия трона. Я склоняюсь в земном поклоне.
  
  - Приветствую тебя, Var?nur ar Daon Virrd"la!
  
  Я досадливо подумал, что не худо бы было повелительницы изменить древний обычай, принуждающий по этикету обращаться к своим советникам и прочим знатным вельможам полным именем.
  
  Я занял своё место по правую руку правительницы. Алта острова Ленос, Альдис Алтар Санэл Вин"ар, была мудрой женщиной. Прекрасные черты её лица были безукоризненно правильны, мягкий взгляд внимательных серых глаз, длинные серебристо-белые волосы, на которых лежал золотой обруч с благородным опалом надо лбом, белое платье - вся она вызывали во мне отнюдь не те чувства, которые должен был бы испытывать первый советник к своей повелительницы. Да, я почитал её, но вместе с тем... я был безнадёжно влюблён в Альдис.
  
  - Приветствую тебя, Tean ar Gand Pele"on! - услышал я звонкий голос повелительницы.
  
  Перед троном согнувшись в низком поклоне, стоял её доверенный советник, Теан, у меня язык не поворачивается называть его полным именем. Этот теан был весьма неприятным типом, я всегда гордился своим ровным отношением ко всем людям, окружающим меня, но Теан успел завоевать моё презрение.
  
  Второй советник занял своё место по правую руку от повелительницы, рядом со мной. Вскоре зала стала наполняться. Прибыли послы сразу из четырнадцати союзных государств. Я не слушал, всё было мне известно задолго до начала внеочередного совета. Я сел так, чтобы никто и не усомнился в моём пристальном внимании, первому советнику полагается внимать всему, что происходит в зале совещаний, а сам углубился в свои думы, которые, по правде сказать, были далеко не радужными. Но, сперва, хотелось бы познакомить тех, кто будет читать мои дневники с окружающей обстановкой.
  
  Мы, народ варрад, Дети Бури или Белые стражи, как нас ещё называют. С нашего языка Раика, "Varrad" на всеобщий переводится как "верные долгу", Но, думаю, придётся поведать историю возникновения людей и прочих "разумных рас", как пренебрежительно отзываются о нас последние, чтобы читающим мои дневники стало более понятно положение вещей.
  
  
  
  Мир зародился в вечном хаосе, где властвовали стихии и назывался он Ванахейм, то есть Обитель стихий. Иногда его называли Гвенас, что значит "Светлый, сияющий". Населяли Ванахейм ваны, чистые светлые духи, или вернее, первые боги и Светлые альвы: духи воздуха. Главным среди первых богов был вана-Ньёорд. Он и усмирил стихии и призвал их служить себе и своим соплеменникам, он поднял землю со дна Великого океана, создал звёзды и луну, и, главное, чудо, солнце. Когда солнце только поднималось из Великого мирового океана, из морских волн вышел юноша, облачённый в белоснежные одежды из морской пены. Его волосы навеки вобрали в себя сияние солнечный лучей, а когда он улыбался, лицо сияло словно солнце, и ваны дали юноше имя - Хеймдалль, то есть владыка миров, потому что предвидели, что именно он вдохнёт жизнь в неживое и создаст первых людей. В Ванахейме, стране вечной юности, время текло медленно, ведь вана-Ньёрд, создавший этот край повелел, чтобы время не старило его жителей. Увидел юный Хеймдалль дивные красоты Ванахейма, земли, на берегах которой гнездились огромные морские птицы, с белоснежным оперением, и лишь кончики крыльев были чёрными. Люди позже назовут их Странствующими альбатросами, а в лесных озёрах плавали изящные птицы с чисто белым оперением, их люди назовут лебедями. Видел Хеймдалль и зеленеющие густые леса, и обширные поля с высокими травами и луга с дивными цветами, слушал грохот волн, разбивающихся о гранитные утёсы, шёпот лёгкого прибоя на прибрежном песке, видел прекрасные дома и дворцы из прочного камня и крепкого дерева, видел животных и птиц, но нигде не видел он существ, которые походили бы на него самого и на приютивших его жителей этой страны. "Кому будем мы передавать свои знания и умения, если не людям?!" - сказал он Ньёрду. Задумался владыка Ньёрд, и вот отправился он вместе с Хеймдаллем на берег моря, где и взял Хеймдалль несколько сущностей: морскую пену, солнечные лучи, дыхание ветра, утреннюю росу, аромат всех цветов, пение птиц, буйство грома и молнии, морские валы и шелест листвы и трав и создал первых людей: мужчину, которого нарёк Гвендэль, что значит "Светлый" и женщину, которую назвал Гвенаэль, то есть "Сияющая". Затем он дал им три сущности: мысль, волю и чувство. Ожили люди, и было в женщине Гвенаэль больше от красоты и нежности цветов, шелеста листвы и трав, и стала она первой целительницей, а в мужчине Гвендэле было больше от буйства грома и молнии, от разгула морских волов и вольных ветров, и стал он первым мореходом, первым поэтом и мудрецом. Но, создавая сердца первых людей из хрустальной капли росы, дрогнула рука Хеймдалля от того, что подул ветер и песчинка морского песка попала ему в глаз. Зажмурился светлый бог и не заметил, как несколько песчинок попало в безупречный хрусталь его творения. Это были алчность, тщеславие и жестокость. Но слишком ясны и чисты были сердца первого мужчины и первой женщины, чтобы песчинки успели проникнуть глубоко и навсегда испортить их, но с каждым поколением всё глубже и глубже проникает в сердца людей спесь, жадность и злоба. Но не скоро ещё суждено понять это ванам.
  
  У первого мужчины и первой женщины родились у них дети: сыновья Хэвард и Эвинд, что значит "Защитник" и "Ветер острова" и девочки-близнецы Дану, что значит "Богиня" и Дон, что значит "Властительница вод". Стали ваны учить людей, передавая им свои знания и умения: они обучили их первым ремёслам, научили строить корабли, выделывать кожи, учили искусству слагать стихи и песни, искусству провидцев и мудрецов, передавая им высшее знание. Если бы знали ваны тогда, как жестоко отблагодарят их первые люди. Возмужав, братья Хэвард и Эвинд отправились за море, и с тех пор о них никто не слышал, ведь что за морем, окружающим Ванахейм никто не знал, а сёстры-близнецы взяли в мужья братьев, сыновей доброго великана Белторна: Дану выбрала в мужья старшего из братьев Белтана, а Дон младшего Белиса. Вскоре у них родились сыновья и дочери. Старшим среди сыновей Дану был Дагду, превзошедший в искусстве игре на арфе и сложения стихов самого Ньёрда, а первенцами Дон были близнецы Гвидион и Гованнон, оба прилежны были в магическом искусстве, но Гвидион больше любил солнечные поляны и заоблачные небесные просторы,, а его брат безбрежную ширь моря и подводные глубины. Возмужав, Гвидион, подобно Хеймдаллю создал из девяти сущностей человека, наделив его мудростью и дав имя Гвион Бах. Не знал Гвидион, какая судьба ждёт его воспитанника, не знал он, что суждено Гвиону Баху трижды погибать и трижды возрождаться и что прославится он, как великий мудрец и поэт под новым именем Талиесин, и вместе со славой придёт к нему самый страшный порок - тщеславие. Но несмотря на свою гордыню, им будут восхищаться, тогда как его сыном, прекрасным Адаоном, мудрым и скромным юношей, искусным в ремесла воина и в искусстве сложения стихов, предсказания и игре на арфе, люди будут вспоминать вскользь, тогда как именно Адаон будет достоин истинного поклонения. Но все эти события были скрыты чередой веков, а пока люди постигали высшую мудрость ванов, которых они стали называть богами, хотя сами ваны этого не хотели, они не любили поклонения, ибо поклонение и почёт ведут к гордыни и тщеславию, а гордыня и тщеславие - к злобе и зависти, а злоба и зависть - к ненависти и отчаянию.
  
  Стали почитать ваны Хеймдалля, и дали ему титул Аса, что значило "бог" и стали называть Белым асом. Взял аса-Хеймдалль в жёны родную сестру Ньёрда, Нертус, которая уже родила брату двоих детей: сына Фрейра и дочь Фрейю. Не приветствовали ваны близкородственных браков, да и сами Ньёрд и Нертус повинились в проступке, вот почему ни Фрейра, ни Фрейю ваны, кроме отца и матери, так и не смогли полюбить.
  
  Своего первенца Хеймдалль и Нертус назвали Тхандином. И именно Тхандин стал первым Великим вождём народа варрад. У Хеймдалля и Нертус было много детей, род великих королей. Именно от союза аса Хеймдалля и Ванадисы Нертус и пошёл первый великий род народа Варрад, первые великие Мудрецы, целители и воины. Дети бури, или Белых Стражей. Подобно аса-Хеймдаллю были мудры они, подобно ванадисе Нертус добры и милосердны, но подобно брату её полнородному Ньёрду, приходили они в ярость, заметив несправедливость и ложь. Именно их и поставили боги над остальным народом варрад, живущим в благословенных чертогах Гимле, на южном крае небес, куда по пророчеству после дня Рагнарёк переселятся невинные и чистые души людей. Хоть и чтим мы превыше всех богов аса-Хеймдалля, ванадису Нертус и вана-Ньёрда, считая их своими прородителями,
  
  Великий и пресветлый Ванахейм был сокрыт, потому что вокруг ещё кипели стихии, вырывающиеся из двух противоборствующих миров: Нифельхейма: страны туманов и холодов и Муспельхейма: страны огня. Огонь Муспельхейма, встречаясь с вечным льдом Ниффельхейма, сталкиваясь, великие стихии льда и огня, становились ядовитым паром, оседающем ядовитым инеем на поверхности льда. В пустоте, где не существовало ни света, ни тьмы, бушевали лишь стихии и называлась эта пустота Мировой бездной, или бездной Гинунгабаб. Из вечного хаоса и родились злобные инеистые великаны. Первым и самым злобным среди них был великан Эмир. Но некоторые из потомков Эмира и других великанов оказались добрыми, или им просто надоело убивать, а некоторые считают, что добрые великаны на самом деле пришли из самого Ванахейма. Главным среди добрых великанов был Белторн, владеющий тайным знаниями: рунами. Говорят, что рунам Белторна обучили сами ваны. Великаны стали сражаться между собой, а тем временем в мировой бездне родилось первое животное: корова Храумдумла, которая и вылизала изо льда прародителя асов Бора. Возмужав, Бор взял в жёны дочь Белторна и у них родились сыновья: Один, Вили и Ве. Они сразились со злобным Эмиром и убили его, а из его тела сделали землю, из крови, моря и реки, из волос леса, из осколков зубов и костей горы и скалы, из черепа небесный свод, а из мозга облака. Затем боги решили населить землю, и первых людей они вырезали из деревьев: мужчину из ясеня и назвали его Аск, что значит Ясень, а женщину из ивы, и назвали её Эмбла, что значит Ива. Затем взяли они земляных червей, что завелись в мёртвом теле Эмира, и вылепив из них маленьких существ, наделили их разумом и поселили под землёй, назвав Тёмными альвами, или гномами. Позже люди стали приписывать асам и создание светлых альвов или эльфов. Из искр, вылетающих из Муспельхейма асы вылепили звёзды, луну и солнце, а управлять небесными колесницами, по очереди возящими по небу луну и солнце посадили детей одного из добрых великанов: Девочка, по имени Соль правила огненогривыми конями, запряжёнными в колесницу солнца, а её братец, Мун, среброгривыми конями, возящими по небу колесницу с месяцем. Мрачная и темноволосая великанша из рода злых великанов по имени Наттен или Ночь родила светлоликого и прекрасного сына, называемого день. Любила Ночь время, когда колесница Соль скрывалась за краем небосвода, а её братец Месяц правил своими конями на виду у живущих. Никогда не улыбалась и не смеялась Ночь, и вот с тех пор и называют её именем те часы, когда Соль отдыхает за краем небес, а светлоликий Даг, или день был влюблён в светлую Соль, и радовался, когда она появлялась на небосклоне. Его именем и назвали те часы, когда над миром властвует Соль. Вот почему зло и смерть так любят ночные часы и ненавидят день. Устроив новый мир, боги разделили его на девять частей, кстати, они искренне поразились и опечалились, когда обнаружилось, что есть уже некий мир, что гораздо древнее и прекраснее того, что они создали, ведь Ванахейм был создан мудростью, а не жестокостью, и время и тлен были не властны в заповедных землях, и не ванам, ни светлым альвам, ни другим светлым созданиям, жившим в этой стране были не ведомы ни злоба, ни зависть, ни ненависть, ни гордыня, ни коварство и ложь. Все эти чувства причудливо сплелись в старшем из троих братьев асов Одине, вот почему люди стали называть его богом обманщиков. Но скрыл Один свою истинную сущность от светлых ванов и предложил им союз, но отказались ваны, потому что не могли они помогать убийцам, пусть даже убийство было совершено во благо. Тогда Один и замыслил погубить ванов. А пока присвоил себе создание дивного края. Сами боги создали для себя в небесах страну, Асгард, страна асов. Много дивных палат было в Асгарде, но ггглавными среди них Вальхалла - обитель воинов Инхериев, славных храбрецов, павших на поле боя, которых Один призывал к сеБе, дабы сделать из них могущественную дружину, ибо было предсказано Одину, что грядёт день Рагнарёк, день конца всех девяти миров. Первых созданных людей они поселили в Мидгарде, срединном мире, на запад от Мидгарда лежат дивный Ванахейм, а на востоке, за горами страна злобных великанов Хримтурсов или троллей Иотунхейм. В воздухе между Мидгардом и Асгард находилась страна светлых альвов Лессальвхейм, а под землёй, под Мидгардом страна тёмных альвов Свартальвхейм. Когда в Мидгарде стали умирать люди появился и другой подземный мир Хельхейм, мир мёртвых, ниже Хельхейма, на самом дне мировой бездны и на север от Мидгарда находился Ниффельхейм, царство вечного мрака и небывалых холодов, страна иниестых великанов, а к югу от Мидгарда располагался огненный Муспельхейм. Потомки первых людей, вырезанных из деревьев асами быстро заселили земли на севере Мидгарда, научились строить корабли, стали отправлять в морские набеги, добывая себе пропитание грабежом и разбоем, ведь на бесплодных скалах их родины почти ничего не расло. Своих воинов, могущих приводить себя в боевую ярость, они стали называть берсерками и посвящали Одину, богу войны, иногда берсерков называли Детьми Одина. И в них-то Один и явил свою истинную сущность. Но люди не замечали этого. Войну они возвели в культ, а Одина стали называть всеотцом.
  
  Из всех троих братьев, только у Одина были дети. Жену его звали Фригг, говорят она была из земель Ванахейма, но к племени ванов не принадлежала, поэтому Фриг быласамой доброй и мудрой среди асиний. ОтФригг у Одина родились дети, но были у него дети не от только от законной супруги, его дети и побратимы и стали высшими богами. Именно они и развязали первую войну с ванами, но вот как повествуют легенды людей об асах:
  
  В основной пантеон входили двенадцать асов, детей и побратимов Одина и, разумеется, сам владыка девяти миров. Помимо асов в асгарде жили и асиньи. Первой из них по праву считается жена Одина асинья Фригг. Вот список основных богов. Отец богов и людей, одноглазый Один, бог войны, раздоров и обмана, покровитель повешенных, ибо сам когда-то повесил себя на суку мирового древа. Ему издавна посвящали пленников, набросив им на шею петлю и, пока петля не затянулась, пронзали сердце копьём. Петлю также надевали на шею новому конунгу, то есть правителю людей-северян, и прикасались к его груди копьём. Случалось, что неугодного правителя копьё пронзало, а петля на шее сама собой затягивалась. Часто путешествует Один по Мидгарду в обличие странника в синем плаще и широкополой синей шляпе, низко надвинутой на единственный глаз, а по небесам он разъезжает на восьминогом жеребце Слейпнире, в позолоченных латах и в золотом крылатом шлеме, с копьём Гугнир в правой руке, что никогда не пролетает мимо цели. Первым после Одина по праву считается рыжебородый могучий бог грозы Тор, сын Одина и богини земли Ёрд. Нет никого во всех девяти мирах, кто был бы равен ему по силе. Носит Тор боевые железные рукавицы и широкий кожаный пояс, в два раза увеличивающий его силу, а на боку у него молот Мьёльнир, крошащий скалы, ибо день и ночь сражается бог грома на востоке со злобными великанами хримтурсами, от коих и пошёл род горных и равнинных троллей. Говорят, что пали на колени великаны, при виде самого Одина, верхом на восьминогом жеребце Слейпнире, а всеотец за их преступления обратил их в гранитные скалы и утёсы. Медленно поднимаются с колен каменные великаны, и когда поднимутся они, наступит день Рагнарёк, последний день и богов и людей. Вторым по праву считают брата Тора по отцу однорукого бога справедливой войны Тюра или его ещё называют Тиром. Правую руку Тюр потерял, сражаясь с чудовищным волком Фенриром. Но, потеряв руку, Тюр не перестал сражаться, вот почему во всех учебных поединки и в поединках, призванных восстановить справедливость, затеваемых ни ради убийства, а ради поучения, воин обязан брать оружие левой рукой, ведь левая рука разит, но не убивает, ведь прямой удар левой рукой не затронет сердца. Вот почему среди воинов так ценно умение владеть мечом одинаково умело обеими руками, ведь это не только признак мастерства, но и признак воинского благородства, ведь в бою ценно не количество пролитой крови и оборванных жизней, а умение пощадить врага. Бальдр, третий из богов, светлый бог весны, любимый сын Одина и Фригг. Хеймдалль, Светлый или Мудрый ас, сын Одина и девяти матерей, девяти волн, страж радужного моста Биврёст и мирового древа, в последний день Рагнарёк затрубит в золотой рог, оповещая богов и людей, что настал час последней битвы и зов этого рога будет слышен во всех девяти мирах. Он всегда носит белые доспехи и часто замещает Одина на высоком престоле, озирая землю, и на плечах его сидят два лебедя, вот и прозван он Светлым или Мудрым асом, Браги, бог поэтов и скальдов, происходит из рода людей, был рождён в сталактитовой пещере, но живым вознесён в небесные чертоги за своё мастерство арфиста, поэта и сказителя. Браги никогда не расстаётся со своей золотой арфой с серебряными струнами и узорами из листьев и цветов; шестым из богов считается полнородный брат Бальдра, сын Одина и Фригг, Хёд. Он единственный из всех асов обладает всеми положительными качествами остальных богов: мудрость и благородство Хеймдалля соединяются в нём с добротой Ньёрда, воинское уменье Тюра с могучей силой самого Тора, ловкость и быстрота Ульра с осторожностью осмотрительного Вали, замкнутость и молчаливость Видара с гордым нравом и вспыльчивостью Локи и красотой Бальдра. Один недостаток у МОГУЧЕГО Аса - чистая наивная душа, которая и погубила его. Не любят этого аса его родные и сводные братья, ибо предсказано, что именно он убьёт светлого Бальдра. Хёд, бог-провидец, бог судьбы, морозов и холодов, покровительствует врачеванию, кузнечному делу и стрельбе из лука. Сам он ходит в медных доспехах и носит на бедре железный меч, который выковал сам. его часто называют Тёмным Менестрелем, ибо часто ходит он по земле с лютней чёрного дерева с железными струнами. Сам он и вырезал эту лютню, выковал и натянул струны, и зачаровал её, дабы обжигала она руки игравшего на ней, включая и свои собственные, предначальным холодом и наполняла сердце болью и тоской, ибо истинная мудрость постигается через страдание. не только из-за пророчество не любят Хёда. Многими знаниями и умениями владеет этот ас, но за многие знания надо платить, и платить порой высокую цену. От рождения слеп Хёд, и даже асинья Эйр, знаменитая врачевательница, не смогла для него зажечь солнечный свет. Седьмой из высших богов асов Ньёрд происходит из рода ванов и живёт в асгарде в качестве заложника мира, он был принят богами как равный за свою необычайную доброту, которой отличаются все ваны, повелители стихий. Повеливает Ньёорд морскими ветрами и бурями. За его кораблём повсюду следуют два лебедя, ведь Ньёорд, повелитель моря, лебединой дороги, покровитель мореходов, отправляющихся в дальние плавания, не любит вана Ньорд ссор и распрей. Ходит он всегда в аквамариновом плаще с капюшоном и большим зелёно-голубым камнем на шее. Когда откидывает он капюшон, молочно-белые, как морская пена волосы развиваются за его спиной, и сверкают на смуглом, продублённом ветрами лице сине-зелёные, как морская глубь, глаза. Фрейр, розовощёкий бог лета и плодородия, сын ньёорда и его родной сестры Нертус. Подобно отцу и матери, богини растений и плодородия, любит мир и подобно Тюру разрешает споры между богами и людьми; Вали, бог мщения, сын Одина и великанши Ринд, отомстить за смерть Бальдра его невольному убийце, отличный воин и мудрый советчик; Видар или Молчаливый ас, бог птиц и зверей, лесов и полей, покровительствует растениеводству, целительству и собирательству, редко говорит, но всегда даёт мудрые советы; Улль или Ульр, пасынок Тора, нет равных ему в стрельбе из лука, в беге на лыжах, плавании и других спортивных состязаниях; и последний из богов Локи, ни ас и ни ван, он происходит из рода великанов, но был принят в асгард за свою смелость и смекалку. Локи, бог огня, самый хитрый и коварный среди асов. Не перечесть его козней и злодеяний, главным из которых останется убийство светлого бога весны. Именно Локи, обманом вложил в руки слепого Хёда лук и стрелу из побега Омелы, зная, что побег Омелы не заговорила мудрая Фригг, взявшая клятву со всех растений, птиц и зверей, дабы ни что в мире не причинило вред её любимому сыну. И именно от Локи у страшной великанши Андербоды в железном лесу родились дети, которым и суждено и принести погибель богам и людям: волчонок Фенрир, змея Удгард и девочка Хель. А тем временем Один спокойно правил в Асгарде, когда с запада из Ванахейма пришли три сестры, три вещие норны: Урд - прошедшее, Верданди - настоящее и Скульд - будущее, и именно они поведали отцу оей тйнбогов и блюдей все, ибо могли предвещать судьбы судьбы людей и богов. Сказали они отцу богов и о гибели его сына Бальдра, и о страшных детях Локи, и о дне конца всех девяти миров Рагнарёк, когда в последней битве погибнут и люди и боги и рухнет небесный свод, и расколится земля, но возродится вновь мир, чище и прекраснее прежнего и станут жить и править им чистые, не запятнанные убийством и ложью люди и боги. И поселились три сестры у священного источника Урд в Мидгарде, вббблизи которого и стоит их великолепный дворец, в котором и плетут они нити судеб богов и людей, и причудливым узором переплетаются на ткацком станке нити человеческих судеб, и не расплести того узора не одному из смертных, не разорвать полотна, ежели нет на то воли владычиц судьбы. Прошлое, настоящее и будущее - всё в руках вещих норн.
  
  Однажды, путешествуя по своему обыкновению в обличие бедного странника в широкополой синей шляпе и синем плаще по всем девяти мирам, забрёл Один в земли сокрытого Ванахейма, ибо не было для него, всемогущего отца богов и людей, ничего сокрытого и сокровенного, и поразился он красоте и величию богатой страны, а повстречав жителей - их мудрости и скромности. И позавидовал всеотец богатству и мудрости жителей прекрасного Ванахейма. И решает Один отправиться к источнику мудрости, что бьёт под корнем мирового ясеня Иггдрасилля, в Иотунхейме, стране великанов. Что толку бродить по всем девяти мирам, если нет в тебе полной мудрости. Но потребовали стражи источника плату: правый глаз владыки девяти миров, только тогда они позволят ему испить мудрости из священного источника. Отдал Один стражам глаз за глоток мудрости, и раскрылись перед ним все тайны девяти миров, но ему этого показалось мало. Тогда решил он принести всего себя в жертву, и, бросился вниз с мирового дерева, пронзив себя своим копьём Гугниром, никогда не пролетающим мимо цели, но через восемь дней и девять ночей оборвалась верёвка, на которой висело мёртвое тело на суку мирового ясеня, и упав, очнулся Один, и увидел своего деда Белторна, который напоил внука мёдом поэзии и дал двадцать четыре руны мудрости, которые люди назовут Старшим Футарком, потому что руны старшего футарка использовались только для волшбы, а писали рунами Младшего Футарка.
  
  Стал Один самым мудрым среди богов, но по-прежнему не давал ему покоя богатый и заповедный край за Великим Западным морем. И собрал он всех асов и повёл их на запад, к границам светлого Ванахейма, и вышли тогда из ворот мудрые ваны, что не желали сражаться, но готовы были стоять до конца за свою родину. Хотели они решить спор миром, но бросил Один в них своё копьё Гугнир, что никогда не пролетало мимо цели, и завязалась битва, но никто не мог победить в ней, ибо не суждено никому из них погибнуть до дня Рагнарёк. Устали боги и заключили мир. Тогда пришли добрые ваны в Асгард на великий пир вместе со своими жёнами, сёстрами и дочерьми. Пленились юные асиньи красотой ванов, вечно молодых жителей Ванахейма со смарагдовыми глазами, словно зелень морских вод и серебристыми волосами, словно пена морская, а незамужним девам ванов пришёлся по нраву облик синеоких асов с волосами цвета расплавленного золота, и состоялось в тот день множество свадебных пиршеств. И пошёл от союза асов и ванов народ Варрад, что значит "Верные долгу". Но своими прародителями считаем мы аса-Хеймдалля и ванадису Нертус.
  
  Заложником мира у асов жил вана Ньёорд, покровитель морских ветров, покровитель Лебединой дороги. Ньёорд женился на великанше по имени Скади.
  
  именно своим детям доверили асы и ваны беречь, сохранять и преумножать мудрость, накопленную ими в золотых небесных чертогах Асгарда и в чистейших белоснежных чертогах Ванахейма. А тем временем в Мидгарде рождались, жили и умирали люди. Первые люди-деревья давно умерли, и духи их стали дриадами, женскими духами деревьев, духи рек, озёр и ручьёв, лесов и полей, водные нимфы таились в водах и лесах, стараясь не показываться на глаза людям, сердца которых, как и предсказывали вещие норны преисполнились алчности и злобы. Боги перестали спускаться в срединный мир живых. Но хоть не видели их люди, на протяжении веков продолжали поклоняться им и посвящать верховному богу Одину своих воинов, берсерков, наряжая их в волчьи шкуры, священных зверей. Эти воины могли вызывать в себе Неистовство духа, скрытое в каждом живом существе. В постоянных битвах они были незаменимы, потому что не чувствовали боли, не ведали страха и усталости, а сила их увеличивалась во много раз, один разъярённый берсерк мог задушить голыми руками до двадцати могучих воинов прежде, чем падал без сил и засыпал на поле боя. Но в в своей неодержимой ярости берсерки нередко набрасывались и на своих друзей и близких. В этом состоянии они становились неуправляемы: налитые кровью глаза, пена на губах, звериное рычание вместо человеческой речи. И подобно волкам берсерки бросались на горло, разрывая человеческую плоть зубами. Не было ничего страшнее, чем разозлить берсерка, а разъярялись они мгновенно и по любому поводу. Нередко берсерки в своей ярости бросались за борт боевых кораблей и тонули. но их неуспокоенный дух продолжал носится над морем с жалобными криками, пока не возвращался в тело. И тогда такой оживший мертвец поднимался из глубин, и тогда спасения от драугра не было никому. Как все мёртвые драугар имели магические способности: могли предсказывать будущее, исцелять, превращаться в животных, обычно в волков, сохраняя при этом глаза и разум человека. Так как другар при жизни были берсерками, то после смерти они питались исключительно человеческой кровью и плотью. Набеги драугар на человеческие поселения были настоящим бедствием. Но как бы неистовы и голодны не были драугар, с ними можно было договориться как в живыми людьми. И люди были не виновны в их появлении или в том, что среди живых вдруг рождались берсерки, но никогда я не прощу людям другого их деяния... но, довольно, я снова отвлёкся, вернусь к истории моего народа.
  
  Помимо доброго сердца от ванов получили наши предки и Неистовство духа, присущее всем живым существам, но не искажённое людской натурой, не жестокое и свирепое, а Неистовство духа, призывающее нас сниматься с места и пускаться в далёкие странствия по Лебединой дороге, вслед за альбатросами, этими вечными морскими скитальцами, гнаться за Знанием Великих, искать неведомое, постигать скрытое.. Неистово любя моря, как и наши прародители ваны варрад любили острова и селились преимущественно только на островах среди бурных вод Великого северо-западного моря. Погоня за Сокрытым Знанием гнала наших предков с родины, благословенного Ванахейма и из золотых чертогов Гимле, а позже и из Асгарда. Многому обучили нас наши отцы. Наши предки узнали имена всех девяти миров, узнали, что
  
  вечной молодости, радости и счастья. И остались варрад, дети ванов жить в этих благословенных землях, и от них наши предки узнали и обучились многому. Узнали они, что ваны разделяют девять миров на три круга: нижний, Аннун, или мировая бездна, это круг смерти, зла и страдания, в него входят Ниффхейм, Ниспелхейм и Хельхейм, срединный круг, круг жизни - Абред - в него входят Мидгард, Йотунхейм и Свартальвхейм и высший, круг счастья, любви и абсолютного бессмертия - Гвинуид - в него входят Лессальвхейм, Ванахейм, Асгард и золотые чертоги Гимле. Наши предки узнали от всеведущих ванов, что человеческая душа развивается по спирали, постепенно поднимаясь из нижнего круга Аннун в высший Гвинуид. и как бы долог и труден не был путь сущности, заключённой в смертную оболочку, в кругах мира, он в конце концов, приводит в круг Гвинуид, а значит, в конце своего пути, своей Инициации, т.е. перехода на более высший духовный уровень, дух достигает абсолютного бессмертия, любви и гармонии. И каким бы богам не поклонялись люди, вечны и существенны Великие Триады: Знание, Истина и любовь; необходимость, свободный выбор и суждение; и, наконец, третья триада, или, вернее, закон Гвинуида: Нет ничего, что не будет украшено, нет проступка, который не был бы прощён и нет желания, которое не было бы исполнено. Эти великие идеи, но в несколько искажённом виде, впоследствии переняли люди Западных островов под названием Бардизм, или Наука Бардов.
  
  Узнали варрад от своих прародителей и о том, что у добра и зла, у света и тьмы единый корень. Но, как раздваивается дерево на два ствола, разделилась и природа зла и добра, как два ствола делятся на четыре, выросли из единого корня четыре Начала, четыре сущности, четыре стихии: огонь, вода, воздух и земля, и как побеги развиваются на каждом стволе по-своему, стали и знания развиваться каждое из своей ветви. Четыре стихии образуют суть каждого существа: низшие - земля и вода и высшие - воздух и огонь, и только обладающий всеми четырьмя стихиями и наделённый великой триадой: Знание, истина и любовь, будет поистине гармоничным существом, не важно будь то человек или иное творение богов. Подобно светлым альвам ваны поклонялись природе, но помимо поклонения цветам, деревьям и травам, подобное поклонение они называли Друдес, впоследствии люди зпада переиначат его в "друидизм", ваны чтили море, как загадочные глубины, так и вольные бушующие волны и морские ветра. ваны не почитали богов, ведь они сами были богами, но водили дружбу с теми, кто обитал в морских глубинах: фоморами: прекрасными исполинами, живущими в прекрасных дворцах на морском дне. повелителями морских глубин и бурь был великан Эгир, в других местах его называли Балором, и его супруга Ран или Кетеленн, которая вылавливала морской сетью, сплетённой из ядовитых водорослей тела утопленников и сокровища с утонувших кораблей. Эгир варил бури в своём гигантском котле, а Ран бросала туда тела утопленников, которые и становились драугар, вотпочему сущность драугар, вернувшись в их тела, становилась даже более жестокой и неистовой, как морская буря. Ваны, как и люди, жившие на севере в Скандии и на северных островах, звали морских владык их северными именами: Эгир и Ран, а жители островов запада называли их Балором и Кетеленн и складывали о них свои легенды. Но какими бы именами не называли богов и духов, они оставались богами и духами. И люди продолжали верить и поклоняться им, хотя по-своему растолковывая их заветы. Но, я, кажется, снова отвлёкся.
  
  Девять миров, расположенных в трёх кругах, соединённые великим древом жизни, Неизбежность гибели богов и людей, и возрождение жизни, глас великого рога Хеймдалля и возвращения Ньёрда в Ванахейм, который выстоит как и золотые чертоги Гимле во всеуничтожающем огне великана Сурта, новое солнце, новый небесный чертог высших богов и новая зелёная суша, поднятая из моря, а также великие триады, великие заветы: такова была система верований наших предков, которой лично я свято придерживаюсь. Но продолжу рассказ о наших предках. Много тайн раскрыли, много сокровищ показали ваны своим потомкам, среди них была и Великая Чаша Познания, и Книга Судеб, иногда её называли Книгой Трёх, книгой о трёх частях существования: прошлом, настоящим и будущем, говорят, сами великие норны создали её, но лишь от живущих зависит, что будет на её страницах, сбудутся ли великие пророчества трёх сестёр: Урд, Верданди и Скульд. Рассказали ваны о Великом Союзе Девяти: Девяти Великих, сохраняющих Знания и умения от смертных в стенах Ванахейма точно также, как Хеймдалль охраняет девять миров от хаоса предначальных дней, когда ещё не было создано ни время, ни пространство и даже Мировой Бездны ещё не существовало. многое поведали ваны нашим предкам и среди всего были три основы учения: много видеть, много узнавать, многое претерпевать. Эти три основы тоже стали потом основами для учеников и адептов всех магических школ. Но это было потом, а тогда... спустя много веков назад наши предки, гонимые жаждой познания отправились на земли Мидгарда и вели их семь Великих Королей, или "алта", что на Раике значит "Владыка моря", семеро сынов Хеймдалля и Нертус. Подобно своим прародителям ванам они неистово любили море и острова и поэтому предпочитали селиться на островах. На первом же острове, на который Великие Лорды привели свой народ, был плоский зелёный остров, названный ими Смарагдовым. На нём варрад и повстречали клан Туата Де Данаан, детей Дану, которую они почитали как богиню и сами себя предпочитали называть богами, вот когда проявилась в них человеческая натура, так подверженная тщеславию и гордыне. Когда-то любящие сёстры теперь люто ненавидели друг друга, споря за богатства и власть. И, несмотря на то, что Туата де Данаан правили островом Могущества, а дети богини Дон населяли остров Британь, родичи вели непримеримые войны. просто потому, что я водил дружбу с некоторыми из их представителей и навряд ли языческие божества жили бы так спокойно под владычеством людей, миссионеров Белого бога. Но я опять отвлёкся. Между кланом Туата Де Данаан и Детьми Богини Дон, несмотря на их явное родство, происходили вечные вооружённые конфликты, кстати, как и с фоморами: жителями глубин, исполинами. Эгира и Ран они называли Балором и Кетеленн, и сладывали о них свои легенды, ведь как не вездесущи были представители клана Туата Де Данаан, подводные глубины не стремились открывать им свои тайны, а их жители тем более. Но история битв между Туата Де Данаан и фоморами варрад мало заботила. А противостояния правителей Смарагдавого острова и Острова Могущества наших древних хронистов заботила куда больше. Как и я, они не считали клан Туата Де Данаан богами, а скорее, смертными, получившими от ванов знания и относительное бессмертие. За какие такие заслуги, ну ладно, это не моё дело. Но были они богами или нет, варрад с удивлением заметили, что некоторых из их представителей можно соотнести с их собственными богами. Так арфист Дагда очень напоминал Браги, а Ллир Ньёрда. Это и заставило в конечном итоге варрад изменить своё мнение о закосчивых смертных, хитростью выменявших у богов и духов их знание и умение. Не знаю, как хронисты, но лично я не считаю, что умение божественно играть на арфе и слагать стихи делает богом. Но, хронистам, наверное, виднее. Так вот, сами хронисты уже не помнили, то ли клан Туата Де данаан, то ли дети богини Дон создали котёл огромной колдовской силы, уж не у Эгира они его украли?, исцелявший и воскрешавших мертвецов. Нет, ожившие мертвецы, или как их называли Перерождённые или Дети Котла, людоедством не промышляли, но лютостью и жестокостью превосходили даже драугар, ведь, как я уже говорил, с драугар можно было договориться, у них существовала душа, а с Перерождёнными говориться было невозможно, и не только потому, что они не могли говорить, помня о том, кем они были при жизни, после смерти и своегоперерождения они люто ненавидели живых, и вот этих ужасных бессмертных, потому что раз убитого, убить невозможно, племена так называемых богов напускали, другого слова не подберёшь, друг на друга. Я сказал "бессмертных", нет, этих жестоких немых воинов можно было победить с помощью магии, которой обладали живые предстватилеи племён псевдобогов, назывть их иначе я не могу. Но вот однажды на Смарагдовом острове высадились люди, пришедшие с запада. И вёл их прославленный Амергин, который своей магической песней разрушил все мороки и чары, наводимые Туата Де Данаан. Одним словом, люди Мил Спейна, старший брат Амергина, считавшийся предводителем Властителей Запада, ведь эти люди пришли из страны бессмертных, то есть из Ванахейма. Одним словом, люди Мил Спейна одержали вверх в бесчилсенных битвах с кланом Туата Де Данаан, и те были вынуждены уйти на далёкие острова в пустынных водах Западного моря, сомневаюсь, что Ванахейм дружественно встретил бы этих бывших богов, укравших знание и умение у Великих Духов, либо скрыться под землёй в полых холмах, названных людьми Сидхами, где они мельчали, растеряли большую часть своего былого могущества и превратились в племя карликов, Дени ши или Сидов, которые, однако помогали людям. Нередко Сидов называют эльфами, тогда как настоящие эльфы, это потомки светлых альвов, и к подземному народцу из полых холмов не имеют никакого отношения. Многие из варрад ушли с Туата Де Данаон за море, но большинство осталось, впрочем, вскоре горько пожалев об этом. варрад за их нечеловеческую сверхъестественную силу, мощные магические способности: умение управлять погодой, превращаться в животных и птиц, ясновидение, телепатию и так далее, внеземную красоту и абсолютное бессмертие, а также за отчаянную любовь к морю, стали называть Фейри, то есть демоны. Правда, слово "фейри" применялось ко всем человекообразным существам явно не принадлежащим к человеческому роду, а зачастую это были ожившие мертвецы. Одним словом, из добрых и могущественных духов, мы превратились в коварных и злобных демонов, летающих над морями, полями и лесами на крылатых конях, ну что делать, если эти крылатые кони, Тарх, были единственными ездовыми животными варрад, как же иначе они могли заселять острова, быстроходные Белые корабли, к сожалению, уплыли вместе с представителями Туата Де Данаан, а новых ваны предоставлять не спешили. Варрад наконец, надоело, что им преписывают клыки, кожастые крылья, изувеченные конечности, людоедство и прочие, не менее приятные черты, и отправились заселять остров Могущества, ну не тут-то было. Племена кимров, людей, пришедших откуда-то с юга уже заселили плодородные равнины, леса и холмы Придейна, как они назвали свой остров. И тут же началось истребление коренного населения: охотников, скоттов. Но войны между племенами бриттов, древних хронистов моего народа волновали ещё меньше, чем войны между их божественными предшественниками. Войны не интересовали, а вот воины... хроники умалчивают как к людям бриттов попал колдовской котёл, то же мне боги, когда на запад отплывали, неужели нельзя было забрать или уничтожить свои магические атрибуты. Вот за это я и не любил Туата Де Данаан, слишком забывчивы для богов. Но это уже неважно. Главное, что бритты нашли этот проклятый колдовской котёл. Нельзя не признать, что цели бриттов были более благородными, чем у клана Туата Де Данаан: они хотели воскресить своих павших друзей. Но они не учли, что воскрешённые воины Туата Де Данаан обладали врождённым могуществом и своей сущности, которое они не утрачивали даже после перерождения. А возрождённые смертные не только оставались безмолвными, сердца их не бились, неподвижные холодные лица не выражали ничего: ни гнева, ни ненависти, ни радости от встречи с товарищами, которых они просто не узнавали. Сознание было изменено, изувечено, память о прошлой жизни утрачена на всегда. А глаза... пустые, белёсые запавшие глаза мертвецов, которые невозможно было закрыть, смотрели на мир равнодушно и беспристрастно. Ни страха, ни надежды, ни жалости и сострадания не ведали эти бессмертные воины и ничто не могло затронуть их сердец. Детьми Котла называли их, а варрад называли их "Inferi", что значит "низшие создания". Инфери были рождены для того, чтобы убивать, и они убивали, но не из ненависти или голода, а как известно любую ярость, чем бы она не была вызвана, можно усмирить, а потому что смерть порождает смерть, зло порождает зло. Воспламени искру жизни в мёртвых телах, колдовской котёл не смог зажечь эту искру в их ледяных небьющихся сердцах. Дети котла подчинялись только приказу создавшего их, и не потому что не могли принимать решения самостоятельно, очень даже могли, но не хотели, ведь у них не было никаких устремлений, желаний. Их вернули в мир живых помимо их воли, им не было здесь места, и они даже не пытались жить самостоятельно, не по приказу. Существовать, а не жить были вынуждены они, существовать в безмолвном подчинении, убивая, разрушая, уничтожая созидающее начало самой жизни. Варрад могли примериться с существованием драугар, Перерождённых Туата Де Даннаан, но простить людям это их деяние... страницы хроники были пропитаны ненавистью к тем, кто обрёк на подобное существование сотни и сотни своих сородичей. В бесконечных войнах с эринами инфери были незаменимы, ведь в отличие от Перерождённых клана Туата Де Данаон они были бессмертны, ведь убить раз умершего невозможно. По легендам колдовской котёл принадлежал одному из правителей подземного царства Ануин, Брану Благословенному, отнятому у последнего Ароуном. Но кто бы не отнимал котёл, в конце концов дети богини Дон сообразили, что котёл нужно уничтожить, иначе даже им не одолеть армии оживших мертвецов. И котёл был уничтожен: кто-то из племени богини Дон пожертвовал своей жизнью, ради разрушения одного, кстати, из сокровищ своего острова. Ну, котёл был уничтожен, а вот уничтожить его создания оказалось не под силу даже богам, и эти несчастные люди, имён, кстати, у них не было, наличие имени свидетельствовало о наличие души, присутствие которой у оживших мертвецов, как смертные, так и боги отрицали. Лишь много лет спустя один из великих потомков племени богини Дон дал имя одному из безмолвных воинов, выучил его говорить, заставил поверить в себя, полюбить жизнь, и этот инфери стал самым верным и преданным другом для Адаона. Адаон был по-настоящему великим,. И именно Адаон стал моим первым и самым лучшим другом из рода людей, а в том, что Адаон был именно человеком, что бы там не утверждали бриттские хроники, я не сомневался.
  
  - алта Вэрднур...
  
  Я вздрогнул и взглянул на песочные часы. Мало, слишком мало времени прошло, а мне-то казалось, что я размышляю вот уже нсколько часов. Да когда же кончится этот бесконечный совет?
  
  Я ответил что-то на заданный вопрос и снова погрузился в свои думы.
  
  бритты продолжали поклоняться детям богини Дон словно богам, но я, честно говоря, уважал детей богини Дон гораздо больше Туата Де Данаан, может, потому, что беседовал и дружил со многими из них...
  
  Именно Дети богини Дон стали первыми друидами: заклинателями, врачевателями, пророками, магами и первыми бардами: музыкантами, поэтами, обладающими друидическим знанием учителями людей. Именно дети богини Дон привнесли учение Запада о трёх кругах бытия, о Великих триадах на свой остров, иименно у них его переняли друиды Эрин. Подобно Амергину на Эрин, барды и друиды учреждали школы. В школе друидов учились по двадцать лет, постигая великое учение друидизма, примерно столько же обучались и на кафедре бардов, но, в отличие от Амергина, учредившего на Эрин школу филидов: высшая каста Эринских бардов, сочетающих в себе знание и умение друида, то естьпророческий дар, дар заклинателя, целителя, с даром барда: певца, поэта, музыканта, в отличиеот школ филидов, куда принимались все дети, независимо от социального положения, и обучались филиды двенадцать лет, а после обучения проходили семиступенчатую иерархию, на кафедру бардов острова Могущества, или как его теперь назыали Придейна, брали только избранных, прошедших строгий отбор. Как и у филидов, у бардов Придейна тоже существовала ступенчатость в обучении. Нередко Приденские барды обучали мальчиков в школах филидов, потому что кафедра бардов в Придейне, была хоть и значительно более молодой, чем школы филидов в Эрине, но Великая Наука бардов, соединённая с учениями друидизма сплавились в единое целое, Великое Знание, которое барды и стремились передать юным ученикам. В своё время я посетил и кафедру бардов, и школы филидов, сравнивая обучение, и скажу, что невозможно сказать, чья система была лучше или хуже, но лично я предпочёл бы школы филидов. Науку бардов, Барддас, преподавали там и там, но в школу филидов, как я упоминал брали каждого ребёнка, кстати, большинство филидов были слепы, поэтому обучение проводилось в тёмном помещении без окон, трёхступенчатое обучение по четыре года на каждом уровне, в школе филидов было трудным, но более плавным и постепенным, чем на кафедре бардов, где наставники старались вовсю, вываливая на бедных учеников свои знания в таких объёмах, нет, объёмы в школах филидов были не меньше, главное, что знания эти были настолько трудны и запутанны для сознания двенадцатилетних мальчишек, что немудрено, что на кафедре бардов учили не двенадцать, а двадцать-двадцать пять лет, ученики похоже, просто забывали всё, что им втолковывали после первого же перерыва в обучении. Ну, это я шучу, а если серьёзно тот великий поэтический, музыкальный и магический вклад в культуру, что дали народам друиды, барды и филиды трудно переоценить. Великая Наука Бардов в Придейне была гораздо. Но также и учение о триединой Богине-матери, коей являлась сама Дон и о её супруге, боге солнца Белине. Наверное, эта вера в триединую богиню впоследствии помогло адоптировать старые верования под новые требования учения Белого бога, которое принесли на Западные острова люди с востока, так называемые миссионеры. Но как бы мессионеры не старались, старые боги продолжали жить в народной памяти. Детей богини Дон почитали ещё много столетий после того, как мировая чума, под названием учение Белого бога, охватила все земли и страны. Но это было позже, гораздо позже, а в те далёкие дни, отчаявшись найти места для жизни, вернулись на Заокраинный запад четверо из семи Великих Владык. Среди тех, кто остался был самый мудрый и великих из всех семерых, старший сын Хеймдалля и Нертус, Великий Король, как его называли хронисты. К сожалению, хронисты не называют его имени. На протяжении всех десяти томов он фигурирует под различными громкими титулами, но ни разу не назван по имени. Во время своего пребывания на Острове Могущества, варрад жили на острове Мона, этот великий остров был оплотом друидизма ещё многие столетия. На острове Мона, находившимся под владычеством Острова Могущества, варрад обучали сами и обучались... нет, не мудрости, всё, что знали дети Дон варрад знали от самих Ванов, обучались боевому искусству, и обучал ему Великий Король, он единственный помнил жизнь в Асгарде, стране богов, а потом в золотых чертогах Гимле. Помнил он, как в Асгарде, в Валхалле, чертогах воинов, он наблюдал за сражениями инхериев, и как его отец, Хеймдалль не хотел, чтобы сын учился искусству боя, не желал Белый Страж радужного моста для своего сына судьбы воина. Мудрый ас учил его любви к высшей мудрости, к морским волнам, из которых сам вышел, он видел, что не стать сыну целителем, ибо морской простор более был люб его духу, чем зелёные леса и мелочные туманы суши, но он хотел воспитать из сына своего приемника, Хранителя Мудрости, стражжжа мира и добра. Но не знал тогда Мудрый Ас, что мудрость, соединённая с стремлением к свободе и познанию, и боевым искусством сделают из его сына поистине Великого правителя. И вот теперь Великий король обучал варрад боевым искусствам. Им придётся это знать. Жестокая, жестокая наука для народа мудрецов, привыкших исцелять, а не отнимать жизнь, созидать, а не разрушать, привыкших к музыке моря, а не пению клинков. Но ведь даже добрые ваны взялись за оружие, дабы защитить свою родину, и разве судьба не раз давала им, варрад, понять, что если они найдут свою родину, то им придётся защищать её, потому что слишком, слишком многие ненавидят их, и если есть земли в этом враждебном краю, которые приютят их, им придётся...
  
  Девять властелинов было у варрад, двое осталось. Не хотели семеро плыть дальше, продолжать этот бессмысленный поход в никуда, находя лишь презрение и бесславие, и ушли они вслед за племенами богини Дану обратно на запад за благословенные моря, и лишь двое повели дальше свои корабли, и звали их, алта Свивур ар дэо Вирд"дау и алта Тхандин ар дэла Кунн"лау. По праву рождения Тхандин был верховным королём всех варрад. Свивур очень завидовал ему, а, главное, не мог он простить Тхандину любовной страсти... ни к его младшей сестре, а к девушке из младшего рода Кинд"рау, рода великого, хотя и обедневшего и незнатного, но прославившегося своими полководцами, воинами, поэтами и песнетворцами. Звали избранницу Тхандина Тхар ар дау Кинд"рау, и следовала она на другом корабле следом за любимым. И вот коварный Свивур однажды зазвал Тхандина на пир на своём корабле в честь рожденья своей сестры и напоив его допьяна, оставил вдвоём со своей сестрой, дабы наследник их был родичем ему, Свивуру. Узнавоб ужасном обмане, и чтобы не вспоминать о той позорной ночи, Тхаднид отослал бедную девушку на самый крайних из островов обширного архипелага, где остановились их корабли. Свивур, не стерпев унижения сестры, повернул назад, а Тхандин стал осваивать новые земли. Ко времени, когда прибыла на своём корабле Тхар он уже выстроил длинныйприземистый дом на манер воинов с севера, обнеся его крепким частоколом, нестремился алта Тхандин к роскоши. У них с Тхар родилось много детей, кои дали начало многим славным родам на северо-западном архипелаге, а от бедной Индис, прогнанной Тхандином пошёл род, не уступающий в могуществе сынам Тхар, ибо были сны тхар и сын Индис единокровными братьями. И два великих острова было в северо-западном архипелаге, остров Юнг, где правили потомки Тхандина и Тхар и остров Ленос, управляемый потомками Индис. Великий род, ведущий своё начало от сына Индис и Тхандина был род Виррд"лау. Долгое время сыны и дочери этого рода были правителями и верховными судьями острова, но после восстания рыбаков и пастухов, требовавших от власти невозможного: приплода скота и нерест в неурожайный несчастливый год, власть над островом перешла в руки династии Винн"ар, а бывшие алта стали первыми советниками при новых правителях.
  
  С древних пор бытовал у нас обычай называть детей в честь прославленных героев. Я знал, что островом Юнг сейчас управлял алта Тхандин, далёкий предок которого привёл мой народ на эти острова. Верховный король... о чём это я?.. просто именно в этот момент в зал вошли посланцы с острова Юнг и, азумеется, с развивающимся знаменем Тхандина: белый крылатый конь на синем фоне, не могут эти Юнгцы без пышности и прославления своего властелина. Сам Тхандин мне нравился: несгибаемая воля, граничащая с упрямством вместе с необычайно надменным характером и нелюдимым нравом делали правителя Юнга отнюдь не самой привлекательной персоной, но меня в нём что-то притягивало, привлекало. Может, дело тут было пускай и в дальнем, но всё же родстве. Но как бы там ни было, с Тхандином мы были в тёплых дружеских отношениях. Несмотря на то, что Тхандин был гораздо старше меня, он ни единожды прислушивался к моим советам. Но вернёмся к нашим анналам.
  
  Шли годы, слагая века, века слагали эпохи. Народ варрад процветал и благоденствовал. В те времена боги ещё посещали Срединный мир в телесном видимом обличии и смешивалась их божественное начало с кровью живых, вот почему в те времена так много былло в Срединном мире магии, и магические народы жили в согласии и дружбе друг с другом.
  
  Как бы удивился летописец древности, узнав, что в наши дни невозможна дружба между гоблинами и гномами или между эльфами и дриадами или между варрад и людьми...
  
  Ещё одно посольство привлекло моё внимание. В резные дубовые двери чинно вошли шестеро высоких мужчин в серебристых плащах. Впереди них шёл седьмой. На голове его красовался серебряный обруч с многоугольным голубым камнем - отличительный знак государственного посланца. Я внутренне застонал. Видарго к"хар Пеу, глава посольского ордена крау де К"яро народа неад, или ньялов, как их иногда называют. Ньяры, люди-птицы, обладали поразительной способностью сеять раздор и вражду между дружественными доселе племенами и народами. Гордый, самовлюблённый народ, принимавший за оскорбление любой косой взгляд, он был очень богат, занимая обширные территории на вершинах Рудных гор на западе великого Ландского материка. От людей ньяров отличал удлинённый птицеобразный череп, более хрупкое телосложение и, главное, большие крылья за спиной, похоожие на крылья стрекозы, такие же переливающиеся и полупрозрачные, но только размах у них был побольше орлиных. А внешность... несправедливо, что такой злобный и склочный народ боги одарили столь прекрасной внешностью. золотисто-коричневые мендалевидные раскосые глаза, белоснежная кожа с медным отливом, тёмно-золотые волосы, хрупкие тела, благородная осанка, словом, сущие красавцы. Несмотря на свои могучие крылья, ими ньяры пользовались редко, предпочитая ездить, вернее летать на крылатых псах, или, лиманах, как они их называли. Вот один такой кружил сейчас под потолком зала советов, нервируя придворных дам.
  
  Посольство раскланялось, заручившись честным словом алта острова Ленос, что варрад не намерены прерывать торговлю с народом крылатых людей, как они сами себя называли, и что в случае нападения... ох, как устал от всей этой дипломатической мишуры.
  
  Совет продолжается, посланцы разных стран и народов по очереди заходят в зал, а я сижу и размышляю о прошлом своей родины.
  
  Хорошо и жилось варрад в золотом веке, длившемся тысячелетиями. Но счастье имеет неприятное свойство заканчиваться в самый не подходящий момент. Закончился и золотой век. С приходом на острова людей. И то были не благородные и величественные люди запада или могучие воины севера, а жестокие варвары, потомки тех и других, выродившееся племя людей, которое забыло свои корни и превратилось в жалкое подобие прежнего величия и славы. Пираты безжалостно грабили богатые и процветающие острова, убивая и калеча жителей. После их набегов оставалась лишь обугленная земля да белеющие на ней кости. В конце концов племена варрад стали смешиваться с людьми. Наша магическая сила иссякала с каждым поколением. Исконно светловолосые и светлоглазые мы становились темнее, стали рождаться даже смуглокожие, что считалось для варрад позором. Когда-то считалось. Сейчас на сотню темноволосых приходится лишь двое светловолосых, и лишь один с абсолютно белыми серебристыми волосами, и именно из таких беловолосых и выбирают советников правители, потому что мы носители древнейшей чистой крови народа варрад.
  
  k. Люди... люди... сколько зла они причинили моему народу. Война... уже вторую войну я переживаю. Первая была между магами-людьми, но почему-то варрад и тогда не оставили в покое, наверное, из-за наших незаурядных способностей. Большинство из нас встало на сторону Белого союза, возглавляемого Белым Советом магов. Но некоторые предпочли нейтралитет. Мой род, род Виррд"ар был втянут в эту войну. Мне, моим братьям и сёстрам, отцу и матери пришлось сражаться не на жизнь, а на смерть. (женщины у варрад носят оружие на ровне с мужчинами). Я помню людские земли, объятые пожарами, чумой и предательством, помню лица вдов и сирот, толпами бегущих из разорённых или сгоревших селений и городов, помню жестокие убийства, подкреплённые только жаждой крови. Я улыбнулся, вспомнив наших женщин на крылатых конях, у людей-северян подобных дев-воительниц называли валькириями. Все представители моего рода погибли в той войне магов, и я остался единственным. И вот новая война!.. страшная грязной расовой война!.. На нашу сторону встали все расы: эльфы, гномы и даже гоблины, оборотни и тролли, которые, вообще-то никогда никому не подчинялись и уж тем более ни с кем не заключали союзов. Даже драконы не остались в стороне. После победы Белого Союза в той страшной войне единственными людьми, которых я жалел, были маги-изгнанники, Отлучённые, или точнее сказать, Отверженные, маги-предатели. Многие из них жестоко раскаивались в своих проступках, но верховный маг не счёл возможным простить их, и они, словно сухие листья, носились неприкаянные по белу свету, нигде не находя приюта. С моей лёгкой руки и алта Альдис стала обращать внимание на этих отщепенцев, по воле "доброго" Светлого совета оставшихся без крова, и стала оказывать им всяческую поддержку, то есть брать их под свою защиту и предоставлять политическое убежище на Ленос. Зачастую эти люди-маги становились нашими хранителями, то есть теми, с кем мы делились своей кровью и в случае нашей смерти в бою или на Круге Познания (круги, на которых мы совершали обряд, убивая себя, и общаясь с душами мудрейших, дающих нам советы, как управлять государством и разные подобные) должны были позвать нас обратно в этот мир, если кто-то из нас по какой-либо причине не хотел возвращаться, хранитель обязан был заставить нас. Но, бывало и так, что хранители не пытались вернуть своего повелителя. После смерти повелителя его хранитель становился самым могущественным из людей. Я никогда не назначал себе хранителя, потому что считал, что сам вполне способен найти дорогу назад... но что же всё-таки будет с нами, варрад, теперь, когда война длится уже более пятидесяти лет? Я не сомневаюсь, что мы победим, с поддержкой эльфов, гномов и драконов наши силы неравны, но, тогда люди не успокоятся, не желая признать своё поражение. А воевать веками мы не можем. Экономика расшаталась, учащаются предательства и дезертирство, падает боевой дух, уставших от бесплодной борьбы...
  
  Ход моих мыслей грубо прервали, заданным прямо в лоб вопросом. Я его не услышал, а прочёл мысли: "когда же закончится эта война?", на сколько я успел сообразить, посол говорил что-то совершенно другое Альдис, но мысли его были обращены почему-то ко мне. Я поднялся и, выждав приличавшую паузу, сказал, что мы, советники, со своей стороны делаем всё возможное, чтобы эта надоевшая всем война побыстрее завершилась, или, по крайней мере, не была бы столь пагубной. Посол смутился, видимо, вспомнил, как не слишком-то учтиво могли прозвучать его мысли.
  
  Совет завершился всеобщим недоумением. Торговые и иные вопросы были решены, но главный вопрос оставался без ответа: так когда же закончится эта треклятая война, и что следует принять для её скорейшего окончания.
  
  Ни какого торжественного приёма не последовало, послы распрощались и разъехались, то есть разлетелись. С острова было только две дороги: на кораблях или на т"арх, а послы предпочитали судами не пользоваться, мало ли что могло их поджидать в открытом море, воздух надёжнее.
  
  Остаток дня я провёл в одиночестве, бродя по лесистым холмам острова Ленос. Вернувшись ко дворцу поздно ночью, я хотел было пройти мимо стражей в свои покои, покои советников располагались на противоположной стороне от покоев повелительницы в самом дальнем конце дворца, как один из стражей поймал меня за рукав и прошептал: "повелительница просила вас зайти к ней!" еле сдерживаемая усмешка очень мне не понравилась, но я поблагодарив, прошёл в дом и тихо постучался в высокие резные двери опочивальни повелительницы.
  
  - Войдите! Я знала, что это вы, Вэрднур, садитесь.
  
  Сама повелительница, уже без золотого обруча и украшений, но всё в том же платье сидела в высоком кресле у стола, опершись подбородком на руки. Я опустился в кресло на против.
  
  - Вэрднур, что вы думаете по поводу сегодняшнего совета, или вы как всегда не слушали?
  
  - Практически угадали, повелительница! - ответил я, как потом сообразил, не очень учтиво, но она даже и не заметила, - я знаю всё, что они скажут ещё до того, как начнётся очередной совет. Уже пятьдесят лет мы созываем эти внеочередные совещания, и на всех одно и то же. Я бы очень хотел...
  
  Но она перебила меня:
  
  - Да, знаю, Вэрднур, но я позвала вас по другому поводу.
  
  Она надолго замолчала и пристально посмотрела мне в глаза. О, как хорошо я знал этот пристальный взгляд. Золотой обруч повелителя и серебряный советника были не только признаками власти, но и позволяли защищать свои мысли от недозволенного вторжения. Сейчас ни на ней, ни на мне не было обручей, а я не мог опустить взгляд, раз установленная, связь могла быть разрушена только установившим её. Волна образов захлестнула моё сознание, и я вздрогнул. Она думала о том, о чем и я.
  
  - Вэрд, я читала твои мысли! Я тоже этого хочу, мы не можем пожениться, потому что древний закон запрещает мне выбрать супруга среди моих подданных, я могу выйти замуж только за правителя другой долины или его наследника. Но... я люблю тебя, Вэрд!
  
  И, не говоря больше ни слова, она бросилась ко мне. Я, не соображая, что делаю, прижал её к своей груди. А потом...
  
  Когда я очнулся от сладостного возбуждения, Альдис лежала рядом с открытыми глазами.
  
  Что я наделал! Она повелительница, а я... жгучий стыд прожёг меня насквозь.
  
  - Прости меня, - прошептал я, но она уже слышала меня без слов.
  
  - Ты раскаиваешься в том, что только что сделал? Не отвечай, я знаю. Я знаю, что более пятисот лет ты алкал меня, я знаю также, что у тебя никогда не было женщины, но ты на диво пылок. В тебе скрывается пламень, хоть ты и пытаешься скрыть егопод ледяной маской. И это не только страсть. Неистовство духа, скрытое в тебе, когда-нибудь бесконтрольно вырвется наружу, если ты будешь так подавлять его. ты умелый воин и боевой маг, владеющий также и всеми разновидностями магии, самый могущественный среди варрад, и вынужден постоянно бороться с самим собой. Не заковывай в лёд неистовое пламя, Вэрд, это принесёт тебе несчастье, - она помолчала, а потом задумчиво продолжила:
  
  - До тебя я имела мужчин, но никто из них не любил меня. Им нужен был трон или моё благоволение. Тебе кажется, что ты совершил ошибку, поддавшись искушению, нет, Вэрд, ты поступил так, как велело тебе твоё сердце. Знаешь, я полюбила тебя лет триста назад, когда ты, бросился на остриё копья, заслоняя меня своим телом. Копьё тогда вошло тебе в грудь и вышло, едва не задев сердце. Помнишь?
  
  Да, я помнил. Я помнил горящий город, помнил как подбитый жеребец Альдис рухнул, а она, в латах и с мечом стояла растерянная, пока к ней не подлетел воин, благо оказавшийся простым наёмником, иначе ей бы не справиться с колдуном. На счастье я оказался рядом, и прорубившись к повелительнице, в последнюю секунду заслонил её собой... Вражье копьё прошло между рёбрами, и вышло с противоположной стороны, чудом не задев сердце. Но я успел нанести смертельный удар, и наёмник рухнул, увлекая меня за собой. Его конь чуть не раздробил мне все кости, но я выжил. Вопреки судьбе! Я выжил и стал доверенным советником Альдис. А теперь...
  
  - Останься со мной? - жалобно попросила она.
  
  - Я не могу. Ты сама сказала, что мы не можем законно вступить в брак, а быть твоим любовником!
  
  - Не любовником, а возлюбленным! - как-то неуверенно возразила она.
  
  - Возлюбленные не совершают того, что совершил я.
  
  - Но ты не жалеешь об этом? Ты боишься за последствия, боишься гнева совета мудрых, но...
  
  - Нет, не жалею! Но больше... больше мы не должны встречаться так...
  
  - Ты прав, - вздохнула она, - прости меня, Вэрд! Тебе пора. Подожди, я хочу кое-что подарить тебе.
  
  Она встала. Через минуту она протянула мне золотой обруч с огромным рубином в центре.
  
  - Я назначаю тебя моим приемником. Если я погибну... а рубин очень подходящий для тебя камень, недаром, он является камнем твоего рода. Я всегда подозревала, что под ледяной маской бесстрастия таится пламень. И сейчас ты это доказал. А теперь, прощай! Я говорю "прощай", ибо не увидеться нам боле в этой комнате.
  
  Я молча поднялся и склонился в низком поклоне, хотя знал, что этот поклон был бы уместен при полном облачении, или по крайней мере, хоть в исподнем. Я начал торопливо одеваться, но Альдис вырвала из моих рук рубаху и припала к груди, плача и шепча:
  
  - Я не вынесу этого! Не уходи, а ещё лучше возвращайся! Я перепишу этот дурацкий закон, и мы поженимся.
  
  - Нет, Альдис, ты не вправе изменять заповеданное нам предками. А этот закон относится именно к таковым. Ни один из правителей не может изменить тех законов, которые пришли к нам из седой древности, ты можешь издавать новые, менять старые, касающиеся управления, экономики и так далее, но не можешь распоряжаться...
  
  - А мне наплевать! Я должна!.. да, ты прав, к сожалению. Но разве ты не можешь хоть раз наступить на горло своей гордости, несколько часов назад ты почему-то не больно-то заботился о своей да и моей чести. Ты же любишь меня! Что мешает тебе приходить ко мне по ночам?
  
  - Совесть. Пусти, я должен уйти!
  
  Я отстранил её, и надел рубаху, штаны и куртку, всё безукоризненно белого цвета под стать моим молочно-белым, отливающим серебром волосам, которые теперь в беспорядке были разбросаны по плечам и спине, не сдерживаемые серебряным обручем советника. Дар повелительницы, золотой обруч, я бережно завернул в шёлковый платок, который, оказывается, она тихонько сунула мне в руку. Не оглядываясь, я быстро и бесшумно вышел из её опочивальни. Около своих покоев я налетел на Теана, который, видимо, поджидал меня.
  
  - Ну что, позабавился! - ехидно поинтересовался он. - Получил своё, а теперь и знать её не хочешь! Я всё слышал, а для этого, как ты знаешь, мне не надо подслушивать.
  
  Я задохнулся от гнева.
  
  Е- Да, я люблю Альдис, и в отличие от тебя готов жизнь за неё отдать! А что сделал для неё ты? Твои мудрые советы почему-то всегда приводили к противоположному результату. Почему война, которую ты обещал прекратить после твоих советов разгорелась с новой силой, гражданская война, помнишь? Помнишь, сколько варрад тогда погибло? А люди-предатели, которых ты сманил щедрыми дарами, заставив предать меня и свою повелительницу?
  
  Теан пошатнулся, словно от удара, побледнел, а я оттолкнул его и, ворвавшись в свои покои, начал лихорадочно собираться, то есть попросту бросать в вещевой мешок что попало. Как не странно, собрал я всё самое необходимое: сменное бельё, запасной дорожный плащ, недельный запас сухарей, походную кожаную флягу, запасы еды я заготовил ещё со вчерашнего дня, ведь на днях я собирался отправиться на передовую, то есть невесть куда. Затем, накинув тёмно-серый плащ и опоясовшись мечом, заткнув за пояс пару метательных ножей, и перебросив на спину Гилвурн, смертоносное оружие в виде трёх обоюдоострых клинков, раскрывающихся при ударе, а в сложенном состоянии спрятанных внутри деревянного посоха - обычное национальное оружие варрад. Накинув лямки вещмешка, я быстро вышел из комнаты. Теана уже не было видно. Я вышел из дворца и направился к дощатым причалам. Негромко свистнул, и из темноты ко мне спикировала большая крылатая тень...
  
  Отдыхая на шхерах, крылатый конь домчал меня до большой земли за трое суток, где я отправился на северо-запад, где знал, и стояли наши войска. В первом же человеческом селении я остановился на ночлег. Я остановился на постоялом дворе. На мне был плащ с опущенным на лицо капюшоном, так что никто особо не обратил на меня внимание. По пути на постоялый двор я купил коня, ведь не мог же я взять с собой своего сереброкрылого Ильвара! Тогда бы во мне тут же опознали если не советника повелительницы Ленос, то одного из варрад, а этого мне ох как не хотелось. Когда идёт война, никому нельзя доверять. Так вот, приобретя коня, я направился в кузницу, заметив, что конь плохо подкован. Мальчишка-подмастерье взял у меня повод, а я прошёл в дымное помещение кузни и приветствовал хозяина, хмурого человека, лет сорока, могучего, широкоплечего с тёмно-рыжими волосами до плеч и бородой, очень уж похожего на легендарного Тора, скандского бога громовержца, Тора, первого среди богов асов, старшего сына владыки мира Одина. На моё приветствие кузнец что-то неприязненно буркнул. Я подождал, а потом спросил:
  
  - Послушай-ка, приятель, откуда ты родом? Уж не из Скандии?
  
  - Да, я свей, зовут меня Торгрим!
  
  Я улыбнулся и сказал на свейском наречии:
  
  - Подходящее имя для человека с такой внешностью как у тебя. Ведь Торгрим и означает "Носящий личину Тора".
  
  Кузнечный молот, по величине подозрительно напоминающий Мьйольнир, боевой молот самого Тора, выпал из рук хозяина, и свей едва успел отскочить, чтобы рабочий инструмент не раздробил ему ногу. Он изумлённо воззрился на меня. Блики, отбрасываемые горном играли на его лице, выхватывая его из тени. И я разглядел, что всё оно было покрыто шрамами, куда более страшными, чем ожоги от сыплющихся искр.
  
  Я стоял, опираясь на свой гилвурн, как я уже говорил, в сложенном состоянии совершенно не отличимый от обыкновенного посоха. Мой чёрный отполированный посох с посеребрёнными рунами и ручкой в виде орлиной головы ничуть не отличался от большинства магических посохов, так что я мог сойти за мага, но Торгрим, так не считал.
  
  Несколько минут длилось молчание, потом кузнец воскликнул:
  
  - Варрад!
  
  Я инстинктивно выставил перед собой гилвурн, но кузнец тут же успокоил меня:
  
  - Я друг варрад. Я всегда уважал вас, куда больше, чем всех остальных людей, включая и своего конунга.
  
  - Давай поговорим. У меня среди людей нет друзей, и твоя помощь мне была бы как раз кстати. Давай присядим. Мой конь подождёт, а тебе, как я вижу, нужен отдых.
  
  Я умышленно говорил на свейском наречии, ибо видел, что Торгрим остро нуждался во мне. Я был тем, кто хотя бы немного связывал его с далёкой родиной. В глазах кузнеца стояли слёзы. И я дал себе слово, что с ним я буду говорить только на его родном языке. А про отдых я упомянул не зря. Торгриму он бы не помешал, с него и впрямь ручьями лил пот, оставляя на обнажённом по пояс торсе, руках и лице тёмные полосы, а волосы давно уже слиплись от пота. Кузнец благодарно взглянул на меня и вытер руки о кожаный фартук, прожжённый во многих местах, а затем, подойдя к бадье с водой, окунул в неё руки по самые плечи и омыл лицо, и торс. Надев свежую рубаху, он повёл меня в дом, стоявший почти в притык к кузне. Там за кружкой пива мы и разговорились.
  
  Маленькая заброшенная девушка в лесах Свеи. Двенадцатилетний подросток помогает отцу раздувать тяжёлые мехи, потом бежит к реке за водой, чтобы остудить заготовки, его мать, полная дородная, похожая на кнарр, как говорили, женщина, воспитывает двумя подзатыльниками двоих младших сестрёнок парнишки. Младший брат вертится тут же под ногами, мать берёт его за ухо и строго отчитывает. От ворот бежит одна из младших сестрёнок с криком: "Отец, матушка, гости приехали! И кони какие страшные, чёрные все!"
  
  Деревню не узнать: дым, гарь, копоть, люди мечутся под копытами огромных чёрных коней. А впереди всех воин в чёрном плаще, без доспехов, они ему не нужны, ни стрелы, ни копья, ни мечи не могут причинить ему вреда, потому что он... предводитель проклятых, Мартин Даллен, самый страшный среди смертных, встреча с ним обычно была последним в жизни любого, а те, кому удавалось избежать смерти от его руки, на всю жизнь запоминали взгляд его ярко-зелёных волчьих глаз, в которых было столько зла и ненависти, что они казались чёрными..
  
  Видимо, я говорил вслух, потому что Торгрим потрясённо прошептал:
  
  - Кто ты? - прошептал кузнец. - Ты не простой варрад. Я знаю, что варрад мудры и живут долго, но ты...
  
  Я откинул капюшон, и молочно-белые волосы рассыпались по плечам. Серебряный обруч засиял на них, словно царский венец, рубин сверкнул ярким пламенем.
  
  - Советник повелителя! - восхищённо прошептал кузнец и тут же, вскочив, низко поклонился.
  
  - Я Вэрд, доверенный советник повелительницы Ленос, - сказал я, - Но прошу тебя, не надо обращаться со мной как с нездешним созданием. Я такой же человек как и ты, разве что немного постарше и мудрее. Так что садись и давай продолжим нашу беседу.
  
  - Вэрднур ар Даон Виррд"лау, простите, что сразу не узнал вас! - униженно кланялся кузнец, не слушая меня, откуда он узнал моё полное имя осталось загадкой, я не думал, что кто-то из людей мог знать полные имена светловолосых варрад.
  
  - О вас столько всего рассказывают, - продолжал кузнец, но я перебил его:
  
  - Садись и объясни по порядку, что обо мне болтают здесь, среди людей, и будь добр, дорасскажи свою историю.
  
  Он, наконец, внял моим просьбам и опустившись на стул, сказал:
  
  - О вас рассказывают, что вы самый мудрейший среди варрад, и даже сама повелительница Ленос обязана вам своим могуществом. Ведь благодаря вашим советам она ещё может...
  
  - Я прошу тебя, обращайся ко мне на "ты", и, пожалуйста, называй меня Вэрдом. Я что-то сомневаюсь, что моя повелительница так уж ценит меня. У неё есть ещё один советник, который всегда неплохо пользовался моими частыми отлучками для свершения своих чёрных делишек. Ты, наверное, слышал о братоубийственной войне в Ленос, утихнувшей лет пять тому назад?
  
  - Ну как же, слышал. Во всех трактирах тогда только и делали, что судачили об этом.
  
  Я кивнул.
  
  - А теперь расскажи, почему ты оказался так далеко от своей родины? Я надеялся, что он больше не вернётся к тем страшным картинам, которые и без того вспоминались мне слишком живо.
  
  - когда догорали последние дома, даны, - Торгрим искренно полагал, что на его деревню напали даны, не стоило его разубеждать, пока не стоило.- взялись за нас. Я не мог понять, почему они оставили семью моего отца на конец, пока... их предводитель был страшен.
  
  - Забрало шлема было опущено, и я не видел его лица, но запомнил взгляд: взгляд самой владычицы Хель, повелительницы мёртвых. Ни у кого из людей я не видел такого взгляда: беспредельная жестокость, безграничная ненависть были в этих страшных чёрных глазах, чёрных, как сам подземный мрак. Я... я никогда не забуду, как он глядя мне в глаза, хватал моих маленьких братишек и сестрёнок и разбивал им головы одним ударом кулака, и ещё живых бросал в огонь. Я рыдал, но от страха не мог шевельнуться. Мой отец не мог ничего сделать, предводитель данов был неуязвим. А потом он схватил мою мать и... она кричала, вырывалась, а отец бросился ему в ноги, умоляя отпустить его жену, но предводитель не слушал...
  
  Да, слишком повезло Торгриму, ведь не данами были те напавшие, а Проклятыми, а их предводитель... но, никому ещё не удавалось остаться в живых после встречи с этим человеком, но Торгриму лучше не знать об этом, не стоит пугать его, а, впрочем, чтобы это изменило? Ведь его семью всё равно не вернёшь. А Торгрим тем временем продолжал:
  
  - Я не мог смотреть и убежал, спрятался в погребе, куда уже успели спрятаться один из моих братишек и мой закадычный приятель, Ракни, младше меня на две зимы. Когда всё было кончено, мы выбрались из погреба и бросились в лес. Так мы жили до зимы, питаясь ягодами и кореньями, ловя рыбу и разоряя птичьи гнёзда и пчелиные соты, а потом... - он горестно замолчал, - в лютую морозную ночь погиб мой братишка, и мы остались вдвоём. На наше счастье мы встретили викинга, охотившегося в этих местах. Он пожалел нас и взял с собой. Мы поступили на службу к двум знатным хёвдингам Алдригу и Хаугу, они были братьями. Наши боевые дракары вышли в море под полосатыми парусами. Я помню, как горделиво реяли стяги хёвдингов и как возносил свою голову резной дракон на носу. Нас разделили. Я плыл с Алдригом хёвдингом, а Ракни с Хаугом, ибо не гоже родичам плыть на одном корабле. Я был полон решимости отомстить данам за лютый разор, учинённый ими в моём краю. И случай не заставил себя долго ждать. Я заслужил право носить меч, ведь мне уже исполнилось пятнадцать зим. В первом же бою с данами на морских просторах мы одержали победу, но какой ценой!
  
  Он прикрыл глаза, и я понял, даже не читая его мысли, что он, должно быть, видел, а он продолжал:
  
  - Погиб Алдриг хёвдинг. До сих пор не могу забыть его лицо, застывшую маску гнева, когда он молча, не выпуская из руки меча, всем телом нанизался сразу на два наконечника копья. Ещё после этого он продолжал сражаться, хотя в него было выпущено около двадцати стрел, и ни одна не прошла мимо. В те минуты он напоминал мне берсерка, но он не бесновался, не рычал, а сражался молча, сжав зубы. Ни разу после я не видел подобных ему! Умирая, он прошептал, обращаясь ко мне: "Торгрим, мальчик мой, если когда-нибудь увидишь ты мою жену, Хильдибору, скажи ей, что я отомстил за нашего сына и умер с её именем на устах. Прощай!..." он посмотрел на меня таким печальным пронизывающим взглядом, что я только в тот миг понял, что он уходит, уходит человек, который заменил мне отца. Тогда я впервые заплакал, впервые осознал тяжесть утраты, раньше, будучи ребёнком я не понимал всего того ужаса, что видел вокруг, я осознавал только, что должен отомстить, а теперь я понял... и это знание принесло мне ещё большие беды, ибо я знал теперь за что сражаюсь и понимал, что вряд ли смогу победить, ведь сотни таких же как и я, безбородых юнцов погибали неотомщённые и не отомстившие, сотни рабов изнывали в кандалах в заморских странах, куда были проданы данами или другими разбойниками.
  
  Мы достигли берегов Норэгр. Наш конунг был тогда в дружбе с их конунгами. Вместе мы и отправились в заморские земли, туда, где уже вовсю кипела война. Тут-то я впервые и увидел настоящих берсерков, этих диких свирепых воинов в волчьих и медвежьих шкурах вместо кольчуг, впивающихся в горло словно звери и разрывающих людей голыми руками. Я видел их глаза, глаза полные гнева, глаза, в которых безграничная ярость смешивается с безумием обречённого и с хищным торжеством победителя, слышал звериное рычание сотен глоток, принимал участие в диких плясках с обнажёнными мечами и зажжёнными смоляными факелами.
  
  Десять зим бороздили мы просторы северных морей, жестоко расправляясь с теми, кто не принимал нас, ибо на родных берегах Хауг хёвдинг и мы, его люди, были объявлены нидингами, людьми, вне закона, ибо мстителей среди нас было слишком много, и наши конунги посчитали благоразумным запретить нам возвращаться на родину. Мы принимали к себе всех, пожелавших бороздить морские просторы вместе с нами: и Эринов, и пиктов, галлов и даже данов, что меня выводило из себя, но Хауг хёвдинг запретил нам нарушать мир, ибо основное правило викинга, человека, для которого жизнь - походы, а дом - ладья, - никогда не нарушать мир на корабле. Нарушивший этот закон карался смертью. Однажды на германских берегах разыгралось кровавое сражение, которое я запомнил на всю жизнь. Мне тогда уже было двадцать пять зим, а Ракни, почти двадцать три. Мы были теперь опытными воинами, отлично знающими своё искусство, искусство убивать! Мне нравилась привольная жизнь викинга, молот Тора, вытканный на нашем стяге напоминал мне кузнечный молот моего отца, а разящее без промаха копьё Одина говорило о мести, которой я ещё не вполне насладился. Жажда крови переполняла меня, я чувствовал, что и сам стал наполовину берсерком. Но не суждено нам было победить в этой битве. Нас с Ракни схватили и связав, куда-то потащили. Меня то ли ударили по голове, то ли я сам шарахнулся о какой-то камень, но когда я очнулся, мы были крепко-накрепко прикованы к железным кольцам в сырой темнице. Боль в вывернутых руках терзала меня, но это было неважно. Важно то, что мы теперь пленники, а для викинга слово ""военнопленный" и "раб" одно и тоже. И нет для нас ничего страшнее неволи. Мы можем сражаться, невзирая на боль и усталость, мы безропотно принимаем мучительную смерть на глазах наших братьев по оружию, мы смеёмся в лица наших врагов, когда у нас вырывают сердце и лёгкие, когда выламывают пальцы и дробят кости, смеёмся, ибо знаем, за нас отомстят. Но быть прикованным цепями, словно раб, нет!.. уж лучше мучения на поле боя перед лицом своих врагов и тех, кто отомстит за тебя, чем унизительное безмолвие и мрак сырых подземелий. И цепи! О, как я ненавидел эти цепи! Какой позор! Я, викинг, пленник, хуже собаки! Но недолго я так убивался. К нам ввалилось с десятка два воинов, двое из которых схватили Ракни и, разомкнув его кандалы, бросили его лицом на пол. Они что-то кричали, один из них переводил. Они хотели, чтобы Ракни выдал Хауга хёвдинга,, который отныне вёл нас, нидингов, и доблестно сражался, заслужив почёт и уважение даже берсерков, уважение которых нелегко заслужить. Но Ракни только смеялся, говоря, что сам не ведает, где сейчас хёвдинг, а если и есть то, о чём он знает, то скажет это лишь самому Одину в чертогах Вальхаллы, хотя прекрасно понимал, что не видать ему сверкающей Вальхаллы, ибо не найти приюта в небесных чертогах презренным рабам. А может он всё же надеялся заслужить прощение Одина. Тогда они взялись за меня. От меня требовалось предать своего друга, рассказав правду о Хауге хёвдинге и о его людях, но я молчал. Ни смеяться, ни плакать я уже не мог, слишком ослабел я от полученных в бою ран и от цепей и кандалов, больно сдавивших моё тело, мешающих думать.
  
  "Ну, сейчас, вы оба у нас заговорите!" - пообещал переводивший нам.
  
  И они стали избивать Ракни, а меня снова приковали к стене, чтобы я не мог шевелиться. Я закрыл глаза, но один из них, насильно раскрыв их, вставил мне в глаза острые железные крючья, которые разрывали веки, когда я пытался прикрыть их, отвернуться я тоже не мог, слишком крепко был прикован к стене. Мне ничего не оставалось, как стоять и смотреть, как... Нет, я не могу об этом говорить! Мучения, которым подвергали моего товарища, осыпая его насмешками, не могли сравниться ни с чем виденным мною раньше. А я ничего не мог сделать. Я был беспомощен, словно младенец. О, как я презирал себя за свою слабость, за то, что не могу вырваться из цепей, не могу разорвать палачей единственного близкого мне человека. А Ракни смеялся им в лицо, смеялся и насмехался над ними. Я до сих пор не понимаю, как мог Ракни смеяться, осыпая своих мучителей насмешками. На это способен только истинный викинг, истинный сын Одина! После того как... сердце его перестало биться, они взялись за меня.
  
  "Вы хотите, чтобы я предал друга?! Сын Одина будет говорить только со своим повелителем!
  
  Больше я ничего не помню. Последним видением было бурное море, омывающее мои раны. Я открыл глаза и понял, что меня облили водой. А потом нескончаемые дни сплошной боли и беспамятства. Когда я очнулся вновь и осознал, что нахожусь на морском берегу, я не мог пошевелиться, чтобы боль не возобновлялась с ужасающей силой. Ты видел, у меня остались до сих пор следы на теле.
  
  Он встал и подошёл к разгоревшемуся очагу. А когда он снял рубаху, я увидел чудовищные полосы, видимо, от ременной плети и множество шрамов, оставленных, по всей вероятности пыточными крючьями. На теле не было живого места. Странно, как я раньше не заметил их, видимо, потому, что кузнеца отгораживала от меня наковальня и стол с инструментами, а пламя горна было обманчиво. Теперь я как заворожённый глядел на эти страшные следы прежних мучений.
  
  - Прости, Торгрим, что заставил тебя вспоминать всё это, - медленно проговорил я, - Если бы я знал раньше...
  
  - Ты должен услышать об этом. Ведь нам предстоит ещё немало... - он осёкся, заметив мой взгляд и смущённо поправился:
  
  - Прости, ты же, наверное, испытал на своём веку куда больше страданий, чем я!
  
  - Да, ты прав. Тебе примерно пятьдесят лет?
  
  - Пятьдесят две зимы в этом году исполнилось.
  
  - А я насколько выгляжу?
  
  Он замялся, потом смущённо ответил:
  
  - На тридцать пять, сорок зим.
  
  - Мне шестьсот семьдесят зим.
  
  Больше кузнец ничего не спросил и даже, казалось, не удивился, а лишь надел рубаху и вернувшись к столу, продолжил свой рассказ:
  
  - Мои мучители, видимо, решили, что я помер, раз выбросили меня, словно падаль. Когда я смог подняться на четвереньки, я отполз за ближайший валун, где и укрылся от брызг и ледяного ветра. Солёная вода причиняла мне выносимые страдания, если что-то ещё могло мне приносить страдания. Там меня и нашла дочь одного бонда, пришедшая полюбоваться на море. Она позвала на помощь парней, и они перенесли меня в дом её отца, оказавшегося знатным рыцарем. Он принял меня за одного из своих воинов, замученных до полусмерти кровожадными жестокими викингами, а я не стал его разубеждать, у меня на это не было сил. Когда я поправился и окреп настолько, что снова мог разговаривать и даже ходить, рыцарь милостиво разрешил мне остаться в его доме до полного выздоровления. Но когда я полностью выздоровел, то узнал, что я стал рабом, вернее, как выразился мой спаситель, человеком, обязанным трудиться на благо его семьи в благодарность за своё спасение и избавление от смерти. Так я поселился в его доме и вынужден был прислуживать за столом, бегать с поручениями и так далее. Через пять лет мой господин отпустил меня на волю, и вот тогда я смог бы жениться на его красавице дочере, которую безумно полюбил. Мне было тогда всего двадцать пять зим, а ей около двадцати. Но она верила в Белого бога, и не за что не хотела связывать свою жизнь с таким закоренелым язычником, как я. А потом её выдали замуж за какого-то чужеземного воина из далёких южных земель, её единоверца.
  
  Он замолчал, а потом вдруг со страшной силой ударил кулаком по столу, да так, что блюда и стаканы с вином подпрыгнули, и вино выплеснулось на скатерть!
  
  - Никогда, ни-ког-да! - взревел он, - никогда верования не должны разделять людей! - и немного успокоившись, добавил: - я нагляделся на это на родине и на берегах Норэгр, где брат поднимал меч на брата, сын на отца, муж бил жену за то, что в их умы уже проник яд сладкозвучных речей проповедников новой веры. Свейские и норвежские правители огнём и мечом старались принудить народ отказаться от богов наших предков, от всего того, чему нас учили с детства. В море мы встречали корабли эринов, которые целыми семьями бежали от новых порядков, устанавливаемых служителями Белого бога на их родине. Клянусь Тором, - при этих словах, - он коснулся деревянного изображения молоточка у себя на шее, - что когда-нибудь отомщу этим проповедникам за то, что разбивали наши семьи.
  
  Но я остановил его.
  
  - Ты уже пытался мстить, и что из этого вышло? Разве стал ты отэтого счастливее?
  
  Торгрим задумался.
  
  - Я не жалею о тех годах, которые я провёл в ненависти, ведь именно тогда я встретил настоящих друзей, впервые полюбил. Именно в те годы юношества на борту боевого дракара я понял, что такое настоящая жизнь, настоящая свобода, настоящая дружба...
  
  Мы помолчали, а потом Торгрим продолжил:
  
  - Ту, которую я любил выдали за другого, а через год я узнал, что она умерла, не выдержала жаркого климата чужеземной страны. Я был волен идти куда захочу, и я ушёл. И вот уже более двадцати зим я живу в этой, самолично построенном мною доме и тружусь в собственной кузне. Ни разу за все эти годы я не видел ни одного из своих соплеменников или, по крайней мере, других жителей полуночных стран. Но я привык, моё житьё мне стало даже нравиться. Вот только как не уговаривали меня ни новые друзья-приятели жениться, я отказывался. В душе я был и останусь воином, непокорным, несломленным, а таким дикарям как я, не подобает иметь жён, - он улыбнулся чуть грустной улыбкой. И откинулся на спинку зловеще заскрипевшего стула, давая понять, что рассказ окончен.
  
  - Ну, теперь моя очередь!..
  
  Я рассказал ему несколько историй из своего воинского прошлого, после чего он взирал на меня со священным трепетом, как на самого Одина, навестившего его в одном из своих земных обличий.
  
  - Вэрд, такое мог пережить только варрад или эльф!
  
  - Вы, сканды и все северные и западные народы, наделённые магическим даром, всегда уважали нас и сотрудничали.
  
  - Но ведь варрад потомки великих властителей Западных земель! - восхищённо подтвердил Торгрим.
  
  - А я слышал, что наши великие западные предки были и великими морскими разбойниками, да и мы сами кровожадные убийцы, об этом ты не слышал? Не боишься, что я во сне задушу тебя?
  
  Кузнец засмеялся.
  
  - О нас, скандах, тоже рассказывают небылицы. Мы и захватчики, и жестокие морские разбойники, приплывшие с севера, и волки, принимающие человеческий облик, мерзкие варвары, приносящие своим богам человеческие жертвы, хотя сканды никогда не приносили человеческих жертв, разве что в седой древности, а наши берсерки в волчьих шкурах благороднее многих воителей юга, и я верю, что хотя наша вера медленно погибает, память о ней останется в сердцах людей, а саги и песни, сложенные нашими скальдами будут звучать в устах сказителей и менестрелей и спустя много зим после того, как мы уйдём в чертоги Одина. У нас ещё будут учиться строить и смолить корабли, нам будут подражать мореходы всех стран, нас будут ставить в пример юным воинам, наши потомки будут гордиться славой своих отцов и дедов, той славой, которую сейчас так безжалостно попирают. Да, я был нидингом, человеком вне закона, но не жалею об этом. Быть викингом, человеком моря, выросшим на корабле и закалённым в боях, как и быть берсерком, воином Одина, значит покрыть себя неувядающей славой ещё при жизни. Викингов почитали и боялись, а нидингов, ставших викингами по принуждению, проклинали и клеймили позором, не задумываясь над тем, почему им пришлось стать такими. Викинги ходят в торговые походы на крепких кнаррах, открывают новые земли, а нидинги бороздят воды на боевых дракарах под малиновым квадратным парусом, грабя и убивая всех и на море, и на суше. Быть викингом - почёт и слава, а нидингом - стыд и позор! А разве у нас не отняли родину, не сожгли дома, не разорили наши земли, не изгнали нас из рода, лишив нас самого дорогого, не обрекли на вечные бесприютные скитания по чужим морям и землям? - он умолк, а потом вдохновенно процитировал известного скальда Магни Хальвданссона,
  
  - Не испытавший ни страха, ни боли,
  
  Ни отчаянья острых клыков,
  
  Не поймёт, что значит слово "неволя",
  
  Каково ощущать тяжесть стылых оков.
  
  Не поймёт и скитальцев бездомных,
  
  Словно листья гонимых по воле судьбы,
  
  И метанья души не поймёт непокорной,
  
  Не услышит и зова далёкой трубы.
  
  Раз испытай, что другим приходилось,
  
  Муки от ран на холодной земле,
  
  Горечь потерь, когда сердце не билось,
  
  Может, поймёшь, что такое есть жизнь.
  
  Я с удивлением взглянул на друга, да, да, Торгрим стал моим другом. Мне было с ним как-то хорошо, гораздо спокойнее и надёжнее, чем с насмешником Реднаром.
  
  Мы ещё немного побеседовали, но заметив, что у кузнеца начинают слипаться глаза, я простился, клятвенно заверив его, что вернусь к утру и в залог оставив свой плащ и куртку, не подумав о том, что выпитое хмельное скоро перестанет меня согревать, а на улице уже наступила осень, хоть и ранняя, но не слишком располагающая к прогулке в тонкой шерстяной накидке поверх белоснежных шёлковых одежд советника, я вышел в ночь. Спать мне не хотелось, и я побрёл по направлению к виднеющемуся вдали лесу. Думалось мне превосходно.
  
  Странно, почему кузнец назвал мне своё имя, ведь настоящее, подлинное имя человека не должен знать никто, кроме него самого или самых близких. Даже друзья стараются обращаться друг к другу не по имени, а либо по его краткому аналогу, что вполне объяснимо, потому что настоящие имена порой оказываются чересчур трудны даже для самих носителей, или по данному в детстве или приобретённому с годами прозвищу. Я тоже про себя давал людям подобные прозвища, но вслух предпочитал обращаться по имени, ибо считал, что никому ещё не вредило услышать собственное имя из дружеских уст. У всего в этом мире есть имя, Подлинное и приобретённое. У людей, например, это прозвища, или имена, данные при рождении. Если подлинное имя было дано человеку при рождении, оно чаще всего заменяется прозвищем, ибо произнесённое вслух несёт в себе жизненную силу, сравнимую с магической, а произнесённое врагом, становится страшным оружием, ибо тогда человек попадает в полную зависимость от произнесшего его подлинное имя. Люди и прочие расы, за исключением эльфов и варрад, до жути боятся говорить свои подлинные имена, особенно, маги люди, ибо они находятся в куда большей опасности, чем простые смертные, так что я немало удивился, когда кузнец назвал себя, ибо понял, что его имя действительно подлинное. Либо свей просто не знал, что вряд ли, либо сразу распознал во мне друга.
  
  Старая вера, вера язычников, вера в множественные пантеоны богов, медленно, но неуклонно уступала место новой, вере в единого бога, чьи последователи учили добру и состраданию, но почему-то вновь обращённые правители предпочитали обращать в новую веру свои народы безотказными методами, то есть огнём и мечом. Обвиняя нас, язычников, как они называли, в жестокости и распутстве, они не замечали того, что их собственные воины в походах "за веру" оставляли после себя толпы вдов и сирот, обесчещенных жён и дев, разор и пепелища. Красивых женщин они сжигали заживо, якобы по обвинению в колдовстве, так что вскоре в их странах не останется не одной красивой женщины, если уже не осталось. А свои грехи они предпочитали не отмаливать у своего бога, а покупать прощение за золото. Подобные бумаги с отпущением грехов, индульгенции продавались повсюду в человеческих городах. Мы, варвары и язычники, всегда с почтением относились к чужим верованиям. Мы, варрад, например, не поклонялись асам, но чтили их и оказываясь в Скандии или на Нордланде, просили их о заступничестве. Варрад поклонялись четырём главным богам, управляющим четырьмя стихиями: огнём, водой, воздухом и плодородной землёй. Имена наших богов слишком трудны, ибо произносятся на Великом Западном наречии, на котором говорили наши предки и которое варрад ныне забыто. Говорят, на далёком западе кое-где ещё остались поселения высоких людей, людей полуэльфов, больше смахивающих на полубогов своим могуществом и ростом. Многие эльфы забыли о своём северном происхождении и искренно полагают себя потомками приплывших из-за Великого Западного моря то ли эльфов, то ли богов, я не селён в истории происхождения эльфийской расы, но знаю только одно, что мировоззрения Севера и Запада во многом сходны, а зачастую так переплетаются, что невозможно разделить их. Так что мы, варрад, чтим и верования, и обычаи скандов, хотя и родом с Великого Запада, лично я верю в скандских богов асов наравне с нашими. Я бы принял и верования людей, поклоняющихся Единому Богу, если бы не их двуличность, как же удобно развязывать захватнические войны под прикрытием миссионерских походов или как они там это называют, как же выгодно кричать на всех углах о своей терпимости к любым верованиям, приманивая на свою сторону как можно больше сторонников, а на самом деле жестоко истребляя иноверцев. Я много странствовал и повидал немало этих миссионеров, и я, как телепат знаю, что они сами не верили в то, что говорили. Единицы среди них были по-настоящему верующими в свои слова, а остальные гнались за золотом, которого в южных краях предостаточно. Много среди них, правда, было и мучеников, людей, погибших за своего Белого Бога, как называют его эрины. Но разве наши воины не гибли во славу своих богов, кстати, от рук тех же новообращённых, разве мы, язычники, не стоим того, чтобы жить? Они говорят об эфемерном будущем, в котором не будет зла, забывая, что сами творят это зло сейчас, убивая своих братьев, людей. И как всё же печально, что в руках людей светлые заветы их Белого Бога, призванные стать щитом, за которым бы мирно жили все народы, превратились в карающий меч для всех тех, кто не желает предавать своих предков и отказываться от верований и традиций, которыми жили его отцы и деды сотнями лет. Разве можно карать за верность?
  
  Если люди убивают друг друга во имя эфемерной мечты, разве достойны считаться благочестивыми, разве заживо замурованные в стены монастырей люди могут привести в рай? Для большинства тех, кто причисляет себя к новому учению об Едином боге точно также, как и для языческих захватчиков не существует ничего, кроме жажды власти и богатства. В их сердцах уже поселилась ложь, они лгут другим, лгут сами себе, пытаясь оправдать совершённые убийства и беззакония благими намерениями, говоря, что деяния эти совершены "ради веры". За свою долгую жизнь я понял одну простую истину: никакое убийство не может быть оправдано, во имя чего бы оно ни совершалось.
  
  Так я размышлял, шагая по направлению к лесу, который, не увидел бы человек, потому что осенние ночи в этих краях слишком темны, а луна, похоже, попрощалась с ними, по крайней мере, месяц назад. Разгорячённый быстрой ходьбой и своими невесёлыми мыслями я не чувствовал осеннего холода, хотя и был без куртки и плаща, благополучно оставленных мною в доме гостеприимного кузнеца.
  
  
  
  Прошло время и юную Эладонну сосватали за сына богатого морского торговца. Поговаривали, что молодой Гир был родом с самого Тельмара, далёкой страны, лежащей у самых границ заповедного Ванахейма, страны духов ванов. В этих краях не любили жителей Тельмара, считая их захватчиками и поработителями. Говорили, что тельмарины ни кто иные, как великие мореплаватели запада, да и верно, в глазах молодого Гира сверкал нездешний огонь, говорили, что это был свет великой звезды запада Аландиль, восьмой звезды, венчающей звёздный венец из семи великих звёзд королей. Как бы там не было молодых сговорили. Свадебный обряд решено было не проводить, ибо у юной Эладонны, какой позор, недавно родился сын, странно похожий на пришельца с севера. Мать дала мальчику имя, которым называла его только она, ибо догадалась, кем был тот незнакомец с севера, Ригом странником, как называли его люди, или вернее, самим Белым асом, аса Хеймдаллем. по обычаи своей земле, Гир, никак не называл мальчика до двенадцати лет, до тех пор, пока не ввёл его в род. Тогда он дал ему имя, Хулдред, что на его языке его родины Тельмара, проклятом наречии Тельяр, значило "Пламя битвы". Он надеялся, что приёмный сын вырастит воином.
  
  Эладонна долго плакала, не люб был ей статный Гир, глядя на красавца сына вспоминала она единственный взгляд, брошенный на неё незнакомцем. Мальчик рос и с каждым днём становился всё красивее и мудрее. В тринадцать лет он отправился на обучение в Прайден, великую северную северную империю. Он должен был поступить в школу магов на факультет магов-целителей кафедру хранителей знаний.
  
  
  
  Утром я разбудил бывшего викинга, тот пару минут глядел на меня, не понимая, а потом воскликнул:
  
  - Вэрд, значит ты мне вчера не привиделся?
  
  - Давай вставай! В дорогу пора! Завтрак я уже приготовил, и он, кстати, успел остыть и, кажется, замёрзнуть. Я уже позавтракал. Ешь и собирайся! Я подожду тебя на туне.
  
  Я вышел. Ещё ночью я выковал себе щит с объединённым гербом рода Виррд"ар и острова Ленос- орёл распростёр свои крылья над белопарусным кораблём на синем фоне. Ни шлемов, ни кольчуг варрад никогда не носили, потому что ни человек, ни эльф, ни гном, не говоря уже о троллях и гоблинах, не могли превзойти нас в быстроте и ловкости.
  
  Вскоре в дверях показался Торгрим, опоясанный мечом, в серебристой до -блеска начищенной кольчуге поверх которой был надет кожаный нагрудник с металлическими пластинами, а поверх всей этой воинской амуниции плащ из волчьих шкур - обязательный атрибут берсерка. Из-под. лёгкого крылатого Шлема выбивались огненно-рыжие пряди. На руках были железные боевые рукавицы, а на запястьях стальные наручья. Лёгкий деревянный щит, обтянутый воловьей кожей с окованными краями Торгрим повесил за спину, несколько метательных ножей были заткнуты за широкий кожаный пояс.
  
  - Так ты же берсерк, зачем тебе всё это добро? - я кивнул на боевой наряд моего друга. Тот заметно смутился, но ответил:
  
  - Я уже полуберсерк. Слишком давно я не слышал зова предков, ибоюсь, что утратил благоволение богов.
  
  - Но выглядишь ты прекрасно в таком наряде! -поспешил я похвалить приунывшего было берсерка.
  
  Мы оседлали своих коней, Торгрим запер дом, и мы тронулись в путь. Стояло свежее осеннее утро. Лёгкий туман оседал на лицах и руках освежающей влагой. Осеннее солнце не показывалось из-за плотной однородной серой массы, затянувшей небо. Наредкость неприятное утро для путников, пустившихся в дальнюю дорогу и не знающих, где заночевать нынешней ночью, но только не для нас. Нас грело вновь обретённое, казалось, давно забытое чувство, чувство сплочённости и защищённости. Каждый обрёл в другом часть себя: я нашёл в Торгриме доброго советчика и верного друга, он - родственную душу. Мы медленно ехали бок о бок, смеясь и болтая по широкой мощёной дороге, видимо, какому-то торговому тракту. К полудню выглянуло солнце, и мы решили сделать привал. Съехав с тропы, мы въехали в прохладу леса. Пришлось спешиться, ибо деревья стояли плотной стеной, и коням нелегко было продираться среди ветвей с всадниками на спинах. Вскоре мы вышли на большую поляну, практически идеальной круглой формы. Расседлав коней, мы развязали наши мешки и принялись за еду. После чего, растянувшись на траве, долго смотрели на проплывающие в небе облака и обрывки туч. Торгрим, кажется, задремал. Когда солнце начало клониться к горизонту, я разбудил Торгрима и предложил:
  
  - Не поразмяться ли нам? Вставай, викинг, буду учить тебя драться.
  
  Торгрим мгновенно вскочил, выхватил свой двуручник и хотел было взять щит, но я усмехнулся:
  
  - До первого касания, будем биться без щитов, так сложнее.
  
  Мгновенно приняв боевую позицию, мы пригляделись к противнику. Оба могучие широкоплечие, рыжебородый великан с тяжёлым двуручником наизготовку, сверкающий льдисто-синими глазами из-под косматых бровей и худощавый жилистый сребровласый воин с холодным чуть насмешливым взглядом ярко-смарагдовых глаз без кольчуги, небрежно сложивший руки на посеребрённом навершье безобидной на вид трости - смертоносном оружие. Ещё накануне я продемонстрировал все возможности гильвурна Торгриму, и тот, увидев, как неуловимо быстро раскрываются веером три обоюдоострых лезвия, как стремительно перехватывает гильвурн вторая рука, как молниеносно, словно мысль, порхает в моих руках смертоносное оружие - он был поражён до глубины души. Но теперь нам предстояло сразиться на мечах. Он, наверняка, думал, что с лёгкостью меня одолеет. Чудовищная наивность, ведь у всех варрад, с молочно-белыми волосами, прямых потомков Белых Стражей, воинское искусство в крови, и нас с измальства учили владеть всеми видами оружия. Я предоставил право первого выпада своему противнику. Торгрим не замедлил им воспользоваться. Но двуручник рассёк воздух, потому что я давно уже преспокойно стоял в стороне. Я метнулся к кузнецу и занёс над головой сухо щёлкнув раскрывшимися лезвиями гилвурн, но тот в последний момент увернулся, и не успел я оглянуться, как в меня полетел невесть откуда взявшийся боевой топор на длинной рукояти, хорошо, что не кузнечный молот. Но моя рука оказалась быстрее, топор, перехваченный в воздухе железной хваткой опытного в боях варрада, слабо завибрировал и полетел в кусты. Но вот мы уже кружимся по поляне, не переступая, впрочем, воображаемой линии, очерченной нами по молчаливому согласию. Примерно через час в ход пошли метательные ножи, но не один не достиг цели. Я сражался молча, сосредоточенно, а мой противник менялся на глазах. В его льдисто-синих глазах загорелся огонёк, не предвещавший мне ничего хорошего, вскоре огонёк уже пылал ярким пламенем, я знаю этот характерный взгляд берсерка, взгляд неконтролируемой ярости, направленной на то, чтобы убивать! Вскоре глаза Торгрима подёрнулись белёсой пеленой, которая всё мутилась. Да, кажется, пришло время заканчивать наш поединок, пока Торгрим не натворил бед. Теперь я убедился, что его рассказ чистейшая правда, он, правду, был берсерком.
  
  - Торгрим, опомнись! - крикнул я, но было уже поздно.
  
  Торгрим отбросил в сторону двуручник и набросился на меня так быстро, что я не успел уклониться. Руки берсерка сдавили моё горло. Я никогда не боялся этих свирепых воинов, но теперь мне стало по-настоящему страшно: задушить насмерть он меня не сможет, это не удавалось ещё никому, а вот покалечить сможет и довольно серьёзно. Но больше я испугался за него самого, ведь мало ли что может прийти ему в голову, когда он поймёт, что со мной ему не справиться. Вдруг он попытается вырывать с корнями деревья и неминуемо расшибёт себе голову о первую же столетнюю сосну. Я перехватил его запястья и сдавил. Берсерк застонал и ослабил хватку, но тут тонкий свист прорезал тишину, и эльфийская стрела вонзилась в плечо Торгрима. Тут же раздался крик: "Прекратите, безумцы! Что же вы делаете!" и на поляну выскочил высокий эльф в серебристой лёгкой кольчужке с луком наизготовку. Я спихнул с себя кузнеца и вскочил: - Лаурендиль! - бросился я обнимать эльфа, - Как ты здесь очутился?
  
  - Потом, потом, Вэрд, надо разобраться с нашим общим знакомцем. Эй, Торгрим, очнись!
  
  - Ты его знаешь?
  
  - Да, частенько заказывал у него оружие для королевских мечников. Честно говоря, я впервые вижу его в таком состоянии, - шёпотом добавил эльф.
  
  Торгрим между тем поднялся, вырвал из плеча стрелу, и, переломив её пополам, отбросил в сторону, затем повернулся к нам. Ярость улеглась, в горле больше не клокотал сдерживаемый рык, а глаза снова приобрели свой нормальный окрас.
  
  - Извини, - задыхаясь, пробормотал он, подходя ко мне и кладя руку на плечо, - я тебя не покалечил?
  
  - Не успел, - усмехнулся эльф.
  
  - Привет, Лаурендиль! Как ты вовремя! Иначе я...
  
  - Ладно, не будем об этом. Расскажи нам, Лаурендиль, какие дела привели тебя в этот час на эту уединённую поляну.
  
  - Ну, во-первых, я уже давно приметил тебя, о великий из великих, - шутовски поклонился мне эльф, - с полмили я гнался за тобой, но ты даже обычным шагом умудряешься идти быстрее, чем скачут самые быстрые эльфийские кони. Я немало поразился, увидев тебя в простом плаще странника да к тому же пешком, поэтому и забеспокоился. Доверенные советники повелителей не разгуливают среди бела дня в дали от своей родины с опущенными на лица капюшонами, если только не хотят, чтобы их узнали, а если они не хотят, чтобы их узнали, значит, наступают тяжёлые времена.
  
  - Тяжёлые времена не проходили уже лет пятьсот, шестьсот, ты сам это прекрасно знаешь, и вам, эльфам, тоже досталось и от орков и от гоблинов и ещё от каких-то там тварей. Не понимаю я, неужели невозможно жить мирно. Почему наши расы вечно враждуют и стараются захватить чужое?
  
  - Это ты лучше у орков с гоблинами спроси, - улыбнулся эльф, - а ещё лучше у всяких там колдунов, что жаждут власти над всем миром. Вот они-то и насылали на нас орков с гоблинами, армии инфери и огров.. Сами-то эти неотёсанные грубияны, могут только грабить то, что не успели разграбить другие да добивать раненных.
  
  - Я ненавижу людей, ведь эта раса возомнила о себе невесть что, коли она многочисленна, значит и только она имеет право на существование, а ведь наши народы пришли в этот мир первыми, и именно нашим народам дана мудрость, которую люди растеряли давным-давно!
  
  - Зло порождает зло, - тихо сказал эльф. - мститель ничем не лучше палача! - с необычной серьёзностью заметил Лаурендиль.
  
  Мы помолчали, а потом я спросил, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно непринуждённее, на сердце было тяжело от сознания того, что злоба, гордыня и ненависть становятся обыденны, а благородство, любовь и сострадание скоро станут невозвратной мечтой.
  
  - Как ты меня нашёл?
  
  - Я же говорю, удивился эльф - увидел тебя, бредущим куда-то по пустынному юго-восточному тракту, увидел и порядком перепугался и сразу же помчался за подмогой, правда, сейчас со мной всего двое, - он смутился, - объединённая армия эльфов и гномов идёт следом за нами.
  
  Я присвистнул:
  
  Но не успел я как следует удивиться, как Лаурендиль переливчато свистнул, что у лесных эльфов значило "Всё в порядке", и на поляну тут же с шумом выскочили двое: длиннобородый гном с боевым топором и высокий человек с мечом у пояса.
  
  Эльф поочерёдно представил своих спутников:
  
  - Геррет, военачальник всего объединённого войска гномов и Доррен, боевой маг из рода людского
  
  Я ахнул и поклонился сразу обоим. Гномий военачальник, выпятив грудь, гордо вышел вперёд и приклонил колено:
  
  - Мои воины рады служить тебе, повелитель!
  
  Не успел я что-либо ответить, как маг-человек едва ли ни ниц пал у моих ног:
  
  - Это великая честь для меня, повелитель, служить вам и вашему народу!
  
  Затем произошло совсем уж неожиданное: Лаурендиль опустился на одно колено и произнёс:
  
  - Я, Лаурендиль Лорентийский, военачальник объединённого войска эльфов и родич нашего славного короля Элдона, клянусь тебе, о повелитель, в верности и обещаю оказать посильную помощь!
  
  - Встаньте! И объяснитесь, вам же ведомо, что я всего-навсего советник повелительницы острова Ленос. Так почему вы ведёте себя так, словно я верховный владыка всех народов и рас? Я, разумеется, знаю, что повелителями издревле считали всех светловолосых варрад, но для вас я словно бы король?
  
  - Так оно и есть, - спокойно подтвердил эльфийский вельможа и военачальник, - Ты - единственный светловолосый варрад среди всех нас, - и он провёл рукой широкую дугу, намекая, похоже, на все континентальные и островные государства, а также на бесчисленные свободные народности, жившие в лесах и на болотах. Мне ничего не оставалось, как горестно молчать, представляя, какой огромной армией мне придётся командовать. Этот факт меня обескуражил, а эльф, не дав мне опомниться, продолжал:
  
  - Я собрал триста тысяч лучших воинов, Геррет заверил меня, что за ним прибудет около шестьсот тысяч.
  
  Я вздохнул. Доррен почему-то побледнел и опустил голову.
  
  - Люди-маги враждуют с варрад, - глухо начал он, - я всегда был на вашей стороне. И ковен тоже, но...
  
  - Ты Отлучённый, - догадался я.
  
  - Да, - ещё тише почти прошептал, чем проговорил в конец уничтоженный Доррен. - Я знаю, что не достоин находиться среди столь славных представителей...
  
  - Не болтай ерунды! - не выдержал я, а Доррен лишь ещё ниже опустил голову.
  
  Он был высок. Длинные прямые волосы спадали на плечи и были абсолютно седыми, белыми, как снег, хотя на молодом лице ещё не было ни одной морщины, а серо-зелёные глаза были острыми и проницательными. О, эти глаза. когда он впервые взглянул мне в лицо, я поразился глубине и мудрости этих странных глаз, они ещё не утратили загнанного выражения, свойственного всем Отлучённым, но вместе с тем казались глубже и пронзительнее, нежели у других людей, которых я когда-либо встречал. В них словно бы сиял какой-то негасимый свет. У него была странная привычка, наклонять набок голову, словно задумываясь о чём-то. Благодаря этой привычке он казался мне каким-то мечтателем, может быть, певцом, бардом, а может быть даже филидом, певцом-провидцем, поэтом-магом, с такими-то глазами!.. голос его был сипл, словно ему пришлось долго кричать, и он сорвал его. На правой руке не было кольца, магического кольца силы, но это и понятно, ведь он был Отлучённым, Отверженным Белым советом, лишённым магической силы. Но зато на запястье правой руки я увидел браслет: тонкую серебряную нить с большими молочно-белыми камнями, Алмазами Запада, Камнями Верности, редчайшими камнями, символами верности и преданности. Реже, чем Алмазы Запада были, наверное, только Финиты, или Философские камни, дымчато-серые, вернее, серебристые, в чьих бесчисленных гранях солнечный свет приламляется всеми цветами радуги, да прозрачные, как слеза, Камни Бризенгамена, которые равно служаткак свету, так и тьме, в зависимости оттого, чем наполнить из прозрачную глубь этихмагических кристаллов. Молочно-белые Алмазы Запада, добывались в потаённой долине, на дне зачарованного озера Тумлас в Западных горах, говорят, именно там находился потаённый город Гондолин, воспетый во многих легендах запада. Финиты и Камни Бризенгамена добывались всё в тех же Синих горах запада подземным народом карликов, в Прайдене их называли Красивым народом. Говорят, что и в подземных штольнях Красивого народа тоже находили эти прекрасные камни, а также множество других, прекраснейших, обладающих величайшей силой, но Красивый народ давным-давно закрыл врата своего подземного королевства для наземных жителей, дабы не смогли они более проникнуть в их тайны.
  
  - Откуда у тебя этот браслет? - изумлённо спросил я.
  
  - Это подарок! - кратко ответил он, - Память о дорогом друге!
  
  Слишком дорогой подарок. Просто приятель не мог подарить такую вещь, как браслет из Камней Верности, потому что молочно-белые камни эти, их ещё называли Лунными, были зачарованы, дабы сохранять узы любви между дарителем и одаряемым. Такой дар мог преподнести только близкий друг, связанный с одаряемым Великой клятвой верности, родной брат или побратим.
  
  Но как следует поразмыслить над таинственным даром мне не дали. Из задумчивости меня вывел эльф, подошедший с каким-то вопросом. Но вместо ответа, я накинулся на него с обвинениями:
  
  - Так может ты мне объяснишь, что за балаган вы тут устроили? Почему я вдруг...
  
  - Не понимаю, чем ты не доволен, - пожал плечами Лаурендиль, - нам всем нужен толковый опытный вождь, за которым пойдут безоговорочно все народы и расы, кстати, драконы и тролли тоже с нами. Также своё согласие содействовать нам дали русалки, дриады, наяды и прочие малые народности
  
  - А также, бугул-ноз,, инфери и прочая нежить?
  
  - Это не смешно, - серьёзно заметил эльф, - Если понадобиться, мы призовём на помощь и бугул-ноз, инфери с драугар...
  
  - Только Драугар-то нам и не хватало! - возмутился я.
  
  - А чем они тебе не нравятся? - поинтересовался эльф, - те же берсерки только и всего!
  
  - Только и всего! - взорвался я. -я, разумеется, хочу победы, но не ценой перегрызенных глоток и разорванных животов. Я никогда не призову...
  
  - - Станут они спрашиваться! - усмехнулся Лаурендиль. - Кстати, люди лесов, тоже собирались прийти.
  
  Я возвёл глаза к редеющему лесному пологу.
  
  - Такое ощущение, что мы собираемся драться с самим Чёрным духом?
  
  - По поводу чёрного духа не знаю, а вот Орред уже проснулись в глубинах.
  
  - Орред! - я всплеснул руками, - духи всепожирающего подземного огня, которые люди называют лавой, плазмой или чем там ещё. Так они же... они же...
  
  - Да, они пробудились. Кто их пробудил неизвестно, похоже, именно люди, пробивающие насквозь скалы, дабы сократить торговые пути, вгрызающиеся в земные недра в погоне за серебром и золотом. Наши братья, гномы, которым предписывают чрезмерную алчность и прочие грешки, уже давно смекнули, что с подземным огнём шутки плохи и не беспокоят его почём зря, а вот людям это только предстоит выяснить.
  
  - Да уж, смекнули, - проворчал гном, - но какой ценой? В подземном огне должны были погибнуть почти все наши редкие каменья, которые мы ценим больше всего на свете, ибо они продлевают гномам жизнь, а людей делают бессмертными, рецепты бесценных эликсиров, превращающих медь в золото и делающих любой самый обыкновенный камешек острее и твёрже алмаза. Утрачены бесценные знания, которые наши предки потом и кровью выбивали из несговорчивых гранитных скал и копили веками. И всё это утрачено, БЕЗВОЗВРАТНО утрачено! - гном схватился за голову и закатил глаза.
  
  - Нам предстоят тяжёлые испытания! - подытожил я.
  
  - Люди севера к твоим услугам, о повелитель! - опустился на одно колено Торгрим, уже управившийся с поиском оружия и теперь прислушивающийся к разговору. - У меня осталось множество друзей среди викингов и берсерков севера, и я сообщу им...
  
  - Ага, а говорил, что ты одинок в этих землях, - перебил я со смехом, - ну и хитёр ты, берсерк!
  
  - А как ты планируешь найти хотя бы одного из воинов-северян, - поинтересовался эльф, - ты же не сможешь передвигаться по лесным тропам незаметно. Насколько я тебя знаю, ты же всегда предпочитал морские просторы лесным чащобам. Не то, что твои предки в серых волчьих шкурах.
  
  - А твоим предком, я вижу, был тот лесной эльф, заколовший свою неверную жену и проклявший сына, а вместе с ним и целый город! - не остался в долгу Торгрим.
  
  Лаурендиль вместо ответа быстрее молнии выхватил из-под плаща тонкой работы кинжал и метнул им в кузнеца, но тот пригнулся, и кинжал, просвистев в воздухе, по рукоять вонзился в древесный ствол на том конце поляны. Гном ахнул:
  
  - А если бы ты его задел, клинок смазан ядом, что издревле изготавливали гномы. Хватит малейшей царапины, чтобы любое живое существо, кроме гномов упало замертво.
  
  - И кроме варрад, если яд недостаточно силён, - добавил я, а эльф рассмеялся:
  
  - Я достаточно хорошо знаю нашего берсерка, чтобы предугадать его действия, а быстротой реакции он посоперничает даже с варрад.
  
  Но гном, по-прежнему ворча, полез на могучий дуб, высвобождать злосчастный клинок. С четвёртой попытки он выдернул кинжал из ствола и с восхищённым вздохом протянул эльфу.
  
  - Ну ты и силён! Даже гному не под силу оказалось выдернуть его с первого раза, - эльф гордо улыбнулся и прерванный разговор возобновился.
  
  - Я должен отправиться к своим братьям по оружию на север, - сказал Торгрим, метнув негодующий взгляд на эльфийского военачальника, тот лишь улыбнулся:
  
  - Думаю, ты понадобишься повелителю, - и с этими словами он свистнул, вернее, этот свист услышали все, кроме людей и тут же на плечо эльфа опустился ястреб, а вокруг закружилось с десяток представителей пернатого мира. Эльф что-то прощебетал на птичьем языке, половину я так и не понял, слишком быстро он говорил, и птицы взмыли ввысь и, рассредоточившись, понеслись в разных направлениях.
  
  - Они разнесут вести о грядущей битве и о вернувшемся повелителе по всем королевствам варрад и всем остальным расам, - удовлетворённо объявил Лаурендиль,
  
  Настал мой черёд. Прочистив горло, я крикнул, верне, завопил. Вопль этот напоминал вой волка, но в то же время был похож на человеческий. Он эхом прокатился в лесной чаще и замер вдали. Все находившиеся на поляне зажали ладонями уши.
  
  Первым опомнился Торгрим. Он раскрыл рот, пытаясь что-то сказать, но из горла вырывалось какое-то невразумительное бульканье. Пару секунд он безуспешно пытался справиться с голосом, потом хрипло прошептал:
  
  - З... зачем это?
  
  - Наш военачальник и друг, - спокойно начал объяснять невозмутимый Лаурендиль, - пытается вызвать одного из твоих братьев по крови.
  
  - Оборотней что ли? - усмехнулся оправившийся Торгрим.
  
  - Почти. Подожди, сам увидишь, но сперва услышишь.
  
  Тишину прорезал ответный вопль. Он всё приближался и вот на поляну выбежало существо... увидев его Торгрим закрыл руками в миг побледневшее лицо. Человекообразное существо было сплошь покрыто жёсткой волчьей шерстью. Длинные пятипалые лодони и ступни заканчивались загнутыми к низу когтями. Янтарные волчьи глаза на покрытой серой шерсти морде, хотя нет, лучше сказать, лице, не мигая смотрели на маленькое сборище, так бесцеремонно нарушившие его покой. Серые волчьи уши чутко прислушивались, шерсть на загривке, вернее, на подобии шеи встала дыбом. В первый миг я испугался, что пришедший сейчас на нас бросится, но бугул-ноз подошёл и протянул лапу-руку... Доррену:
  
  - Привет тебе, сын людей! - провыл он на всеобщем. - Когда-то ты оказал моему народу большую услугу, и бугул-ноз не забыли этого. Ты звал меня?
  
  Доррен без зазрения совести кивнул, а Лаурендиль толкнул меня локтем, чтобы не вмешивался:
  
  - Если этот Отлучённый и прямь что-то сделал для этих человекообразных волков, то и подчиняться они будут только ему, и он это отлично понимает.
  
  Бугул-ноз между тем продолжал:
  
  - Я и мой народ рады будем помочь тебе, сын людей, хоть не часто мы помогаем люди, ведь люди ненавидят и боятся нас.
  
  Доррен стал быстро что-то объяснять на незнакомом мне гортанном наречии. Бугул-ноз внимательно слушал, а потом повернулся ко мне:
  
  - Ты тот варрад, о котором говорит сын людей?
  
  Я смешался, но на всякий случай кивнул. Бугул-ноз протянул мне когтистую мохнатую длань. Я пожал её со странным чувством отвращения и привязанности.
  
  - Хорошо, я призову свой народ и мы поможем всем бессмерным расам в этой грязной, нечестной войне, что затеяли смертные. Сейчас я ухожу, не хочу пугать своим видом этого воина-человека, - и он кивнул в сторону Торгрима, который укрылся за ближайшим вязом, - запомни, моё имя, Хармдаг!
  
  Он повернулся и исчез в лесной чаще.
  
  Доррен подошёл к Торгриму и положил ему руку на плечо.
  
  - Не бойся, воин! - сказал он своим сиплым голосом. - бугул-ноз такие же живые существа, как и мы с тобой, и лбдям они никогда не причиняли зла.
  
  Торгрим медленно открыл глаза и отодвинулся от дерева. Я обернулся к эльфу. Тот был нежно-салатового оттенка.
  
  - Ты что! - возмутился я, - это же всего-навсего бугул-ноз!
  
  - Всего-навсего! - странно тонким голосом возопил эльф, - таких страшилищ я в жизни не видывал!
  
  - Как тебе не стыдно, Ты же лесной эльф...
  
  Не успел я сообразить и повиниться в том, что пытался пристыдить одного из самых великих эльфийских военачальников, как к нам подошли Доррен с Торгримом.
  
  - А почему он так орал? - спросил Торгрим.
  
  - Предупреждал о своём приближении, чтобы не напугать своим видом. Но так как он думал, что его зовёт его собрат или, видишь, наш Доррен, то не надел на лицо обычной маски из берёзовой коры.
  
  - Я... - неуверенно начал Торгрим, - мог бы разыскать кое-кого изберсерков севера.
  
  При этих словах, лёгкое дуновение воздуха всколыхнуло едва различимую дымку тумана, а вернее, пара. Пар... осенью? Дымка рассеялась, а я уже знал, кого сейчас увижу... на полянунеспешной рысцой выбежал огромный полярный волк и остановился, обводявсех по очереди янтарными глазами, пристально, слишком пристально для обычного зверя. Торгрим отшатнулся:
  
  - У негочеловеческий взгляд! - прошептал он побелевшими губами.
  
  - Приветствую тебя воитель! Назови нам своё имя, дабы мы могли общаться с тобой, как полагает храбрым вонам.
  
  Белый волк встряхнулся, и вот перед нами уже стоит человек: смертельно бледное лицо, синюшные губы, белые пальцы рукпереплелись на груди.
  
  - Хёскуль! - вскрикнул Торгрим, но ты же утонул много лет назад в битве...
  
  Драугр Хёскуль перебил его:
  
  - Вот значит, что стоит старая дружба! Что, мёртвым я тебе не так нравлюсь, а помнишь, как мы дружили с тобой? Помнишь, как я учил тебя сражаться на мечах. Помнишь, как ты заслушивался моими рассказами о северных фиордах, о каменных троллях, живущих в горах, а?
  
  Торгрим покраснел и протянул драугру руку. Тот пожал её. Со стороны казалось, что он хочет сломать Торгриму пальцы, но Торгрим лишь мужественно сжал зубы, а потом... вот неожиданность. Порывисто обнял Хёскуля. Странная необычная эта была картина: два берсерка живой и мёртвый, два бывших друга, между которыми лежала бездна под названием "смерть". А ведь Торгрим отлично знал, чем питаются драугар, и всё-таки не отшатнулся, преодолел страх и отвращение.
  
  - Мне так тебя не хватало, Хёскуль! - тихо проговорил Торгрим.
  
  - Мне тоже. Не хватало тепла живых, любви, участия. Кто же нас, кровопийц, полюбит. Даже инфери, - он презрительно сплюнул, - эти немые безвольные рабы своих хозяев, даже они ненавидят нас. Встретил я их предводителя однажды в лесах Галии, он со своими людьми отказался повиноваться чёрным магам, но он меня прогнал.
  
  При этих словах Доррен сделал несколько шагов вперёд:
  
  - Слыхал я, - нарочито спокойно начал он, но его выдавали руки, судорожно вцепившиеся в отвороты плаща, - что у предводителя мертворождённых было имя? Не знаешь, как его звали?
  
  - Понятия не имею! - довольно грубо оборвал Хёскуль, - он мне не представился!
  
  - Но равзе он не был известен...
  
  - Может вам, смертным, он и известен, но моему народу нет никакого дела до этих безвольных рабов. Хотя, он, кажется, первый, кто стал жить по собственной воле и увёл за собой других. Но от этого любить его больше, чем теперь я не намерен. Ты, варрад, - обратился он ко мне, - их военачальник. Мой народ поможет вам. Уж слишком много людей развелось вокруге! - он оскалился и этот дикий, звериный оскал и низкий хриплый хохот весьма убедительно подчёркивали его кровожадную природу. Да, и с такими союзниками мне придётся имеь дело! Хорошо, что огров, уродливых великанов, живущих на болотах, никто не додумался призвать.
  
  Волк давно скрылся в чаще, когда меня словно хлыстом ударило как бы всколзь брошенное Лаурендилем замечание:
  
  - Люди, говорят, будут использовать огров.
  
  - Кто говорит? - мигом встрепенулся я.
  
  - Лесные и болотные птицы.
  
  Доррен всё ещё стоял, бледный и взволнованный. Почему его так взволновала новость о том, что инфери снова появились, и тем более вышли из под подчинения. Если только...
  
  Лаурендиль тронул меня за рукав и отвёл в сторону.
  
  - Ну ладно, бугул-ноз и драугар действительно могут нам помочь, но зачем принимать услуги от этого... - он махнул рукой в сторону поляны, - отверженного? Он, насколько я понял, не только отлучён от Белого совета магов, но и отвержен всеми людьми.
  
  - Я не первый год имею дело с отверженными. Они здорово помогли нам в прошлую войну с магами. И, честно говоря, мне их просто жаль. У них же нет ни друзей, ни родичей - все отвернулись от них. Разве такой ценой нужно расплачиваться за единожды совершённую ошибку?
  
  - За всё в этой жизни приходится расплачиваться, - философски заметил эльф, - а ошибки иногда оказываются роковыми даже для магов.
  
  - Я считаю иначе: любому оступившемуся надо дать шанс исправиться, но к чему спорить? Каждый всё равно останется при своём мнении.
  
  - Да, только не жалуйся, когда он вонзит тебе нож в спину!
  
  - Об этом не беспокойся, с предателями у меня разговор короткий.
  
  и я быстро вернулся на поляну, где тут же был встречен вопросом от Герреда.
  
  - Надеюсь, инфери ты призывать не будешь?
  
  - Во-первых, я не знаю языка Варатхэ, чёрного наречия, которому они подчиняются, а во-вторых, если часть их них больше не подчиняется тёмным магам, я вообще не понимаю, как можно с ними о чём-нибудь договориться.
  
  - А ты уверен, что слова этого Хёскуля правда? - скептически спросил эльф.
  
  - Такие существа, как он, врать не будут.
  
  - Ха, не будут, они же ненавидят живых и при первом удобном случае попытаются...
  
  Дымка вновь колыхнулась. Лаурендиль заметил и это, и мой настороженный взгляд, и характерный жест, которым все бывшие на поляне, призывали эльфа к молчанию, и краска медленно отхлынула от его лица.
  
  - П-прости меня, пожалуйста, Хёскуль! Я... я не имел в виду, ничего...
  
  Лёгкая дымка качнулась, словно кивнула. Драугр принял извинения.
  
  Он-то принял, но несчастный Лаурендиль ещё долго не мог прийти в себя от пережитого ужаса. ему слишком хорошо были знакомы легенды о том, что случалось, если оскорбить драугра...
  
  Было видно, что Доррен хочет что-то сказать. Он несколько раз подходил к нам, качал головой, но потом, видимо, решив, что к словам отлучённого вряд ли прислушаются, снова отходил и так и не решился заговорить. Я заметил его нерешительность, но не стал спрашивать, в чём дело, захочет, сам скажет. Интересно, за чем же Лаурендиль привёл его с собой. В этот момент, оправившийся Лаурендиль, непочтительно бросил, обращаясь к Доррену:
  
  - Эй, отлучённый, а чем ты можешь помочь? Ты же лишён магической силы.
  
  - Да, но я знаю тайные тропы в горах. Когда я был рабом у гоблинов... - он замялся, и я впервые заметил, что он был абсолютно седым. Молодое лицо человека лет тридцати обрамляла копна длинных абсолютно седых волос, а на шее виднелись глубокие шрамы, явно от верёвок или, что вероятнее, цепей.
  
  - Когда я бежал из гоблинских рудников, мне пришлось долго плутать по горам, прежде чем я выбрался на равнины. Ещё тогда меня не отлучили, и среди моих магических способностей одним была память. Надеюсь, я не утратил её после того, как... - он смутился и умолк окончательно.
  
  Торгрим и я взглянули на отлучённого с немым почтением. Примолк даже недоверчивый эльф, а гном смотрел на Доррена широко открытыми глазами.
  
  и я вдруг отчётливо понял, что все мы, пятеро, а, возможно, множество других понимаем и знаем об этой жизни нечто большее, чем любой простой обыватель. Мы смотрели в глаза тьме, мраку смерти, боролись с туманом лжи, обволакивающему сердца, ощутили горечь предательства и почувствовали вкус мести. Отныне мы все были связаны воедино незримой цепью, цепью боли, утрат и страданий. Не говоря ни слова, мы, все пятеро, в едином порыве сделали шаг вперёд и сплели наши руки. Несколько минут мы стояли в гробовой тишине, а потом в один голос произнесли на распев:
  
  - Клянёмся светом солнца и пламенем, горящем в сердцах наших, клянёмся водами морскими и кровью горячей, что струится по жилам, клянёмся ветром вольным и дыханием нашим чутким, клянёмся блеском звёзд высоких и сиянием очей наших, клянёмся защищать друг друга, как самого себя, клянёмся помогать друг другу, клянёмся выполнять волю товарища, как свою собственную! Да не разорвать отныне этих уз, и даже смерть не властна над ними, дабы нерушимы отныне станут узы верности, связующие нас! клянёмся!
  
  Мы даже и не подозревали, что подобную клятву произносили в эту минуту представители разных народов и рас, столь не похожих между собой по облику, характеру, обычаям, верованиям и привычкам, произносли, дабы скрепть нерушимой клятвой, связать воедино те крохи тепла и надежды, что продолжают тлеть в сердцах живых, пока стоят круги этого мира. Отныне судьбы всех живущих были связаны единой нитью, нитью судьбы, которую пряли безжалостные северные норны, алой нитью, имя которой - война, а словом, связывающим в узел нити судеб, отныне стало слово "Честь"!
  
  Опустив руки и разойдясь по поляне, мы продолжили прерванный разговор, но я то и дело замечал, что мои друзья поглядывают друг на друга как-то по-новому. Произнеся клятву верности, все мы стали немного другими, обновлёнными. Глаза у моих друзей сияли каким-то неземным светом, у меня, видимо, тоже, потому что то и дело ловил на себе восхищённые взгляды. Из задумчивости меня вывел эльф, сказавший:
  
  - Помимо Оррод нас ожидают и другие напасти, вернее, не нас, а людей. Потусторонние твари, выпущенные магами в этот мир для уничтожения себе подобных, то есть людей-магов.
  
  Дальнейшей реакции не ожидал никто. Доррен вздрогнул всем телом и, пошатнувшись, закрыл руками вмиг побледневшее лицо, и, если бы я не подхватил его, он, наверное, упал бы.
  
  - Прости, Доррен! - вмиг опомнился эльф, - я не хотел. Я не думал...
  
  - Это жестоко! - прохрипел отлучённый, - напоминать мне о моей роковой ошибки, за которую я вынужден расплачиваться всей своей жизнью.
  
  - Я не хотел обидеть тебя, я просто не подумал, что именно ты... выпустил этих тварей. Но ты же мстил людям, так это объяснимо.
  
  - Ни одна месть не может оправдать сотен тысяч невинных жизней, загубленных по моей вине, - прошептал Доррен.
  
  - Успокойся, мы тебя ни в чём не виним! - положил я ему руку на плечо. - И к тому же, ты же пришёл помочь нам, значит, искупить свою вину...
  
  Этот горестный диалог был прерван неожиданным визитом. На поляну одновременно вышли трое: невысокий воин, ростом примерно с гнома с огромным луком у пояса и в венце из осенних листьев, и двое высоких красивых воина, один в кольчуге и шлеме, с мечом у пояса и копьём на плече, другой с огромным луком за спиной. Все трое были одеты в одежды коричнево-зелёного цвета. Я сразу узнал в них вождей свободных лесных племён. Невысокий вождь выступил вперёд:
  
  - Мой народ, народ друэдайн из рода Вольных Охотников, приветствует тебя, о повелитель! Мы рады помочь тебе, чем сможем!
  
  Ну и ну, племя Друэдайн из рода Вольных охотников давным-давно живущее скрытно в дальних западных лесах, только раз на моей памяти предлагало помощь людям, но эта история произошла много лет назад в далёких западных королевствах, и я даже не знаю, правда это или нет. Но как бы там ни было, лесной низкорослый народ Друэдайн, когда-то подчинявшийся верховному королю следопытов-северян, покинул свои глухие леса и под предводительством Ган-бури-Гана пришёл на помощь расам, предводитель которых был из народа варрад, народа, который лесные дикари недолюбливали.
  
  - Благодарю тебя за предложенную помощь, вождь Ган-бури-Ган! - и я взмахом руки отпустил вождя.
  
  Следующим вперёд выступил воин в кольчуге.
  
  Он низко поклонился, как и вождь дикарей и сказал на всеобщем, но с сильным гортанным акцентомжителей северных лесов. Голос у воина был зычный, низкий, но явно женский.
  
  - Мы, народ халладинов, предлагаем тебе свою помощь. Нам ведомы все тропы в лесу.
  
  Давно никто не видел предводительницу Халладинов, и уж тем более не слышал, чтобы гордая неприклонная Халед сама предлагала помощь другим народам.
  
  Я милостиво кивнул Халед, и обратил взгляд к третьему воину, вышедшему вперёд. По примеру вождей он поклонился и заговорил, странно каверкая слова всеобщего языка:
  
  - Я, вождь племени Кораниайд, протягиваю тебе руку помощи. Мы слышим, как за сотню миль ветер срывает листву с деревьев. Мы слышим любой, самый тонкий звук, если его подхватит ветер. Наши охотники попадают в глаз малиновке, что сидит на высоченном дубу на другом краю топей. Мы поможем вам, если вы заманите ваших врагов в леса.
  
  Племя Кораниайд! Племя лесных колдунов, не покидающее своих болот далеко на северо-востоке, тоже пришло нам на помощь. Да-а, поистине тяжёлые времена настали! Ничем не выдав своего изумления, я кивнул, внимательно оглядев всех троих.
  
  - Ваши слова и ваша помощь очень ценны для меня, - начал я, тщательно подбирая слова, дабы ненароком не оскорбить гордых вождей, - И я от лица всех рас прошу прощения у достопочтимых вождей, что своей просьбой нарушаю их покой и уединение их народов.
  
  но правительница халладинов заговорила вновь:
  
  - Мои люди сообщили о грядущем сражении высоким людям севера, и они уже спешат сюда. Лаурендиль сообщил нам, что сбор будет в день осеннего равноденствия в долине меж лесом Имрис и Гномьими холмами.
  
  Я торжественно пообещал эльфийскому военачальнику все муки подземного мира, куда он отправится немедленно после ухода лесных людей. Торжественное обещание было дано, разумеется, телепатически, но эльфа это не спасло. Эльфы, как и варрад и люди-маги, не лишённые магического дара, и некоторые другие расы читают мысли с такой же лёгкостью, как обыкновенные люди, книгу. Лаурендиль, кажется, не обратил на мою угрозу не малейшего внимания, но торжествующе прошептал стоящему рядом Торгриму: "Что я говорил! Не надо тебе никуда отправляться!" тот в ответ пнул эльфа локтем в бок, чтобы не мешал переговорам. Но я уже отпустил вождей, и теперь с грозным видом повернулся к эльфу.
  
  - Ну что? - заискивающе глядя мне в глаза поинтересовался эльфийский военачальник, - Самому петлю готовить, или ты подсобишь? Да к тому же у меня последний кусок мыла уже закончился.
  
  - Почему я, повелитель, узнаю обо всём в последнюю очередь?
  
  - А потому что повелитель был слишком занят собственными проблемами личного характера больше, чем делами государства и безопасностью своего народа! - отпарировал эльф.
  
  - Что?! И что ты об этом знаешь?
  
  - Да о твоей безнадёжной любви к вашей повелительницы все расы знают. А, может, не столь безнадёжной? - ухмыльнулся он.
  
  - Ну, Реднар, попадись мне только, Арланский советник, задушу собственными руками.
  
  - Ну да, ты прав, Реднар рассказал мне о твоём несчастье. А с другими расами я немного переборщил, - поспешно добавил эльф, пятясь от меня и стараясь укрыться за спинами коллег по несчастью, которые, предвидя надвигающуюся бурю, переместились на другой конец поляны.
  
  - Несчастье ли, - робко заметил Торгрим, - я считаю, что любовь только ослабляет воина, - я только что заметил, что говорит он на всеобщем, говорил даже со мной, видимо, при всех свей соблюдал правило: "Говори так, чтобы тебя мог понять каждый!" берсерк тут же пожалел о своих словах, ибо мой праведный гнев обратился на него.
  
  - Воин, а ты тоже знал о назначенном сборище?
  
  - Конечно, - не моргнув глазом заявил воин, лихорадочно, однако, ища глазами, за какое ближайшее дерево лучше спрятаться. Так до ближайшего дерева было далековато, он предпочёл спрятаться за Доррена, что выглядело весьма занятным, если учесть, что бывший викинг был не только выше, но и куда мощнее отлучённого. Тот на его фоне казался юным деревцем. Я круто развернулся на каблуках и шумно выдохнул, выпуская остаток раздражения. Друзья облегчённо вздохнули. Собрав пожитки, мы тронулись в путь. Беззлобно переругиваясь, мы отыскали коней, разбредшихся по лесным зарослям, привязывать их к деревьям я и, видимо, остальные посчитали верхом жестокости. В вскочив в сёдла, я ненадолго задержался, чтобы свистнуть. На мой зов через несколько минут с неба камнем рухнул белоснежный крылатый жеребец, конь первого советника острова Ленос. Широкие белоснежные крылья, прижатые к бокам не были заметны, так что конь ничем, кроме размеров не отличался. Мои спутники восхищённо охнули. Я вскочил на спину жеребца, свободолюбивые кони не терпели сёдел, поэтому варрад с детства приучались обходиться без них. Выехав на тракт, мы растянулись длинной цепью, но осторожный эльф предложил всем ехать слитной группой. "Так нас труднее будет застать врасплох!" все с радостью согласились, потому что ругаться на расстоянии в два лошадиных корпуса не очень удобно. Таким образом мы теперь ехали в таком порядке: я ехал бок о бок с Лаурендилем и Торгримом, за нами - Доррен и Геррет. Ожесточённые споры по разработке нами хоть какого-нибудь мало-мальски пригодного плана дальнейших действий то и дело перемежались не менее бурными и ожесточёнными перебранками всех со всеми. Мне, наконец, надоела эта бессмысленная трескотня, и я, пришпорив коня, выехал далеко вперёд, намного обогнав своих спутников. Но не успел я проскакать и нескольких минут, как мне в плечо вонзилась стрела с чёрным оперением. Мои спутники. Они пришпорили коней и, нагнав меня, с тревоженными лицами поставили коней в кружок вокруг своего повелителя схватились за оружие.
  
  - Кажется, охотились только на повелителя! - задумчиво заметил Геррет.
  
  - Разумеется! - сказал эльф, -убить полководца, значит, выиграть войну!
  
  - А потом и перестрелять нас поодиночке, - добавил гном.
  
  - Да перестаньте вы, утешители, и без вас тошно! Лучше скажите мне, чьей это работы:- и я протянул извлечённую из плеча стрелу. Извлекая её, я не смог удержаться от невольного стона, зазубренный наконечник плотно засел в теле и не желал вытягиваться. Стрела пошла по кругу.
  
  - Наконечник гоблинской работы, - в один голос уверенно заявили Геррет и Доррен.
  
  - А вот чёрное перо, перо ворона. Такими пользуются, когда хотят показать, что стрела не предназначена для мирных целей, стрела вестника, например.
  
  - о чёрных вестниках мы и без тебя знаем, - огрызнулся эльф, ты, Геррет, лучше сообщи нам, кто именно мог выпустить эту стрелу. Уж не лесные люди, верно!
  
  - Лесные люди предавать не станут, оборотни тоже, - задумчиво сказал я. - Эльфы чёрными перьями не пользуются принципиально, - Лаурендиль возмущённо фыркнул, - гномы используют в качестве дополнительного оружия только арбалеты, - настал черёд гнома возмущаться, - А вот люди...
  
  - Да ещё и варрад, - мстительно подсказал эльф, оскорблённый до глубины души, что его народ могли посчитать предателями.
  
  - И варрад, - со вздохом согласился я. - И среди нас могут найтись предатели.
  
  - Да чего вы спорите! - взорвался гном, - люди это и всё тут! Я не имею в виду союзные народы, - быстро поправился он, поймав на себе взгляд недобро прищуренных глаз Торгрима, а Доррен спорить не стал, а, наоборот, ещё больше сгорбился, съёжился в седле. Я ободряюще похлопал отлучённого по спине. Тот обернулся и с благодарностью посмотрел на меня.
  
  - Хватит пустых разговоров, - сказал я, - и, пожалуйста, Лаурендиль, проследи за тем, чтобы никто не смел нападать на Доррена. Тебя, это, кстати, тоже касается, - добавил я уже мысленно. Эльф покраснел до корней волос и кивнул.
  
  - Хватит, пора ехать! - обратился я к друзьям. - Лаурендиль, сколько там дней осталось до осеннего равноденствия, у меня нет с собой календаря, а сам что-то не соображу.
  
  - Четыре дня.
  
  - Да, придётся поторапливаться. Итак, едем всю ночь и потом сколько хватит сил. Леса тянутся до самого Гномьего хребта, если понадобится отдохнём в лесу. Вперёд, друзья!
  
  Всю ночь мы скакали во весь опор. Никаких неожиданных происшествий не происходило. Мы скакали в густом тумане и задолго после рассвета. Но, когда солнце перевалило зенит, мы расседлали коней и вместе с ними продравшись сквозь заросли, выбрались на поляну, очень похожую на ту, где мы встретились сутки назад. Люди сразу повалились на траву, отказавшись подкрепиться. Мы, оставшиеся трое, развязали котомки и немного подкрепились хлебом с сыром, запив нашу трапезу парой глотков нагревшейся во флягах воды. Затем и мы опустились на траву. Но, несмотря на длительный переход, никто из нас не заснул, все были слишком взбудоражены предстоящими событиями, чтобы думать о сне. Минут пять все наслаждались абсолютной тишиной, птицы уже улетали и в пустеющем осеннем лесу не слышалось ни звука. Но тут Лаурендиль не выдержал.
  
  - Тишина, как в могиле. Уж на что я лесной эльф, такой тишины с роду не слыхивал!
  
  Его звонкий голос чересчур громко раздался среди этого мрачного безмолвия.
  
  - Такая тишина бывает после пожара или после битвы, - подал голос Доррен.
  
  - Не нагнетай, а! и так не по себе! - раздосадовано бросил эльф. - Думаешь я и сам не знаю, что предвещает ТАКАЯ тишина?
  
  - Не сомневаюсь, что знаешь, - спокойно ответил отлучённый, - но наше положение сейчас таково, что...
  
  - Ты хочешь сказать, что мы слишком беспечны?
  
  - Именно это я и хочу сказать. По крайней мере, двое часовых нам не помешают.
  
  - В округе нет ни чьих следов, ни магических, ни телепатических! - авторитетно заметил Лаурендиль, - так что за наш покой на ближайшие часы можно не опасаться.
  
  - Как знаешь.
  
  - Вот ты и стой на страже, раз такая охота! - огрызнулся эльф.
  
  Доррен молча поднялся и отошёл к краю поляны, присев и опершись спиной о раскидистый тополь. Он сидел лицом к нам, и я видел, что смотрел он не на нас, не на другую сторону поляны, а перед собой странным, нечего не видящим взглядом. И я понял, что ушёл он не сторожить, а как бы отделил себя от остальных этим жестом. Я подошёл и присел рядом.
  
  - Доррен, - тихо начал я, - скажи мне, что с тобой. я, может быть, смогу тебе помочь
  
  Доррен поднял на меня глаза и благодарно улыбнулся.
  
  - Нет, повелитель, но вы ничем не сможете мне помочь.
  
  - Для тебя я Вэрд. Но я хотя бы попытаюсь.
  
  - Хорошо, - после некоторого молчания, сказал он, - я расскажу... Вы знаете, кто такие отлучённые. Предавшие Белый совет и использовавшие свою силу во зло. Ещё до моего пленения гоблинами я вынашивал планы... предательства, - это слово он выплюнул, словно сгусток чёрной вредной крови и продолжил, - я передал чёрным магам многие ценные сведения, полезные в войне. Я просил их помощи, но они не приняли меня. Потом я попал в гоблинские рудники. Двадцать раз я бежал, но меня ловили, и вновь возвращали в забой и... в кандалы. За сто пятьдесят лет...
  
  Охнули все присутствующие, неслышно подошедшие в самом начале рассказа. Доррен продолжил после короткой паузы:
  
  - Когда я, наконец, смог выбраться на равнины, терпя лишения и голод, то рухнул без сил у подножия гор и мне тогда казалось безразличным, найдут ли меня гоблины или сожрут волки. Мне хотелось умереть. Умереть от отчаяния, когда я понял, что я лишён магической силы, но, главное... - и он повернул левую руку ладонью вверх, и мы все увидели, что на левой ладони у него то ли начерчен, то ли выжжен знак, клеймо предателя, отлучённого, а значит и отверженного всеми. Клеймо представляло собой сердце, разделённое красной полосой на две равные половины, белую и чёрную. Три стрелы пронзали сердце в трёх направлениях, словно раздирая его на части. Стрелы означали стрелы предательства, разделённое надвое сердце - разбитые надежды, утраченную веру в человека, красная полоса символизировала дорогу страданий, проходящую по границе светлой и чёрной половин, границе добра и зла. Подобное клеймо возникало сразу, как только верховный маг Белого совета узнавал о предателе. Подобный знак находился и на левой стороне груди, там, где сердце. Его невозможно было не смыть, ни стереть. Жгучая боль, не ослабевающая, а иногда и усиливающаяся с течением времени, сопровождала отлучённого всю оставшуюся жизнь. Только искреннее прощение всех живущих и тех, кто властвует этим миром в заоблачных высях могло уничтожить клеймо. Лет триста назад в самом конце войны магов я попал в плен к чёрным магам, которые хотели выжечь на мне клеймо их раба. Тогда им это не удалось, но они честно пытались, и я помню боль от раскалённого железа, когда его прижимают к открытой ране. А подобную боль веками вынужден терпеть отлучённый. Говорят, так как клеймо не было выжжено на теле и не начертано собственной кровью, а появлялось на коже без помощи подручных средств, боль была не такой сильной, как от клейма, которое вырезали на теле чёрные маги. А предавшим чёрных магов вырезали на правой ладони круг и прижигали рану калёным железом, заговорённым особым образом. После этого одна половина круга оставалась ярко-красной, а другая чернела, что символизировало кровавое пламя войны и вечный мрак злого начала. Предатель с подобным знаком на правой ладони и на груди считался проклятым. И, если у отлучённых был шанс получить прощение, то у проклятых подобного шанса не было, если, конечно, проклятый не обратиться к свету, ведь даже чёрные маги не рождаются со злом в сердце. Но в истории ещё не было случая, чтобы проклятый был прощён при жизни да и навряд ли после смерти. так что нашему Доррену ещё повезло, что его не приняли к себе чёрные маги, ибо, если и они разочаровались в нём... страшно даже подумать, что ожидало бы его тогда.
  
  А Доррен продолжал:
  
  - Меня не пускали на ночлег даже в хлева! В меня бросали камни, плевали в лицо, травили собаками. Пару столетий меня, как палый лист, северным ветром носило без приюта по всем дорогам этого мира.
  
  Я невольно восхитился художественностью повествования. Как мог человек, переживший ТАКОЕ, говорить о своих страданиях так, как говорил Доррен. Он говорил тихо, прикрыв глаза, мёртвым голосом, не упуская ни единой подробности, словно бы он задался целью запугать своих слушателей. Гном и человек уже давно стали нежно-салатового цвета, даже эльф ощутимо вздрагивал. До меня донеслись его мысли:
  
  "Я триста пятьдесят лет провёл в застенках чёрных крепостей. но мы, эльфы, и не такое выдерживали. А он всего лишь человек, пусть даже и бывший маг, но сколько бы он не жил, он остаётся смертным. Я бы всё отдал, чтобы никогда не видеть этих глаз!.."
  
  Бесконечная серая дорога под бледным нависшим небом, беспощадно поливающим дождём и иссекающим ветром. Он идёт по дороге, опираясь на ясеневый посох, идёт один и на лиги вокруг ни жилья, ни даже костерка, где бы могли оказаться люди.
  
  Из-под полуприкрытых век Доррена скатилась слеза. Я приобнял его за плечи, а эльф, опустился с другой стороны и взял его за руку.
  
  - Не плачь, Доррен, - сказал я, - Всё кончилось. Ты с друзьями.
  
  Он не реагировал. Я потряс его за плечи.
  
  - Очнись, Доррен! Ты на поляне, среди друзей, открой глаза, посмотри на меня.
  
  Доррен застонал и открыл глаза. Страшен был его взгляд! В серых глазах метался ужас, смешанный с безумием. Минут десять он смотрел на меня, явно не видя, но вот взгляд его медленно прояснился и уже осмысленно сосредоточился на мне. Эльф продолжал что-то шептать, держа отлучённого за руку.
  
  - Прости меня, Доррен. Я не знал... - сказал он.
  
  Доррен улыбнулся словам эльфа, но обратился ко мне:
  
  - За что, повелитель, вы так добры ко мне? Я не заслужил...
  
  - Уже тем, что ты пришёл к нам, ты заслужил прощение. Да что там, всей своей жизни ты заслужил его.
  
  Эльф, человек, гном и я встали вокруг дерева, у которого сидел отлучённый, и, вскинув соединённые руки, воскликнули:
  
  - Именем солнца и луны, огня и воды, ветров и земли, мрака и света, жизни и смерти, я прощаю тебя!
  
  Несколько минут длилось молчание. Доррен закрыл лицо руками, и мы поняли, что он плачет. Мы тихо разошлись, оставив его одного со своими мыслями. Никому не сиделось на месте, мы ходили по поляне, возбуждённо перешёптываясь или обмениваясь обрывками мыслей. Когда Доррен подошёл к нам, его лицо было как бы озарено светом. Но, к сожалению, страшные знаки не исчезли. Он ещё не был прощён богами, а без этого прощения он до сих пор считался отлучённым. Но он, казалось, не чувствовал боли, причиняемой знаками.
  
  - Я... я, - и голос его пресёкся, - Я не достоин!
  
  - Ещё раз заикнёшься о достоинстве, - заявил эльф, - пристрелю.
  
  - А мы, если что, поможем, - бодро подтвердили Торгрим и Геррет, а я обжёг Доррена таким свирепым взглядом, что тот предпочёл ретироваться за ближайший дуб. Похоже, магические способности к нему ещё не вернулись, так как прощение было неполным, и он по-прежнему не мог читать мысли, как большинство магов. Он по-прежнему считался отлучённым, но мы предпочли называть его либо по имени, либо странником, что как нельзя кстати подходило к нему и к подобным, палым сухим листьям, как он выразился.
  
  Вдруг ко мне на плечо спикировал ястреб. Перелетая от меня к эльфу, он возбуждённо заверещал. Мы поняли, что объединённая армия людей движется от Великих гор к Гномьим холмам. Но это было не удивительно, неприятно удивило нас то, что самые наши худшие опасения сбылись: люди призвали огров, но порадовало известие о том, что на нашей стороне выступают тролли: ростом они не уступают ограм, но умом и магическими способностями превосходят их в сотни раз.
  
  И тут, несмотря на напряжённую атмосферу я улыбнулся. Ну, разве не смешно, Что люди, которые ненавидят магию во всех её проявлениях, хотя ту же магию они именуют религией и магистры их духовных орденов (слово магистр, кстати, и слово маг происходят от одного корня Magis, что значит "обучать, наставлять", магистр, что значит "наставник, глава" и маг, что значит "управляющий, управляющей внутренней энергией, силами природы и т.д.), так вот магистры их духовных орденов, сжигающие на костре женщин, которых посчитали колдуньями, эти магистры допустили, чтобы их адепты, верующие, или как их ещё там называют, прибегли к помощи созданий, которые по их мифам давным-давно вымерли, к помощи созданий, горячо ненавидимых ими. Откуда люди узнали, что именно в долине между лесом и холмами была назначена встреча войск их противника, осталось неизвестном. Видимо, сообщили перебежчики. Птица умчалась, а мы немедленно тронулись в путь. Мы подкреплялись уже в сёдлах. Нельзя было терять ни минуты.
  
  Но без ещё одного происшествия всё же не обошлось. Поздним вечером мы остановились на ночлег, чтобы дать отдых коням и людям, ни Доррен, ни Торгрим не могли обходиться без сна много часов подряд, как мы. Судя по картам эльфа и гнома, нас отделяло от долины не больше полумили. Мы успеем прийти вовремя. Едва только слезли с сёдел, люди тут же уснули, задремали и эльф с гномом. Я задумался о предстоящем сражении, устало привалившись к дереву. Густые, едва начавшие опадать кроны закрывали ночное небо, но даже сквозь них пятнами проникал яркий лунный свет. Где-то в глубине леса завыли волки. Так воют только оборотни в полнолуние. Я попытался сосредоточиться на предстоящих событиях, но мысли то и дело возвращались к отдалённому вою и полной луне. Оборотни не посмеют нападать на повелителя открыто, хоть они и на нашей стороне, но от них всего можно ждать, но даже они поостерегутся нападать на того, под чьим командованием собрались чуть ли не все магические народы волшебного мира. И ещё эта полная луна не давала мне покоя. Малый Круг замкнулся. Малым лунным кругом или кругом смерти издавна считали лунный цикл от одного полнолуния до другого. Если животворный солнечный свет считался светом жизни, поэтому Большим Кругом или Большим Солнечным Кругом, или Кругом Жизни в наших краях считали время от одного до другого летнего солнцестояния, то мертвенно холодный свет месяца или луны считался светом смерти, а в полнолуния достигала мощи тёмная магия Разрушения,, оборотни в своей звериной ипостаси становились наиболее опасными, ночные кошмары обретали плоть и разум и способны были свести с ума даже самых чистых и светлых, незамутнённых нечистой совестью. Правда, звёздными лунными ночами творились и дивные чудеса, совершаемые эльфами, ведь бессмертные более нежели иные живущие защищены от тёмной магии, но даже и мы, бессмертные, то есть варрад и эльфы побаиваемся полной луны, хоть и любим звёзды. В такие ночи хуже действуют противоядия, и раны заживают куда медленнее, почти совсем утрачивает силу Магия Созидания, Исцеляющая магия, черпающая силы в солнечном свете. Так как мрак и рождённое в нём зло старше света и добра, то и малые круги замыкаются куда чаще, чем большие, ибо зло постоянно пытается проникнуть в помыслы и сознание не порабощённых им ранее. Наибольшей опасности вообще ночами, а особенно в ночи замыкания малого круга, подвергаются люди-маги, так как именно людям свойственна неуёмная жажда власти, которую и дарует им искусство магии, а тёмная магия разрушения, древнейшие формы которой были ещё до начала времён и были подвластны куда более могущественным стихиям, чем человеческое сознание, магия разрушения подпитывается из своего древнейшего корня и способна погубить как и призвавшего её, так и рискнувшего её сокрушить. Властолюбивые люди часто забывали об этом, но если простым смертным опасность хоть и угрожала, но была не столь велика, то людям-магам приходилось несладко. Впрочем, любого мага, будь то человек или иное живое создание, всю жизнь подстерегают опасности. А Доррен был бывшим светлым магом, предавшимся злу, а даже для лишённого силы отлучённого опасность была слишком велика. Так что меня беспокоили отнюдь не волки и оборотни, а именно бывший маг, сейчас спокойно спящий неподалёку от меня. но хоть я с минуты на минуту ждал чего-то неприятного, ТАКОГО я ждать не мог. видимо, я задремал на несколько минут, потому что очнулся от тяжких продолжительных стонов. Я сразу понял, в чём дело и бросился к Доррену, походя ощутимо пнув в бок эльфа, который тут же вскочил, выведенный из своего обычного пребывания в состоянии грёз наяву, свойственного только лесным эльфам и моментально понявший, в чём дело. Мы опустились на колени у тела Доррена, которое начали бить судороги. Он не переставая стонал, и стоны усиливались, как, впрочем, и бьющие его конвульсии. я приподнял несчастного за плечи и устроил его голову на своих коленях. Глаза Доррена открылись, но было видно, что он нас не видит. Задумчивые чуть грустные серо-зелёные глаза теперь затягивала мутная пелена безумия. Широко открытые мутные глаза были полны невообразимым страхом, страхом и страданием. Глаза были устремлены мне в лицо, я кивнул эльфу, тот взглянул и крепко сжав руки Доррена на распев начал произносить древние эльфийские заклинания, спасающие от чёрных чар безумия. Но тут эльф охнул и выпустил левую руку Доррена. Я тут же понял почему. Знак отлучённого на ладони проступил чётким контуром. Коснувшись его, я отдёрнул руки от нестерпимого жара. Следы цепей на запястьях проступили багровыми следами, на них выступила кровь. Доррен выкрикивал бессвязные фразы, смысл которых сводился к просьбам о пощаде и покаянным фразам. Нам было некогда прислушиваться. Обычно люди в таком состоянии не могут причинить себе вред, а вот рассудком повредиться могут, но судя по тому, что вряд ли подобный приступ был первым, сумасшествие нашему другу не угрожало, а вот привлечь своими криками нежелательных слушателей, не замедливших перейти от простого внимания к более решительным действиям, он мог, так что следовало разбудить Доррена как можно скорее. Странно, но ни Торгрим, ни Геррет так и не проснулись, так что эльфу пришлось расталкивать их, пока я нашёптывал на ухо Доррену успокаивающие слова, смешанные с заклинаниями, что мало помогало. Когда Лаурендиль объяснил ошалелым со сна друзьям, в чём дело и отправил их в дозор, что, к слову, заняло немало времени, ибо едва проснувшийся гном схватился за свою секиру, намереваясь, кажется, прикончить сначала эльфа, а уж потом искать неизвестных врагов, а Торгрим, понявший проблему по-своему, подскочил ко мне и схватив Доррена за плечи, начал трясти. Успокоив обоих, мы отправили их в дозор, а сами ещё битый час старались успокоить Доррена. после могучих рук викинга бормотанья и вскрикивания смолкли, но сознание не вернулось. Тут-то я встревожился. Я и раньше видел людей в подобном состоянии, но столь продолжительным на моей памяти оно не было. Собрав все силы, я попытался проникнуть в замутнённое сознание Доррена. ничего хорошего я там не увидел. Смутные картины пыток, образы закованных в броню воинов, и сам Доррен, окровавленный и беспомощный. Мир вокруг наполнился жуткими воплями, бряцаньем оружия и доспехом, ржанием коней и жутким скрежетом и ударами бича. С большим трудом я воспроизвёл в своём сознание довольно чёткую картинку: Доррен, каким о его видел несколько часов назад на поляне после полученного прощения и связал это видение с его разумом. Мне это удалось, тогда я изо всех сил стал хлестать его по щекам, крича: "Вспомни себя, вспомни себя настоящим, освобождённым!" связь оборвалась и наступила тишина, темнота и ощущение пустоты в душе. Но это ощущение длилось всего мгновение, потом я снова был среди густого леса,, передо мной лежал Доррен, которого я действительно бил по щекам, но стоявший рядом эльф был спокоен, видимо, кричал я не наяву, ибо в противном случае сюда бы давно сбежались все окрестные оборотни и прочие нежелательные гости. Но тут Доррен взглянул на меня осмысленным взглядом и довольно сердито.
  
  - Перестань меня лупить. У меня и так всё тело болит, ещё ты пытаешься превратить мою физиономию в пудинг, гоблинского приготовления.
  
  Он засмеялся, но хриплым нерадостным смехом, и я понял, что Доррен за шуткой пытался скрыть стыд.
  
  - Скажи спасибо, что луплю тебя я, а не наш берсерк. Он, кстати, пытался.
  
  На холодном рассвете назначенного дня, мы добрались до долины и расположились на одном из холмов. Какой ужас! По всей долине двигались и перемещались полки. Войско гномов шло под предводительством родного брата Геррета, возглавляемое им в отсутствии военачальника. Гном тут же поскакал ему навстречу и принял командование. Лаурендиль поехал навстречу своему многочисленному войску. Доррен растерянно гляделся, но тут же увидел расположившийся на одном из ближайших холмов довольно многочисленный отряд людей, лучников и копейщиков. Это были отлучённые. Вот о какой помощи говорил он в день нашей встречи. Да, молодец наш Доррен, недооценивали мы его. но не успел он повернуть коня, как его глаза расширились, и он глухо застонал. Из-за дальних холмов показался отряд мечников. Люди ехали ровными рядами, молча, сплочённо. Чёрные кони, чёрные плащи, чёрные мечи из гномьего Аспида, железа, для которого не страшен ни какой магический огонь, пропитанного ядом, от которого нет спасения. Раны, нанесённые аспидным мечом не только не заживают, но и разрастаются. Впереди всех на вороном жеребце ехал высокий воин в чёрном плаще, отороченным ало-золотым по подолу и рукавам. На плаще был выткан знак проклятых. По долине пронёсся слитный стон:
  
  - Мартин, Мартин Даллен! Предводителя проклятых боялись не только простые смертные, верховные маги Белого совета, его панически боялись все бессмертные расы. Всё живое бежало перед ним. За спиной послышался сдавленный хрип. Лаурендиль, отдавший какие-то приказания своим военачальникам и, успевший вернуться на наблюдательный пункт, стремительно зеленел и закатывал глаза. Но в обморок ему помешала грохнуться эльфийская выдержка и моя крепкая рука. Отряд проклятых остановился, но Мартин целенаправленно направил коня в нашу сторону. Остановившись буквально в десяти шагах от нас он обвёл нас троих пронзительным взглядом смарагдово-зелёных, угрюмо горящих глаз и досадливо дёрнул левым плечом. Когда наши взгляды на миг встретились, я вздрогнул, так ненавидяще безжалостен и холоден был этот ледяной взгляд смарагдовых глаз. Казалось, его глаза видят тебя насквозь, так пронзителен был этот странный жестокий взгляд. Глядя в эти зелёные глаза казалось, что нигде в мире нет больше приюта, нет тепла и света, нет радости и счастья. Но вместе с тем хотелось смотреть в эти глаза, смотреть и смотреть, смотреть без конца.
  
  Доррен без слов выехал вперёд, едва завидев чёрного всадника.
  
  - Вот мы и встретились, отлучённый! - презрительно бросил Даллен, подняв забрало. - Триста лет мы не видались. Странно, что ты ещё жив, раб гоблинов. Я вижу, теперь ты взялся за ум, то есть стал прихвастнем этого... беловолосого выскочки. Да, не думал я, что ты так низко пал, что сможешь унизиться до мольбы о прощении и пощаде! И сколько же он заплатил тебе за услуги, раб?
  
  Его низкий, хриплый голос чем-то напоминал карканье ворона. Но что-то в звуках этого голоса завораживало. Да и весь облик чёрного воина запоминался на всю жизнь тому, кто видел его хотя бы мельком.
  
  - Oro him dir khara drahin, Мартин! - с вызовом бросил Доррен на чёрном наречии, Мартин тоже ответил ему на варатхэ:
  
  - jag ur khranaladin turo vagn!
  
  Доррен побледнел и отшатнулся, словно от удара, но, быстро опомнившись, перешёл на всеобщий:
  
  - Ты прибыл сюда, чтобы поиздеваться, так знай, что твои слова уже давно никого не трогают, проклятый! Все давно знают им цену. Не велика она, если времена меняются, а ты по-прежнему бродишь без приюта!
  
  - Зачем я прибыл не твоя забота, а по поводу моих слов, отвечу, думаешь, меня боятся и ненавидят только за дела? Нет! Если бы мои слова были так безобидны, как ты думаешь, вы бы сейчас не тряслись при виде меня, как осиновые листы.
  
  - А зачем ты пришёл сюда, почему решил нам помогать?
  
  - Помогать вам? - Мартин презрительно сплюнул, - помогать вам, горстке жалких оборванцев с большой дороги, решивших поиграть в благородство, поизображать из себя славных воинов! А говорю с тобой я только потому, что решил поприветствовать тебя, жалкий прихвостень. Помнишь, небось, как умолял чёрных магов принять тебя, когда тебя выперли из Белого совета? А когда и ковен раскусил тебя, ты поступил на службу к этому, беловолосому, последнему из самого захудалого рода нелюдей, варрад, именующих себя сверхлюдьми, когда людьми они с роду не были, доблестные хвастуны, могущие только болтать о подвигах...
  
  Я еле удержал своего скакуна, решившего вступиться за хозяина, ведь кони варрад, помимо умения летать обладают и способностью понимать человеческую речь. Я остался невозмутим. Я был наслышан о манерах людей, подобных Мартину, и знал, что Мартин достиг в этом искусстве наивысшего мастерства. Также я помнил, что не следует слишком бурно реагировать на столь изысканные изъявления дружеских чувств, ведь для Проклятых, тех, кого ненавидят и боятся живые и даже мёртвые, а тем более для их предводителя, которого сторонятся даже свои, подобные речи доставляют удовольствие, сравнимое разве что с наслаждением от своих чёрных деяний, и мне не хотелось лишать его практически единственного наслаждения в бесконечно долгой жизни, и без того полной страданиями, но отнюдь не из-за альтруистических побуждений, я опасался за свою жизнь и жизнь моих друзей, ведь о непредсказуемом характере Мартина ходили легенды. Неразумно раздражать такого человека резким заявлением или тем паче выпадом. Доррен весь покрылся пунцовыми пятнами и тронул коня, но я поднял руку, останавливая его от опрометчивого шага. Но Мартин словно бы и не заметил реакции на свои слова и продолжал, обращаясь к Доррену:
  
  - И ты искренно считаешь, что жалкая горстка людишек, которую ты к нему привёл, сможет отразить натиск сотен хорошо вооружённых воинов. Всё! Время магов и прочего сброда прошло, настаёт время смертных людей, новых верований и понятий. Вы не выстоите!
  
  - Но ты тоже привёл своих людей, и как я понял, собираешься биться на нашей стороне, - как можно спокойнее сказал я, но Мартин не обратил на меня никакого внимания.
  
  - Ты верно подметил: времена меняются и сдаётся мне уже изменились если добренькие миролюбивые эльфы выступают в одном войске с троллями, доблестные варрад сражаются на одной стороне с драугар,, а гномы не против поддержки дзвергов,. Воистину теперь мир перевернулся с ног на голову. Неужели смертные, ненавидящие магию и верующие в иных богов так опасны, что весь волшебный мир братается друг с другом без разбора, объединяясь против ужасного врага, у которого есть только боевое искусства. Вы, могучие маги трясётесь перед жалкими людишками с остренькими мечами и копьями, вы готовы якшаться с убийцами, злодеями, поругателями, лишь бы те помогли вам победить? А как вы наградите их за помощь? Сами прикончите или просто прогоните на все четыре стороны? А, отвечайте, доблестные воители и маги?.. молчите? А ведь сказать-то вам нечего.
  
  Мы все несколько опешили от такого заявления. Первым опомнился Торгрим и потрясённо воскликнул:
  
  - Это ты и твои люди разорили мою деревню, это были проклятые, а не даны. Я вспомнил, что ты убил моего отца, а с моей матерью ты...
  
  Мартин расхохотался.
  
  - да, не тем ты мстил полжизни! А если бы я запоминал каждую деревню и каждое селение, в которых развлекался, то надолго бы меня не хватило!
  
  - Есть в тебе хоть капля сострадания? - возмутился Доррен.
  
  - Сострадание, стыд, совесть, добро, зло, свет, мрак - к чему все эти ненужные слова, которые придуманы для оправдания слабыми. Кто знает, что такое добро, свет, совесть, сострадание и прочая чепуха? Да, я ненавижу всех людей, эльфов и прочих. А за что мне их любить, если они меня отвергли?
  
  - Ты сам выбрал свой путь.
  
  "Неужели нельзя его просто прикончить сейчас, когда он утратил большую часть своей мощи! Сто с лишним лет он был моим палачом в чёрных застенках!" - донеслись до меня мысли эльфа, а неслышно подъехавший к нам Геррет, пробормотал:
  
  - А скольких моих собратьев он убил просто ради удовольствия!
  
  Проклятый услышал и мысли эльфа, и бормотание гнома.
  
  - О да, старые знакомцы! Лаурендиль, так тебя вроде, вижу, ты дорос до верховного командующего. Поздравляю, а помнишь, что когда-то я властвовал над тобой и над всеми твоими помыслами и желаниями. Какой выкуп мне сулили твои венценосные родичи!.. а о вас, гномах, я и не говорю. Слишком вас много было, таких... ну, мне пора, но на прощание я вот что скажу: не стоит легковерно относиться к тем, кто по-вашему, утратил своё могущество.
  
  Уже тронув коня, он вдруг обернулся:
  
  - О, а про тебя-то я совсем забыл, варрад! Тем магам, что держали тебя в плену и пытались выжечь на твоём лбу клеймо раба были осведомлены мною о твоей личности.
  
  - Не понимаю, а зачем тебе всё это было нужно? - крикнул я ему вслед, но чёрный всадник уже скакал во весь опор к своему отряду, на скаку отдавая приказы на варатхэ,, чёрном наречии, языке, принятым у проклятых в качестве основного.
  
  Я сжал кулаки. Теперь все они знают о том, что мне хотелось бы скрыть.
  
  - Не переживай так, Вэрд! - обратился ко мне эльф, по лицу которого нельзя было сказать, что он не переживает, - Он над всеми так насмехается! В этом вся его суть.
  
  - В том, чтобы убивать ни в чём неповинных женщин, стариков и детей? - сжав кулаки, воскликнул гном.
  
  - Он бывший боевой маг. а даже светлым боевым магам тяжело прожить более месяца без поединка, конечно, в большей мере символического, а чёрный боевой маг живёт войной, то есть убийством и прочим с ним связанным, ну, вы меня понимаете. Став проклятым он лишился своего могущества. Его остаточной магии хватает лишь на него самого, ведь ему более пяти сотен лет, а не один проклятый без магии не выдержал бы столько времени терпеть ту жуткую боль, что причиняют ему его отметины. Как воин он страшен, а как маг он уже ничего не стоит. Я бы не стал так его опасаться.
  
  - Ты-то сам не больно смело выглядишь, - заметил оправившийся от потрясения гном.
  
  - Надеюсь, нас больше не ожидают сюрпризы?
  
  Он обернулся и посерел. С юга-запада шла армия мэреинов, каменных людей-исполинов, рождённых по преданиям во мраке чёрных пустынь, каменных пустошей, пропитанных чёрной магией. Рождённые из камня во мраке, они ненавидели всё живое. После великой битвы, в которой армию мэреинов удалось победить хитростью, рождённые после падения чёрной крепости, они то ли перешли на сторону света, то ли держали нейтралитет и присоединялись к войнам между другими расами по собственному почину, никому, кроме своего предводителя не подчиняясь. Обычные люди мало знали о них и часто принимали за каменных троллей, живущих в скалах. Кстати, армия троллей, больше похожая на гогочущую толпу пьяного сброда расположилась невдалеке на холмах. Это были, к счастью, не каменные, а равнинные тролли или тролли-наёмники, в отличие от каменных или горных, отличавшихся людоедством и свирепым нравом, тролли-наёмники были довольно мирными созданиями, хоть и редкостными охальниками и любителями женщин и шумных гульбищ.
  
  Сдавленный стон, переходящий в предсмертный хрип привлёк моё внимание. За своими мыслями я и не заметил ещё одну армию, движущуюся с северо-запада. Огромное войско людей Прайдена, великой северной империи, ведомое ставленником самого верховного короля, Эдвином Острооким двигалось с северо-запада, но не оно привлекло всеобщее внимание. Впереди безукоризненными конными и пешими рядами шли...
  
  - Инхерии пришли к нам на помощь! - прошептал Торгрим.
  
  Но Лаурендиль не разделял радужных взглядов северянина. Если небесное воинство, обитавшее в Вальхалле, по мнению викингов, было смертно на земле, ведь инхерии даже в небесных чертогах убивали друг друга, а потом воскресали, ели и пили, веселились, любили прекрасных дев-воительниц валькирий, то инфери...
  
  - Инфери, Хранители Нижнего мира мёртвых! - пробормотал он.
  
  - Так значит, они всё же существуют! - подытожил я. - не думал, что когда-нибудь столкнусь со смертью столь материальной, как они. Хотелось бы знать, почему эти немые воины стали служить верховному королю Прайдена? Ведь Ароун, повелитель Ануина, Земли смерти, повержен, и убивать на прежней стороне стало некого.
  
  - Да! - вторил мне оправившийся от шока Торгрим, - на стороне добра, думается мне, им тоже найдётся работка, какую они понимают, слишком много всякой мрази развелось, - и пояснил, поймав недоумённый взгляд эльфа, - колдуны-чернокнижники, ведьмы и прочие.
  
  - Одним словом, Тёмные маги, их бывшие хозяева! - подытожил Лаурендиль.
  
  - Они не виноваты! - вдруг заговорил белый, как мел, Доррен. Глаза его лихорадочно сверкали. Мы поражённо уставились на него.
  
  - Ты что же, защищаешь этих бездушных кукол!..
  
  Доррен обернулся к Торгриму и посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалась горечь, и, кажется, презрение.
  
  И тут до меня дошло, но дошло не только до меня, потому что Лаурендиль вдруг спросил:
  
  - Доррен, среди них есть кто-то, кто тебе дорог.
  
  Тот не ответил, но мы поняли всё по глазам, и по тому, как он смотрел на двоих всадников, что ехали впереди немого войска.
  
  - Те двое были моими самыми близкими друзьями при... при жизни, - тихо сказал он, а потом продолжил:
  
  - эти... люди... не виноваты в том, что стали такими, не виноваты в том, что их заставили мучить и убивать. Они только делали то, что им приказывал их хозяин, тот, кто их создал. Они утратили память о своём прошлом и теперь их дом и их родина, там, где обитают создавшие их силы, или маги, обладающие этими силами. Для них не существует ни зла, ни добра. Да, нередко инфери мстят живым за то, что они другие. Но инфери верны своему долгу, верны приказу и будут защищать свой дом, свою родину и честь своего повелителя до конца, вернее, вечность. Разве можно винить их в том, что они защищают то единственное, что знают и понимают, к чему, возможно, привязаны, защищают точно также, как делал бы это каждый живущий.
  
  - Верны своему долгу! - скептически фыркнул Торгрим. - когда они топили корабли для собственного удовольствия, безжалостно убивали женщин и детей в селениях и...
  
  - А ты хоть раз видел хотя бы одного из них раньше, видел то, о чём сейчас говоришь? - спокойно спросил Доррен.
  
  - Мне достаточно того, что я их сейчас вижу! - хмыкнул викинг.
  
  - Ну вот. А я провёл среди них пятьдесят лет и своими собственными глазами видел, как весёлых трудолюбивых крестьян, добрых и отзывчивых рыбаков, умелых и гордых мастеровых, задорных и лукавых купцов, суровых и верных воинов убивали, а затем превращали в безмолвных рабов мрака. Я видел их лица, когда безжалостные мечи пронзали им грудь лишь затем, чтобы через несколько минут они вновь поднялись забывшими себя, свои семьи, свой дом, безжалостными бездушными немыми бледноликими воинами. Видел, как Мартин Даллен и его приспешники приказывали своим возрождённым бессмертным воинам идти и убивать всё живое, жечь и вырубать леса и дома, разрушать каменные укрепления и стены городов, и они шли, шли и... убивали, и жгли, и разоряли. И среди них были самые близкие мне люди, мои школьные товарищи, почти братья. И я, покуда жив, буду бороться за их счастье. И, если не смогу найти мага, который сможет воскресить их, то по крайне мере научу жить по-иному, научу разговаривать и творить добро, созидать, а не разрушать.
  
  Торгрим ошаломлённо уставился на него, явно не понимая:
  
  - Зачем тебе нужно возиться с этими... с этими... - он задохнулся и замолчал, так и не подобрав достойного определения для бледноликих воинов смерти.
  
  - Я хочу хоть чем-то искупить свою вину, своё предательство!
  
  - Да первый же из этих монстров размозжит тебе череп или проткнёт своим бронзовым кинжалом, прежде чем ты посмеешь к ним приблизиться! - расхохотался Торгрим.
  
  - Я же уже говорил тебе, что они знают меня, а я их. Верне, я знаю их предводителя и его знаменосца, а этого вполне достаточно. Ведь теперь, когда рухнула власть ковена магов, и создавшие инфери маги разбиты и ихмогущество уничтожено, эти несчастные повинуются предводителю, самому опытному и жестокому среди них, ибо ни один из инфери не может жить сам по себе, не подчиняясь приказу. Всю жизнь, вернее, с начала их нового существования, их учили повиноваться. А как же иначе, ведь их сущности насильно вернули в подзвёздный мир и заключили в их мёртвые тела, тем самым оживив их и сделав бессмертными. а сколько лет, а может, веков, многие из них пролежали в могильных курганах, прежде чем их тела вернули к жизни? О, несчастные страдальцы! Древний колдовской котёл, оживлявший мертвецов давно разбит, но его творения по-прежнему ходят по земле, а когда чёрные маги нашли новый способ, при помощи мощных заклятий оживлять трупы, к тому времени угасло и пламя знаменитого чёрного меча Дирнвина, которым, говорят, когда-то владел сам король Ридерх, великий верховный король Прайдена! Только ослепительно белое пламя этого меча, пламя всепрощения могло уничтожить безмолвное мёртвое войско Земли Смерти, но это пламя угасло навсегда, потому что иссяк источник древнейшей магии, и что теперь будет с несчастными...
  
  Но Торгрим грубо перебил:
  
  - Ты лучше о нас подумай, плакальщик! Нам-то что делать? Лично я не собираюсь сражаться на одной стороне с этими...
  
  - Боюсь, придётся! - усмехнувшись, заметил эльф, - теперь они наши союзники, а без их помощи нам вряд ли выиграть предстоящую битву.
  
  Но неугомонный Торгрим не собирался так просто прекращать столь занимательную беседу.
  
  - А кто ты такой, Отлучённый, что так запросто говоришь о чудесах, подвластных только богам?
  
  Доррен грустно усмехнулся, услышав, как обратился к нему бывший викинг, но ответил, дружески улыбнувшись ему:
  
  - Боги дали людям немало знаний. В прошлом я дипломированный боевой маг.
  
  - Некромант что ли? - усмехнулся Торгрим.
  
  - Нет, специалист по защитной светлой магии.
  
  - Кстати, откуда ты знаешь о таком понятии, как некромант?
  
  - В той деревушке, откуда я родом, - ответил Торгрим, - жила колдунья. Весь дом у неё был увешан и уставлен костями и черепами каких-то зверей и даже, кажется, людей. и я слышал, как её называли некроманткой. И я понял, что это слово связано со смертью. Правда, она была хорошей знахаркой и заклинательницей, вся округа её уважала, уважала и боялась, ведь эти кости...
  
  Во время этой задушевной беседы я с интересом наблюдал за Прайденской бессмертной армией. воспоминания давнихдней были смутными, да к тому же, когда ты мчишься на разгорячённом коне в пылу битвы, стремясь ускользнуть от безжалостных топром и мечей, не до разглядывания внешности, а того единственного инфери, с кем я близко общался, я ни разу не видел в боевом облачении, ведь Адаон запретил Инфорду сражаться за него. Так что теперь я со всё возрастающим интересом наблюдал за бессмертным войском.. Длинные бесцветные волосы прижаты ко лбу тускло поблескивающими железными обручами, затем в беспорядке падают на плечи и спину. Кожаные куртки, обшитые железными пластинами безукоризненно облегали их худощавые жилистые тела, грудь защищал бронзовый нагрудник, усаженный острыми шипами, скорее для устрашения, ведь убить раз умершего невозможно. Талии их охватывали тяжёлые бронзовые торквесы, за которые были заткнуты длинные железные мечи, сверкающие в лучах восходящего солнца, словно серебряные, а у конных с бронзовых торквесов вдобавок свисали узкие ремённые плети. Плети были навешаны так густо, что напоминали гэльские килты. Штаны из невыделанной кожи были заправлены в чёрные сапоги, высокие голенища которых тоже были обшиты железными полосами и усажены бронзовыми шипами, а окованные шипастым железом сапоги пеших издавали сводивший с ума грохот.
  
  Если легенды Прайдена говорят правду, и пламя Дирнвина навсегда угасло, то можно только гадать, какая страшная участь ожидала это бессмертное воинство, перешедшее на нашу сторону.
  
  Котёл Перерождения был уничтожен, но древние свитки сохранились. И вот, спустя много столетий, некий странствующий тёмный маг, я, кажется, догадываюсь, кто именно, вновь нашёл старинные свитки и фолианты, и вновь полчища бессмертных воинов под знаменем чёрного меча вступили в бой теперь уже с Белым Союзом. Но теперь ковен чёрных магов вновь разбит, но почему эти живые мертвецы перешли на светлую сторону. вероятно, их вела жажда убийства, а на стороне ковена сражаться уже было бесполезно, вот они и перешли на нашу сторону. Так или иначе, но нынешнему верховному королю Прайдена здорово повезло с таким пополнением для своей регулярной армии. При взгляде на неестественно выпрямленные на спинах коней, сёдел у бледноликих воинов не было, при взгляде на их неестественно выпрямленные фигуры, на их бесцветные волосы, в эти мертвенно-бледные лица, в пустые белёсые глаза. На безжизненных лицах у одних застыл жуткий оскал смерти, у других челюсти будто свело судорогой: лица напряжены, губы плотно сжаты, видимо, перед смертью они сдерживали крик боли. Но у большинства, как и описывал наши древние хроники, на лицах застыло холодное отсутствующее выражение, то есть нет, не выражение, пустота, пустота, которая, возможно была безмятежным спокойствием смерти, будь они действительно мертвы. Но теперь это спокойствие преобразилось в ничего не выражающую маску холодного безразличия, пустоты, жуткой, безнадёжной, убивающей.
  
  Эта пустота была страшнее звериного оскала или судорожной суровости, потому что при взгляде в эти спокойные лица с жуткой полнотой ощущалась вся неизбежность рока. Неподвижные белёсые глаза тускло горели одновременно равнодушием и злобой, ненавистью к живым зато, что они живые, лишь у воинов с безжизненно бесстрастными лицами в глазах не было ничего, ни злобы, ни ненависти, ни равнодушия. Они были пусты. Подёрнутые туманом забвения, они взирали на мир с холодным безразличием, на мир, который, без сомнения, видели, но он не трогал их.
  
  Во главе отрядов этих жутких воинов на кауром в яблоках боевом жеребце ехал... Хулдред Свартабранд, Хулдред Чёрный или Карающий меч. Хулдред, говорят, был первым из мертворождённых, самым жестоким и беспощадным. Он, единственный из всех мертворождённых обладал телепатией, что делало его и его армию непобедимой. Его боялись больше предводителя Проклятых Мартина Даллена.
  
  Надо лбом, вделанный в стальной обруч, словно Чёрная Звезда Смерти горел крупный глянцево-чёрный камень, ромбовидной формы. Лицо Хулдреда было бесстрастно холодно, и в тускло горевших глазах не отражалось ничего. Приотстав на полкорпуса лошади, как и положено, ехал знаменосец, везший знамя: на кроваво-красном фоне изогнутый чёрный меч Проклятых, в обрамлении шести чёрных звёзд. У обоих были длинные волосы, которые окутывали их подобно дыму или серому туману. Предводитель поднял руку, и на пальце сверкнул тусклым серебром массивный перстень с тем же антрацитово-чёрным филигранным камнем. Я безошибочно узнал Кольцо Силы, перстень мага. Так вот что даровало предводителю бледноликих воинов магические способности даже и после смерти. Повинуясь поданному знаку, сплочённые отряды воинов остановились. Дружно ударили о землю окованные железом сапоги пеших, зазвенели подковы коней, и тут же начали разворачивать ряды. Хулдред выехал вперёд и, развернувшись лицом к своему мёртвому воинству, начал отдавать команды. Странно было смотреть на бурную жестикуляцию и ответные кивки воинов. Повинуясь безмолвным приказам, длинноволосый знаменосец передал кому-то знамя и отъехал на правый фланг войска. Он, видимо, был ещё и правой рукой предводителя. Вдвоём они построили свои ряды. Противник не показывался. А союзные войска продолжали пребывать. Вот радостно вскрикнул Торгрим, это с севера подошло войско викингов, во главе с отрядом одетых в волчьи шкуры берсерков, над которым ему и предстояло принять командование. Викингов вёл прославленный Хауг хёвдинг. Рядом с ним гарцевала его дочь, воительница Гунхильд. Увидев её, Доррен уже не мог отвести глаз. Почти сразу же показалась и армия Свана Хаора, полководца острова Нордланд. Перед сомкнутыми рядами воинов-северян тоже шли берсерки, возглавляемые Арне Хёдминссоном, сыном легендарного берсерка Хёдмина. От отца Арни унаследовал дар берсерка, а от матери горянки мудрость. Слава богам, он имел острое орлиное зрение. При его рождении все боялись, что он унаследует врождённую слепоту отца. Нордландские военачальники, Сван и Арне, как и скандинавы Хауг и Торгрим отличались не только необычайной схожестью, ведь их народы были близкими родичами, но и редкостным воинским умением. Армии построились в безукоризненные шеренги. и, оказалось, что армии мертворождённых, Проклятых и мэреинов выстроены в одну линию, прикрывающую объединённые армии людей, эльфов и гномов. Тролли и гоблины выстроились третьей линией.
  
  - Ну, с такими союзниками мы точно победим, - жизнерадостно заметил эльф.
  
  - Лучше я погибну, чем соглашусь сражаться бок о бок с этими... - гном указал на отряд проклятых и армии мертворождённых и мэреинов, ватага гомонящих троллей на их фоне выглядела безобидной, хотя малоприятной подвыпившей компании.
  
  - К ним можно привыкнуть, зато надёжные, - рассудительно заметил Лаурендиль.
  
  - Ага, привыкнуть как же, особенно к манерам этого Даллена, - проворчал гном. Пришпорив своего пони он повернул и поскакал к своему войску. Торгрим направился к скандским берсеркам, Доррен к своему отряду, а мы с эльфом некоторое время продолжали наблюдать за построением, потом и Лаурендиль поехал к своим, и я остался один. Усилив зрение магией я оглядывал долину. Войска строились в боевой порядок, командиры отдавали приказы. Но враги всё не показывались. Я тяжело вздохнул и выехал на позицию, то есть на боевой смотр войск.
  
  Лишь когда окончательно рассвело и взошло солнце в долину хлынул настоящий людской поток. Казалось, что против нас объединились все народы. Неприятным сюрпризом было то, что на стороне людей выступали и орки, дикий горный народец, сродни гоблинам и вечно с ними враждовавший. Если орки с людьми, значит, гоблины, наверняка, с нами. Что ж хоть это неплохо.
  
  На переговоры от людей отрядили звероподобного воина, кажется, полуорка, полутролля, чем человека. мы сошлись на вершине холма.
  
  - Не думаю, что сегодня кому-либо из вас удастся уцелеть! - прорычал парламентёр. - я здесь, чтобы сообщить тебе, что настаёт время людей!
  
  - Конечно, - спокойно ответил я, - только люди почему-то пользуются услугами иных рас, - я намекал не только на орков, но и на троллей-наёмников, которые частенько служили их правителям за хорошее вознаграждение и мелкую нежить, вроде домовых или леших, помощью которых люди пользовались без зазрения совести. Но громило, похоже, воспринял мои слова как личное оскорбление. Ни слова не говоря, он во весь опор поскакал к своим войскам, подняв руку, тем самым давая понять, что переговоры окончены и настала пора решительных действий. Я развернулся лицом к развернувшим свои ряды союзникам и поднял руку в характерном жесте. Не успел я сжать коленями бока коня, заставляя его взлететь, как оба огромных войска сшиблись. Я поднялся ещё выше, чтобы ничто не мешало обзору. Теперь я мог видеть гораздо отчётливее, чем при помощи магии, конь перемещался над полем быстрее мысли, и я успевал, как на шахматной доске, увидеть, рассчитать и проанализировать. Хорошо всё же, что ни люди, ни орки не способны к телепатии, ибо я разбрасывался мыслями как горохом из трубочки. Знание языков не требовалось. Армии союзников действовали слаженно, как единое целое. Противник растерялся. Орки смешали ряды, а люди безуспешно пытались восстановить дисциплину. Но вскоре они, видимо, поняли, кто их настоящий враг и в меня полетели стрелы, дротики, арбалетные болты и камни из пращей. Кончилось тем, что моего летуна всё же подбили. Перебитое крыло обвисло, и конь камнем полетел вниз. Я чудом избежал вражеского клинка, но не смог удержать сокрушительного удара о землю. конь придавил меня, и я лежал, беспомощный, не в силах что-либо предпринять. Кое-как я всё же высвободился из-под своего раненого жеребца, но подняться всё равно не мог. Шок от удара ещё не прошёл окончательно, и я бы просто рухнул, не пройдя и десяти шагов. И тут ко мне метнулась чёрная тень, и чьи-то сильные руки подхватили меня. Человек бросился бежать, лавируя между собравшихся. Я взглянул в лицо своему спасителю и встретился с мрачно-горевшим взглядом пронзительно зелёных глаз. Но не успел я что-либо сказать, как прямо перед нами вырос давешний парламентёр, направивший наконечник копья в горло моему нежданному спасителю. Руки у него были заняты, и он просто стоял, с вызовом глядя на неумолимо приближающийся наконечник. Полуорк не торопился, потому что знал, что нам обоим не уйти. Вдруг тонкий свист прорезался даже сквозь шум битвы, и узкий ремённый хлыст обвился вокруг голых запястий нежданного противника. Тот вскрикнул и выронил копьё, и в тот же миг некто третий достал его остриём меча, и в тот же миг разъярённый каурый жеребец сбил державшего меня человека ног. Сидевший в седле, сжимал в одной руке окровавленный меч, а другой прилаживал к поясу хлыст. Не удержавшись на вставшем на дыбы скакуне, он скатился с седла и мы, все трое, выкатились из битвы. Меня, наконец-то, выпустили. Отдышавшись, мы молча взглянули друг на друга. Я сказал:
  
  - Спасибо вам обоим, если бы не вы...
  
  Но меня грубо перебили.
  
  - Ты этого что ли спасал? - Мартин ткнул в мою сторону рукой, - С тобой у нас давние счёты. Помнишь, Ху?лдре?д, как пятьсот лет назад я убил тебя, чтобы потом самолично бросить твоё тело в чёрный котёл. Тогда, помнится ты был мне хорошим союзником.
  
  Предводитель мертворождённых наклонился и поднёс к самому лицу Мартина увесистый кулак, а затем стремительно развернулся и, вскочив на спину застывшего каурого, сёдел у бледноликих воинов не было, так дёрнул поводья, что бедное животное присело на задние ноги. Мартин повернулся ко мне.
  
  - Что ты ещё выдумал, беловолосый? Хочешь, чтобы все они остались без своего предводителя? Учти, в следующий раз меня рядом не будет. На руках выносить будет некому, ну, разве что он, - он указал вслед исчезнувшему Хулдреду. - А теперь иди и не суйся в самое пекло.
  
  Он повернулся и бросился в самую гущу сражения. А я побежал по направлению к холмам, за которыми раньше приметил раскинутый шатёр. Кто из союзников разбил для повелителя шатёр я потом так и не дознался. Сейчас я был им благодарен. Остановившись у самого шатра, я попытался усилить зрение при помощи магии. Усилить-то я его усилил, но я быстро устал от постоянного напряжения. Буду надеяться, что военачальники сами сообразят, что им делать. в шатре меня ожидали карты, которые я тут же просмотрел, отмечая расположение войск. Едва я успел закончить просмотр карт, как снаружи раздались звуки труб, трубящие отступление. Я вылетел из шатра и заорал, поймав за руку пробегающего мимо герольда.
  
  - Вы что, обезумели! Труби отбой! И разыщи всех военачальников. Пусть собираются у шатра. Мне нужно сообщить им необходимые сведения.
  
  Герольд умчался, трубя отбой. Я окинул магическим зрением поле битвы... я понял, почему герольд трубил отступление. Союзные войска бежали и без всякого отступления. Насмерть стояли армия гномов, отряды мэреинов, мертворождённых, проклятые и отлучённые. Берсерки тоже сражались до последнего, но их было слишком, СЛИШКОМ мало! Ко мне подбежал Сван, оравший что-то, но что именно я не мог разобрать за шумом битвы, пришлось усиливать и слух. Сван затормозил, ухватившись за столб шатра.
  
  - При всём моём уважении к вам, Вэрднур, я не могу поступить иначе. Мои люди гибнут. Арне сообщил, что почти все его берсерки убиты. Отряд Торгрима держится из последних сил. Хауга чуть не убили, а его викингов разъединили и теперь уничтожают практически по одиночке! Я не могу...
  
  Слитный вопль прокатился над полем. Мы, как по команде глянули на юг, откуда неслась лавина.
  
  - Роберт Гроцери пришёл нам на помощь! - неслось над холмами.
  
  Закованные в броню конница, пешие мечники в лёгких кольчужных рубахах, лучники и копейщики в кожаных доспехах, словно чешуёй покрытых металлическими пластинами. Островерхие шлемы и с щиты с гербами страны Мечтаний, Дении, Ревена, Хальта - государств, входящих в состав объединённой империи Света, расположенной далеко на юге, образованной более пятидесяти лет назад, но ныне сокрытой от глаз смертных. В тот же момент солнце затмилось. Тучи птиц покрыли неба. половина из них ещё в полёте превращалась в воинов, в кольчугах и боевых плащах, выхватывающих мечи и сразу же бросающихся в битву - армия королевы-волшебницы Сеолы, правительницы империи Зорь, находившейся за Великим южным хребтом.
  
  Сван тут же умчался к своим, а я как зачарованный смотрел на стройных всадников в сверкающих доспехах. Они, как буря смяли и разметали армии орков и людей, в панике бегущих врагов добивали мертворождённые, проклятые и мэреины. Гномы преследовали уцелевших. Но вот натиск ослабел, видимо, союзники решили, что основная атака отбила, а запасные отряды орков только и ждали этого. Огромные полчища орков и армии людей посыпались с холмов, в которых они были надёжно укрыты от глаз противника. Роберт начал отступать. Врагу удалось загнать его с большей частью войск в узкую часть долины, зажатую между холмами, и началось избиение. Военачальники сумели вывести часть войск потайными тропами и бросить на освобождение своего владыки. Хауг хёвдинг тем временем повёл своих викингов в наступление. Я не сразу понял, что это был обманный ход. Но враги, кажется, клюнули. Но император Роберт по-прежнему был окружён. К нему упорно пробивался отряд. Судя по неестественно выпрямленным спинам и по каурому в яблоках жеребцу предводителя, это были дети котла. Но вот Хулдреда оттеснили от своих людей и буквально притиснули к белоснежному жеребцу императора. Но вот кони под обоими рухнули, тогда Хулдред заслонил своим телом Роберта и принял в грудь смертельный удар, предназначающийся императору, но бледноликий воин лишь досадливо передёрнулся и, выдернув клинок из груди, с меняющимся бесстрастны выражением на застывшем лице, кинулся в бой. Вскоре он, однако, припал на колено, видимо, был серьёзно ранен в ногу. Стоя на колене он продолжал размахивать мечом, и успел положить немало врагов, прежде чем кольцо окружения было прорвано. Дальнейшие события я даже при помощи магического зрения разглядеть не мог и переключил своё внимание на Хауга, который тоже оказался отрезанным от своих воинов. Разъярённые орки, понявшие обман, наседали. Почти все его люди были уничтожены, Хауг видел это, и хотя я с трудом мог различить его лицо, я знал, что отважный нидинг ликует, ведь нет почётнее смерти в бою, особенно для нидинга, человека вне закона, заслужившего прощение и вечную славу, а Один в Вальхалле не делает различия между теми, кто жил по закону в мире живых и иными, но славно павшими воителями. Но вот он рухнул под тяжестью насевших на него врагов, видимо, орки получили приказ брать пленников, потому что особых ран на теле могучего викинга я не заметил.
  
  - Отец! - пронзительный вопль, казалось, перекрыл шум битвы.
  
  Гудлёт, наконец, прорубилась к отцу. Её отряд, как не странно, уцелел и теперь воины расчищали мечами путь к своим вождям. Но не только викинги Гунлёт спешили к ней на выручку. Отлучённые, ведомые Дорреном пробивались с другой стороны. Доррен пробился первым. Затем я уже ничего не смог разобрать. Скоро я увидел бегущего Доррена с потерявшей сознание воительницей на руках, а за ним нёсся Валдор, или попросту Вал, предводитель троллей с легко несущий Хауга, тот стонал, закрыв глаза. Они бежали по направлению к врачевательному шатру, расположенному за прикрытием холма. И тут мимо меня промаршировал отряд гоблинов, толкавших перед собой шестерых обнажённых по пояс пленников, скованных цепями по двое. Не обращая внимания на сражающихся гоблины по-хозяйски шествовали по полю сечи словно им каждый день приходилось устраивать показательные казни на полях сражений. Военачальники тоже увидели необычное шествие и приказали трубить отбой. Бой прекратился. Остановившись перед вражескими полчищами, гоблинский командир сложил ладони рупором и крикнул:
  
  - Видите, КОГО мы вам привели, - пленников вытолкнули вперёд, - Узнаёте: это... - и он назвал имена шестерых прославленных людских полководцев и правителей.
  
  Гоблин махнул рукой. Всё дальнейшее произошло быстро, слишком быстро. Пятерых ослеплённых пленников освободили, а последнего придали мучительной смерти. я не хочу вспоминать, что с ним сделали. До сих пор у меня пред глазами стоит перекосившееся лицо Доррена, в этот момент подошедшего ко мне.
  
  - А, и не такое видели! - презрительно сплюнул Вал, подошедший следом. - но, надеюсь, нашим врагам демонстрация понравилась, и они подумают, прежде чем сунуться!
  
  - Зачем... Зачем они это сделали, - прошептал Доррен.
  
  - Тоже самое мы сделаем с каждым, кого захватим живым! - вещал гоблин, оглядывая сомкнутые ряды противника. Орки попятились, но люди, наоборот, грозно надвинулись.
  
  - Сейчас они начнут мстить за своих вождей...
  
  Дальнейший комментарий Вала можно было перевести разве что на язык гоблинов, в котором, как известно, ругательств не в пример меньше, но зато они куда более содержательные. Наглядная демонстрация только подхлестнула врагов. Орки тоже опомнились.
  
  - Ну, я к ребятам! - грозно потрясая двуручником и раскручивая над головой шипастую булаву, объявил Вал и тут же умчался.
  
  - Думаю, в его услугах наши уже не нуждаются, гляди! - и Доррен указал на небо, где в свисте ветра и рёве пламени летели алые драконы, полукровки, потомки кровожадных скальных и безобидных серых драконов. А из леса выскочили оборотни в человеческом обличии верхом на волках. Союзники радостно заорали и бросились в бой с удесятерёнными силами. Драконы сделали круг почёта над полем, прицельно плюясь огнём в орков и вражеских воинов. Магический пламень, кстати, бывает нескольких видов: огонь драконов, который в свою очередь подразделяется на подвиды: уничтожающий, который сжигает всё на своём пути, пламень, который жжёт только врагов и ещё парочка сотен различных видов. Существует два основных вида магического огня, которым пользуются люди: Багровое или Всепожирающее Пламя используется боевыми чёрными магами, его невозможно погасить покуда всё не сгорит дотла. Если удавалось избежать смерти в огне, то ожоги никогда не заживали, а боль от них не проходила никогда. Всепожирающее пламя рождено ненавистью, ненавистью смерти ко всему живому. В некоторых местах подземный огонь вырывается наружу. Такие огнедышащие горы люди, не обладающие магическим даром называют вулканами. Исцеляющее или Возрождающее Пламя используется магами-целителями. именно из этого пламени и возрождается птица Феникс. Оно греет, но не жжёт, если к нему не прикасается зло. Чёрного мага или злого смертного оно способно покалечить, но не убить, так как убийство есть антагонист жизни, в служении которой и состоит суть мага-целителя. Золотое, возрождающее пламя, это солнечный свет, отогревающий даже камни. Вот почему маги-целители поклонялись восходящему солнцу, символизирующему пробуждение, помимо живительного света солнца, рассеянного в воздухе, ещё одной стихией мага-целителя и всех травников является вода, дарующая жизнь всему живому, а их цветами являются золотой, белый и зелёный, символизирующие солнечный свет, мудрость и возрождение, а мудрость как известно, происходит от магии исцеления, ибо нет ничего мудрее возрождённой жизни. Исцеляющим пламя названо потому, что оно является и Очищающим пламенем, пламенем искреннего прощения, исходящим от сердца.
  
  Я улыбнулся. Не думал, что на поле битвы мне вдруг вспомнится глава, посвящённая стихиям, виденная мной в одной из школ чародеев. У варрад нет таких спецшкол, потому что светловолосым они просто ни к чему, а остальные не обладают способностью к длительному обучению. Мы, светловолосые, часто ездим по всем магическим школам, классифицируя свои знания и консультируясь с опытными магами-людьми, эльфам тоже не нужны подобные школы, у всех них магия в крови, а иные расы особо не стремятся развивать свои умения, а те, кто этими умениями обладает, зачастую просто не хотят связываться с людьми, например, русалки и дриады... тьфу ты, леший, почему мне в голову лезет всякая чепуха?!
  
  Я посмотрел на кружащих по нисходящей драконов:
  
  - Ну, с такими противниками им не справиться! - улыбнулся я.
  
  Мимо медленно прошёл длинноволосый знаменосец мертворождённых, на нём буквально висел его предводитель. Нога Хулдреда была неестественно вывернута в нескольких местах. Только теперь я понял, зачем высокие голенища сапог были со всех сторон обшиты железными полосами, чтобы не дать врагу перебить ножное сухожилие. но нога Хулдреда была перебита под коленом, видимо, сильнейшим ударом наотмашь орочьим ятаганом. И, по-видимому, при попытке опереться на неё, предводитель бледноликих воинов вывихнул голень, которую удерживал в более или менее правильном положении узкий сапог. В груди, как раз там, где находится сердце зияла рваная рана. Странное и страшное это было зрелище. Я бы предпочёл увидеть привычную картину окровавленного тела, чем видеть живого человека, который с холодным безразличием взирает на мир своими неподвижными белёсыми глазами, на бледном лице которого не дрогнет ни один мускул, не отразиться ни одной эмоции. Шипастый бронзовый нагрудник был исковеркан,, заметив мой пристальный взгляд воин передвинул то, что осталось от нагрудника так, чтобы тот закрывал ужасную рану на груди. Не преуспев в этом благородном начинании, он досадливо дёрнул левым плечом и махнул рукой. Я прирос к месту и почему-то взглянул на Доррена.
  
  - Ты видел, - тихо сказал я, чтобы не услышал мертворождённый. - это характерный жест Мартина.
  
  - Говорят же, что ученики и наставники со временем становятся похожи между собой, - пожал он плечами, - наверное, слуги и их хозяева тоже.
  
  В тоне Доррена звучала небрежность, но почему он отводит глаза?
  
  Тем временем бледноликая пара почти поравнялась с нами. Хулдред с жаром что-то объяснял своему провожатому, жестикулируя так, что до меня долетал ветерок, а может это было дыхание смерти, источаемое этими воинами. До меня донеслись мысли Хулдреда:
  
  "Если бы не ты, я бы сейчас вёл вас в бой!"
  
  Понять мысли его спутника было невозможно. Его сознание было замутнено. Видимо, только Хулдред, обладая способностью к телепатии, сохранял ясное сознание. Но временами и оно подёргивалось туманом забвения, и тогда оставалось только догадываться по бурной жестикуляции, а язык жестов я так и не удосужился выучить. Да он мне был как-то не к чему. Теперь, видимо, придётся. Для себя я уже всё решил, решил, что при прибытии на Ленос буду просить алта Альдис за Хулдреда и, может быть, его знаменосца. Но суть разговора, вернее, спора, была ясна и без языка жестов. Я в который раз поразился тому, как эти бездушные, лишённые жалости, эти оживлённые чёрной магией мертвецы, созданные, чтобы убивать, спасают живых от смерти и помогают друг другу, неужели и в правду мир перевернулся с ног на голову, как говорил Мартин? но вдруг в моём мозгу зазвучал голос: "И чёрное бывает белым!" А пока... мысли у Хулдреда закончились окончательно, похоже, выдохся и запас жестов или просто устали руки, потому что теперь он шёл, задумчиво склонив голову на правое плечо, приподняв лицо. Длинная прядь выбилась из-под обруча и упала на глаза. Хулдред нетерпеливо смахнул её левой рукой так же как...
  
  Доррен залился краской под моим пристальным взглядом, но ничего не сказал, а я не стал расспрашивать или копаться в его сознании. Ведь всё и так было ясно. Ясно? Да всё ещё больше запуталось! Близкие друзья! Неужели настолько, что жесты нет, я должен, должен расспросить Доррена обо всём, что ему известно.
  
  Вблизи я подробно рассмотрел внешность предводителя мертворождённых. Даже теперь, в смерти он был красив. Бесстрастное бледное худое лицо не утратило красоты юности. Резкие в смерти, но правильные тонкие черты этого узкого, овального лица, наверное, когда-то были прекрасны. Огрубевшее и обветренное, оно всё равно контрастировало с могучими плечами и руками воина. Его спутник тоже был красив. Оба высокие, худощавые и жилистые, как и все мертворождённые, они походили друг на друга, как братья, если к мертвецам вообще применимо подобное сравнение. В движениях знаменосца читалась былая грация, хоть теперь они и были резче и походка была тяжёлой. Кем были они при жизни? Может быть, магами-целителями или филидами -придворными поэтами-магами, арфистами-прорицателями, мыслителями, стремящимися к мудрости?
  
  - Ты прав, - улыбнулся Доррен, - но пойдём скорее в шатёр, всё равно без коня ты мало что сможешь сделать.
  
  И он потащил меня к шатру, то и дело встревоженно поглядывая на небо, с которого драконы изрыгали языки пламени.
  
  Втащив меня в шатёр, он плотно задёрнул полог и облегчённо опустился на земляной пол, привалившись к стенке шатра.
  
  - Что с тобой, Доррен? Это же всего-навсего серые драконы, а они на людей не нападают, к тому же они на нашей стране, а их огонь безвреден для друзей. Чего ты так боишься?
  
  - Я боюсь любого огня! - непонятно ответил Доррен.
  
  Боевой маг, боящийся огня, который является его стихией, это что-то новенькое!
  
  - Ты сказал, что двое из бессмертных воинов были твоими друзьями? Ими были Хулдред и его помощник?
  
  Доррен кивнул.
  
  - Да, - мы учились вместе в высшей школе магии в Прайдене. Пятьсот лет прошло, как мы расстались в их прежней жизни, Хулдреда и Ларкондира...
  
  Я охнул. Ла?рко?нд?р, только один из варрад носил подобное имя, лорд Larkondir ar vait ar"laг, последний из династии Арлауг. Правящая династия Арлауг, лорды первых варрад с великого Северо-Западного архипелага была разгромлена восемьсот лет назад. Неужели до сих пор живы её представители?
  
  Видимо, я задал этот вопрос вслух, потому что Доррен поспешил ответить.
  
  - Великая правящая династия варрад северо-западного архипелага, династия Арр"лауг была зверски уничтожена людьми Запада, пиратами, потомками Великих Мореплавателей, людьми из Тельмара. Оставшиеся в живых укрылись на острове Гульбард, соседнем островке с центральным островом Хэвн, сердцем Великого Северо-Западного архипелага. Там они и жили, собирая вокруг себя уцелевших варрад. Тяжёлая это была жизнь. Им приходилось скрывать своё происхождение, но разве кровь ванов и асов скроешь? Потомки ванов и незамужних асиний, первые варрад были также мудры и добры, как ваны, также прекрасны как асиньи, дочери богов. Говорят, род Арр"лауг ведёт своё начало от самого вана Ньёрда и асиньи-врачевательницы Эйр, вот поэтому в этом роду многие варрад уезжали учиться в высшие школы магов, что, как ты знаешь, для светловолосых не типично. Ларкондас и его жена ещё считались правящими лордами, ибо вокруг них и сплачивались оставшиеся в живых варрад. Ларкондир был их единственным сыном, рано или поздно и ему суждено было стать правящим лордом, если... варвары с материка не разорили остров, убив всех жителей и надругались над одиннадцатилетним пареньком, единственным сыном правивших лордов. Несчастного Ларкондира приютила семья варрад, жившая на одном из соседних островов, тоже чудом спасшаяся от захватчиков. В двенадцать лет он взошёл на корабль, увозивший его в Прайден в высшую школу магии, где ему предстояло провести двадцать долгих лет в школе и ещё десять в академии мудрецов.
  
  Я перебил его:
  
  - Ты говоришь складно, словно филид или бард.
  
  - Я подавал заявку на филида.
  
  Я восхищённо присвистнул.
  
  Доррен продолжил:
  
  - Но экзамен я провалил, и хоть я имею диплом боевого мага в душе я был и останусь филидом.
  
  У меня на языке вертелся вопрос, который я не собирался задавать, но Доррен всё понял по глазам.
  
  - Ты хочешь спросить, как филид мог предать свет, ведь магия филидов, магия созидания, пророчеств и музыки, по своей природе не может служить тьме? Будь я настоящим филидом, я бы не смог предать, но я был боевым магом, а светлая боевая магия не слишком-то отличается от тёмной, ведь в её основе лежит разрушение. Боевой маг должен убивать, путь и во имя добра, такова наша суть. Да ты и сам это знаешь, вы же, светловолосые варрад, причисляете себя к боевым магам.
  
  - Ты говоришь так, словно сам считаешь иначе.
  
  - Плохо же ты знаешь историю собственного народа, Вэрд.
  
  Варрад - дети моря, или, вернее, Дети Бури, поэтому их исконной родиной всегда были острова. Как ты несомненно знаешь, что от союза аса Хеймдалля и ванадисы Нертус и пошёл Род Королей, тех самых первых семи королей, что и привели первых варрад, или Белых стражей на материковые земли с остров внешнего моря. родились Несколько великих родов произошли от асов и ванов. Дети светлейшего аса Хеймдалля, рождённого девятью волнами, девятью сущностями и солнечным бликом, говорят, самим Одином, и его супруги, ваны Нертус, богини плодородия и всего живого, дал начало великим королям, первым семи королям, приведшим ваш род на восток, и основавшими двенадцать великих королевств для себя и своих детей. Шестеро из них давно покинули круги мира живых, но один, говорят, до сих пор властвует в своих исконных владениях. Никто не помнит его имени, но узнать его нетрудно. Молочно-белый кристалл, символ власти, вделан в его золотой обруч, а в глазах негасимо сияет свет Великого Запада. Со временем вы заселили весь северо-запад. Это было во времена первых людей-деревьев. Ваны и светлые альвы тогда ещё свободно бродили по лесам Мидгарда, и вас часто считают потомками ни асов и ванов, а ванов и светлых альвов.
  
  - Откуда ты так хорошо знаешь то, о чём даже я, потомственный варрад из знаменитейшего рода Виррд"ар ничего не знаю!
  
  - Проучись под одним кровом более десяти лет с варрад, при том лучшим учеником, и не такое узнаешь, - улыбнулся Доррен. - к тому же мне приходилось много читать старинных фолиантов по истории и архамагии, готовясь к поступлению на филида. Ну, так вот, вторая великая ветвь пошла от вана Ньёрда, повелителя лебединой дороги и асиньи-врачевательницы Эйр, род великихцелителей и мудрецов. Были и другие великие рода, которые постепенно смешивались, ведь как тебе должно быть известно, светловолосые варрад не терпели смешанных браков, а тогда все варрад были светловолосыми, в большинстве своём сребровласыми и зеленоокими, как ваны, но часто были и золотоволосые и синеглазые, как Хеймдалль-прородитель. Великая сила и мудрость была дана вам от рожденья. Хеймдалль-прородитель, рождённый девятью сущностями и солнечным светом, страж радужного моста Биврёст, то есть страж мира во всех девяти мирах, мудрейший среди богов, говорят, даже Один всеотец часто советуется с ним, Даровал вам знания, коими богат весь род асов, вана Нертус дала вам мудрость деревьев, кои она выращивала, асинья Эйр наделила ваши руки и уста целительной силой, а кровь вашу магией жизни, вана Ньёорд одарил добротой, несравненным даром и способностью повеливать стихиями. Созидать и хранить накопленные знания, сражаться и оберегать мир во всех девяти мирах, вот для чего пришли вы в этот мир. Но со временем, когда люди-деревья ушли на запад, а потомки светлых и тёмных альвов расселились по всему Мидгарду, варрад стали вступать в браки с людьми, ибо иначе пресёкся их великий род, так и появились темноволосые и сероглазые, утратившие мудрость и часть той великой силы, дарованной им предками-небожителями. Со временем и вы, светловолосые, утратили мудрость созидания и исцеления, мятежный дух владыки морских ветров затмил мудрость целителя, бурная кровь пересилила холодный разум мудреца, и вы избрали своей стезёй, стезю войны. Когда-то люди поклонялись вам, словно богам, теперь же вас боялись и ненавидели за ваши знания и мастерство. Нет, первую войну между варрад и людьми развязали не вы, но вы не остановили начавшееся кровопролитие мудрым словом, вы стали убивать, вместо того, чтобы созидать и исцелять. Не боевыми магами вы рождены, но созидателями и целителями, помни это, Вэрд, и пусть в твоей груди пылает пламень любви и созидания, а не смерти и разрушения.
  
  Мои глаза уже давно покинули свои орбиты, нижняя челюсть тоже решила последовать их примеру.
  
  - Ты достоин Броши Филидов, как никто! - восторженно прошептал я, когда челюсть соблаговолила вернуться на место. Прошептал и вздрогнул, я говорил на всеобщем, а Доррен на раике. А я и не заметил, как он перешёл на родной для меня язык.
  
  Доррен подмигнул:
  
  - Raina han duos stil mina?
  
  - Alir gun ara kiru him! Hinda aru gin? Akva krinu tun oro as! - отпарировал я на давно вымершем Гэльш, языке северо-западных земель и Великого северо-западного архипелага.
  
  - Откуда ты? - в свою очередь поразился Доррен.
  
  - Ты же сам сказал, что варрад прирождённые маги. Любой, уважающий себя маг должен знать не менее девяти иноземных языков, я, хоть и не обучался в высших школах людей, являюсь магом высшей категории и знаю свыше трёхсот языков, включая и давно умолкшие. Ты дипломированный специалист, меня всегда интересовало, сколько языков знают дипломированные маги?
  
  - Я свободно изъясняюсь более чем на ста пятидесяти языках. Хулдред говорил, что Ларкондир к концу обучения в школе говорил более чем на пятистах, а сам Хулдред ещё к пятому курсу знал более шестисот языков, включая древнейшие. но нам всегда говорили, что неважно сколько натуралистических языков знает маг, важно само понимание глубинной сути слов, сути, которую не передашь словами. Натуралистические языки нужны только для общения с другими народами, а знание глубинной сущности и есть ключ к познанию мира. Помню, как я поразился, когда специально нашёл в старинном фолианте текст, сделанный на древнейшем языке то ли одного из давно вымерших племён, то ли вообще на языке иной расы, пришедшей со звёзд, но как бы там ни было, Ванарион прочёл с листа этот текст на всеобщем, а он ведь никогда раньше не видел его, и мы, друзья, точно знали, что он не знал, не мог знать этого языка. именно за видение и понимание глубинной сути и ценили филидов, высшую касту поэтов. Радогар неоднократно предлагал Ванариону перейти в школу филидов, но тот отказывался, ведь филид после окончания обучения принуждён был служить при дворе какого-нибудь монарха, а Ванарион не терпел почестей и всячески избегал их.
  
  - Раику тебя выучил Ларкондир?
  
  - Да, и он тоже, но в основном меня обучал Хулдред.
  
  Нижняя челюсть вновь попыталась дезертировать.
  
  - Теперь надо рассказать о Хулдреде и обо мне с Мартином, слишком плотно переплелись на станке судьбы наши судьбы, а безжалостные норны связали их в тугие узлы и, боюсь, не скоро нам удастся развязать их.
  
  Хулдред был сыном смертной и покровителя морей вана-Ньёрда. Кровь ванов, текущая в его жилах, делала Хулдреда величайшим среди живущих. Я это почувствовал сразу, как впервые увидел его в Прайдене...
  
  Даже не читая мысли Доррена, я почувствовал, что сознание его затуманилось, словно подёрнулось непрозрачной дымкой. Я попытался прочесть его мысли и сумел разглядеть такую картину: низкий каменистый берег островка, длинные доски причала, вдоль которого выстроились низкие длинные лодочные сараи, столы с навесами для просушки рыбы, разноцветные, словно игрушечные домики, окружённые лесистыми холмами, покрытые высокими корабельными соснами и багряными клёнами: идилический пейзаж. подняв руку на самом краю стоит удивительной красоты женщина. Её длинные серебристые волосы развиваются на осеннем ветру, а чистейшие зелёные глаза, словно звёзды горят на смуглом лице. Рядом с ней мальчик, лет восьми-девяти, заслонившись от яркого заходящего солнца глядит вслед кораблю, на корме которого стоит и машет рукой мальчик-подросток, лет двенадцати, нет, он выглядит гораздо старше, когда взглянешь на его лицо, так мудры его глубокие глаза. Корабль слишком далеко, и мне не удаётся получше разглядеть отплывавшего.
  
  Доррен вздрогнул, видимо, почувствовав проникновение в своё сознание, и больше я уже ничего не смог разобрать.
  
  - Кто этот мальчик со взглядом мудреца? - напрямик спросил я его. Впрочем, можешь не отвечать, мне кажется, я знаю. Скажи лучше, откуда ты родом.
  
  - Я пикт с Оркнейских островов, - поспешно, слишком поспешно ответил Доррен. Но слушая дальше:
  
  - Когда я прибыл в Прайденскую высшую школу магов, первым, кого я встретил после обязательной встречи с тогдашним директором Бергторссоном, был Ларкондир. На нём, как на лучшем ученике школы лежала обязанность встречать новых учеников и показывать им их спальни, классы, общий зал и так далее. Он и познакомил меня с Хулдредом, - и вновь мысли Доррена затуманились, но на сей раз я не стал ничего спрашивать.
  
  - Мы разговорились с Хулдредом и быстро подружились. Он был старше меня на три года и учился на четвёртом курсе факультета созидательной магии. Студентов только с второго курса распределяют по факультетам и дают форму той кафедры, на которой обучается студент, а все первокурсники ходят в зелёно-коричневом. лишь филиды, учившиеся по закрытой программе, сразу получали форму своей школы, которая однако, не была отделена от общей высшей школы. Лишь немногих сразу же распределяют по факультетам. Такими и были Хулдред с Ларкондиром. Формой факультета созидательной магии была белоснежной с вышитым золотыми нитями восходящим солнцем и серебряным древом жизни - символами возрождения и созидания и тёмно-зелёный плащ, с вышитыми по нему серебряными лебедями и звёздами. Общие цвета для всего факультета немного изменялись для студентов той или иной кафедры. Отделение провидцев носило на плечах серебристо-серую накидку, а плащи были не зелёными, а голубыми, цвет мудрости. Отделение провидцев разделялось на две основных кафедры, на кафедре звездочётов по тёмно-лазоревому фону плащей были разбросаны крупные золотые и серебряные звёзды, а на груди на витой серебряной цепи висел дымчато-серый камень в виде восьмиконечной звезды. Как ты знаешь, все маги носят подобные амулеты, камни на шейных цепочках, вправленные в кольца, браслеты или головные обручи, - и он кивнул на массивный перстень с рубином на моей руке и серебряный обруч советника, - камни определённого цвета, символизирующие принадлежность мага. Некоторые носят браслеты, но обычно маги носят перстни магов или Кольца Силы, перстни, которые выдают магу в любой магической школе, и который он не имеет права снимать до конца жизни. Многие ошибочно полагают, что подобные украшения обладают магической силой. Да, они способны впитывать силу носящего, но сами являются не более, чем символом, но символом, расстаться с которым маг не имеет права, если только не был лишён его, ибо, даже отнятый силой, перстень обязательно вернётся к своему владельцу.
  
  Мой взгляд невольно скользнул по руке Доррена, на которой ясно отпечатался след от браслета и по указательному пальцу правой руки, где и полагалось быть кольцу силы. Заметив мой взгляд, Доррен невесело усмехнулся:
  
  - Браслет был подарком Хулдреда на мой тринадцатый день рождения. Жаль, что он разорвался. Он был единственной вещью, что напоминала мне о тех счастливых годах. А перстень... соскользнул с пальца в тот день, когда я стал отверженным.
  
  Он вздохнул и, помолчав, продолжил:
  
  - в школе Хулдреда все звали его подлинным именем, Ва?на?р?о?н Ва?на?х?р
  
  - В праве ли ты называть подлинное имя Хулдреда вслух, дал ли он тебе на это право?
  
  - Я знаю, что ты хотел ходатайствовать за него перед алта Альдис.
  
  Глаза его расширились.
  
  - Знаю, - недоумённо переспросил он, - но ведь... неужели?!
  
  Я понял его замешательство.
  
  - Ничего удивительного, видимо, неполное прощение, полученное тобой от нас, вернуло часть твоих магических способностей только и всего.
  
  Это для меня было "только и всего", но Доррен так не считал. Несколько минут он пытался справиться с дрожащим голосом. Наконец, прошептал на раике.
  
  - Я последую за тобой хоть за край света. Ты и твои друзья сделали для меня... вы не представляете, что сделали для меня!..
  
  Он рухнул на колени и прижался губами к подолу моего плаща.
  
  - Клянусь следовать за тобой повсюду.
  
  я буквально силой поднял его на ноги.
  
  - Я всего лишь советник повелительницы Ленос, а не правитель. Ты единожды принёс мне клятву верности, как военачальнику и не более, я не в праве требовать от тебя большего. Но если ты хочешь по-прежнему быть рядом со мной, запомни, у меня нет слуг, прислужников или как там ещё это называется, а есть только друзья и соратники. Не унижай ни себя, ни меня подобными речами, - я усадил Доррена напротив себя и только тогда убрал руки с его плеч и тут же сменил тему. Ты говоришь, что подлинное имя Хулдреда было Ванарион, что значит, Чистый духом, ведь насколько я разбираюсь в древних рунах руна "Ванас" означает, не только "Лебедь, но и чистоту и благородство духа?
  
  Доррен кивнул и неожиданно произнёс:
  
  - Agha gon vura dan!
  
  Я вздрогнул. Это не был ни один из знакомых мне языков, но он был до ужаса похож на проклятое наречие Варатхэ.
  
  - Это Тельяр, или Телурн! - я содрогнулся:
  
  - Проклятый язык Запада! - невольно воскликнул я.
  
  - Язык, как и вера, не вправе отвечать за поступки живых. да, Тельяр, язык тельмаринов, жителей Тельмара. когда-то именно тельмарины принесли этот язык в северо-западные земли, где он смешался с северным Нордингом и так и возник Гэлш, единый для всех северо-западных земель язык. Из Тельяра вышло и проклятое наречие Варатхэ, и Раик. Говорят, безбожные тельмарины извратили пресветлую Высшую речь богов и духов, вот так и появился Тельяр, проклятый живыми и мёртвыми. Мне пришлось изучить этот язык при подготовке на филида, а раз выученное в магической школе не забывается.
  
  Я внимательно посмотрел ему в глаза.
  
  - твоим отцом был тельмарин?
  
  Он медленно кивнул и поспешил продолжить.
  
  - Я заговорил с тобой на Тельяре для того, чтобы показать, что все языки как и все народы вышли из одного корня. В каждом из нас, будь то человек или гном, эльф или светлый дух горит предначальный божественный огонь, и богами завещено всем народам жить в мире друг с другом, а не враждовать. И я очень надеюсь, что ты, как военачальник объединённых народов сумеешь, наконец, прекратить эту затянувшуюся войну.
  
  - Мы все на это надеемся, Доррен. Я надеюсь на это уже более шестисот лет.
  
  - Я знаю, что жизнь варрад долга, а светловолосые бессмертны. Сколько же тебе лет, Вэрд?
  
  - Этот же вопрос я могу задать тебе, Доррен. Ведь жизнь людей-магов удлиняется в соответствии с их умением. А мне шестисот семьдесят.
  
  Доррен невесело рассмеялся.
  
  - Мне пятьсот двадцать два года. Так вот, тебе ещё интересна наша история?
  
  Я с жаром кивнул.
  
  - Так вот, цветами же филидов были зелёный, и серебристо-серый, а на белоснежных одеждах был вышит символ филидов, зелёный трилистник - триада филидов: знание, правда и любовь, у мудрецов-хранителей трилистник символизирует добро, истину и красоту. Светло-зелёная накидка с узором из трилистников и поверх серебристо-серый плащ. Все студенты, начиная со второго курса, помимо колец силы носили иОбручи Власти, точно такие же, как золотые и серебряные обручи алта варрад. Отделение целителей включало в себя основную кафедру магов-целителей: студенты этой кафедры носили основные цвета факультета и обручи с солнечными камнями, ибо золотой, есть цвет солнца, цвет жизни, как зелёный - цвет возрождения, а белый - цвет чистоты, а на золотых витых цепочках на груди и в перстни из белого золота были вставлены чистейшие смарагды и бериллы, в глубине которых иногда посверкивали золотистые искорки. Кафедра магов-целителей считалась основной на отделении, ибо все студенты факультета созидателей обучались основам магии исцеления, магии, без которой невозможно само созидание. Другой, тоже многочисленной кафедрой на отделение целительства была кафедра Управителей Стихий, на ней обучали Магии Стихий или Неистовой магии, той магией, коей владеют духи ваны, соединившей в себе три неистовые стихии: ветра, огня и воды.
  
  Я удивлённо вскинул брови.
  
  - Разве стихий не четыре?
  
  - Да, маги управители могут вызывать землетрясение, песчаные бури, извержения вулканов и тому подобное, но они мало гордятся этим искусством, ибо магия земли, её сущность, в её живородящей силе, эта сила являлась прерогативой магов-целителей, травников и знахарей. Маг-управитель мог словом заставить деревья расти, цветы расцвести, плоды созреть, но они предпочитали не менять ход времени, так что для них земля в её физическом понимании: камни, песок и глина, являлась мёртвой сущностью, ведь недаром, в царстве теней почти нет воды, а если и есть, она отравлена и обжигает предначальным холодом, и текут эти колдовские воды из нижнего царства Ниффхейм, царства туманов, а не рождены в царстве теней. Ванарион и Ларкондир, как варрад, с первого курса учились на факультете созидателей. Ларкондир учился уже на пятом курсе на кафедре магов-целителей и жил в одной комнате с Ванарионом. Второкурсник Ванарион был зачислен на кафедру магов-целителей, хотя с успехом посещал и все остальные кафедры факультета. Я был поражён, когда увидел программу его экзаменов за второй курс. Лучшим ученикам, по окончании пятнадцатилетнего курса, всем кроме филидов, филиды начинали обучение по собственной, закрытой программе уже с первого курса и обучались не пятнадцать, а двенадцать лет. По сути, основным, был двенадцатилетний курс обучения. Едва мы поступали в школу, как у студентов принимали экзамены и, распределив по факультетам, выдавали форму того или иного факультета, а с третьего курса нас распределяли по кафедрам. Только с четвёртого курса студент мог выбирать предметы, которым хочет обучаться в дальнейшем. С пятого курса начиналась практика, вернее, внешкольная практика.
  
  Некоторых с четвёртого курса переводили на другие кафедры, отделения и даже факультеты. Я так подробно остановился на цветах факультетов и кафедр для того, чтобы пояснить суть, ведь символика цвета в магии всегда являлась одной из главных магических составляющих. За годы обучения мне нередко приходилось наблюдать, как четверокурсник менял зелёно-бело-золотые одежды целителя на серо-зелёные филида, зелёно-коричневые одежды травника на коричнево-золотые мага-управителя, бело-голубые хранителя Знаний на ало-золотые боевого мага, а алое с золотом светлого боевого мага вдруг превращалось вбагряно-чёрное некроманта.
  
  Я охнул:
  
  - Вас обучали некромантии?
  
  - Ещё задолго до моего поступления в школу, эту кафедру упразднили, но основам теории некромантии нас, боевых магов, обучали, ведь дабы познать сущность смерти, надо изучить её суть, а без смерти не бывает возрождения, или, как говорили наши магистры, перевоплощения. Были даже практикумы. Я знал нескольких человек, кто стал носить чёрно-красные одежды, и их тут же исключили без права восстановления. Призвание магов-практиков, или боевых магов бороться со злом в его чистом виде: оборотни, нетопыри, метаморфные порождения тьмы, демоны глубин и так далее, и светлому боевому магу необходимо знать основы чёрной магии, дабы лучше с нею бороться. При поступлении у всех нас принимали экзамены, а по окончании первого года обучения, нам приходилось сдавать экзамены по всем двадцати пяти дисциплинам, дабы определилась наша дальнейшая судьба. Я подавал на филида, но не сдал, и поэтому первый курс я ходил, как и все первокурсники в зелёно-коричневых одеждах. Я всей душой мечтал поступить на филида. Я привёз с собой из дома кельтскую арфу. Вместе со мной жил третьекурсник филид. Как я упоминал, кафедра филидов единственная, вела обучение по собственной закрытой системе. Двенадцать лет обучения филидов делились на четыре уровня, четыре ступени по три года каждая, пройдя которые филид получал право вступить в Орден Филидов. По вступлении в высший орден филидов, новички проходили сложнейшие испытания, и достойнейшие из достойнейших удостаивались высшей награды, Броши Филидов, той самой, о которой ты упомянул. Ты знаешь её историю?
  
  Я отрицательно покачал головой.
  
  - Рассказать?
  
  Я кивнул. Прерывать столь пламенную речь не хотелось.
  
  - у жителей северо-западного архипелага и других народов запада существовали легенды. У них были свои боги, но давно позабыты их имена, создавших круги мира живых, но рассказывают, что задолго до богов и духов с востока пришли девятеро. Некоторые легенды утверждают, что они были великими духами, а иные, что это были смертные. Они стали ходить по земле и обучать людей ремёслам, искусству слагать стихи, чертить руны, врачеванию и так далее. Каждый из них отвечал за свою стихию и свою часть знаний, которые и были позже названы магией. Вернее, у людей уже была своя. Приметивная магия знахарства. Эльфы и многие другие народы от рождения обладали собственной магией, но люди могли лишь использовать лечебную силу трав, знали силу заговоров, но именно от Великих духов узнали они, что настоящая наука магии, это не произнесённые с выражением заклинания и наговоры, а высвобождённая энергия мысли, энергия разрушающая или созидающая, и не маг владеет силой, а сила владеет магом. Каждый маг служит либо свету, либо тьме, и однажды дав, древнейшие силы, более могущественные, чем бытие и само время, всегда требуют платы за свой дар. Так первые маги-люди узнали, что ничто не даётся даром. за многие знания надо платить. И порой слишком высокую цену. Многие из магов-целителей не могут иметь детей, ибо слишком интенсивно растрачивают свою жизненную энергию. Её зачастую не хватает и на физическую любовь, потому большинство магов-целителей на всю жизнь остаются одинокими.
  
  Эти девятеро создали девять великих книг мудрости, в коих записали Великими рунами запада каждый свои знания и раздали их людям. Но люди стали использовать дарованные знания во зло. Тогда девятеро отняли их у людей и запечатали каждый свою книгу каждый своей руной, и сокрыли эти книги от людей. С тех пор девятерых называют Хранителями или союзом девяти. Покинули они мир живых. но до сих пор, говорят, следят они за судьбами мира живых и уничтожают тех, кто слишком близко подходит к разгадкам хранимых ими тайнам. Думаю, что именно от легенд о союзе девяти и пошли легенды о возрождённых мертвецах, Белых стражах, этих бесчувственных бессмертных, поставленных на стражу тайн земного зла. Но как бы то ни было, на протяжении веков в мире живых возникали предметы, отмеченные девятью рунами силы. Одним из таких предметов является знаменитое Кольцо Мира, скорее обруч, ибо носивший его был намного выше любого из ныне живущих, ибо та половина кольца, что уцелела, больше походит на гривну для ношения на шее.
  
  - Ты видел её? - удивлённо спросил я.
  
  - Нет, но в старинных фолиантах сохранился рисунок. Давным-давно, когда древнего героя убит то ли могущественный маг, то ли дракон, его кольцо раскололось как раз по руне мира, и одна половинка навсегда исчезла. С тех пор и начались бесконечные войны между народами, и легенды говорят, что они не закончатся до тех пор, пока не будет найдена вторая половинка кольца. Ещё легенды предупреждают, что, возможно, будет утеряна и сохранившаяся, что будет означать безвозвратную потерю тайн волшебства, и последние волшебные народы навсегда покинут этот мир. Как и было предсказано, так и случилось. Начались войны между людьми за ничтожные крупицы утеренного знания, за земли и богатства, в них сокрытые, за власть. И прислали боги в мир двенадцать по три великих духов, велинов. По трое пришли они в мир каждые со своей сторон света. Последней пришли трое с запада, и вёл их Велиор странник. Именно он разыскал все девять книг и собрал воедино все знания и запечатал Великими рунами запада ту единственную книгу Знаний, или Книгу Девяти. Иногда эту книгу называют Книгой Судьбы или Книгой Трёх, потому что эта книга не только содержит в себе все тайны о сотворении миров и жизни, знания во всех науках, это и книга пророчеств, записанных в неё самими вещими норнами: Урд, что значит Прошлое, Верданди, Настоящее и Скульд, Будущее.
  
  Я знал, о чём он говорит. Число три священно для филидов, мудрецов и провидцев, потому что обозначает не только все три составные части жизни: прошлое, настоящее и будущее, но и великую триаду: Добро, истину и любовь, три - это символ семьи: мать, отец и ребёнок; В школах филидов обучение состоит из четырёх ступеней по три года каждая, и трилистник является их символом. А число девять считалось числом мудрости потому, что трижды по три символизировало законченность, закольцованность и неизбежность судьбы и расплаты, вот почему первых Хранителей Знаний было девять, и вот почему, желая жестоко отомстить врагам, тёмные маги до сих пор просят покровительства Девяти мертвецов, которые по преданию покинули свои могильные курганы, дабы отомстить живым, посмевшим потревожить их покой и нарушить священное таинство смерти.
  
  Доррен между тем продолжал:
  
  - Владели велины и секретами мастерства. Рассказывают старинные легенды, что нашёл однажды Велиор на морском берегу погнутый железный гвоздь, выпавший из обшивки корабля и выброшенный морем. И молвил он тогда: "ничто в мире не свершается понапрасну, и негоже лежать без дела вещи, в кою вложено мастерство рук и жар души, иначе труд создавшего её будет напрасе. Этот гвоздь был создан, чтобы скреплять доски, пусть же теперь он скрепляет души". И перековал он гвоздь в прекрасную брошь: в круг, символ повторяемости всего на земле вписана лежащая восьмёрка, символ бесконечности, в которую вделан трилистник, символизирующий великую триаду филидов: знание, правду и любовь. Вся она словно свита из трёх тонких нитей: доброты, истины и красоты. И начертал Велиор на ней Руны Силы и Познания и заговорил словами предначального языка, дабы вселяла она в души мудрость, зажигала любовь, открывала красоту! И повествуют легенды, что серебром станет железо на груди того, кому по праву суждено владеть ею. Посланы были велины помогать людям в их трудах, защищать в горести, ибо другие народы были им сродни и не нуждались в защите и помощи духов. И ходили они под видом бедных странников по дворам, и пели, играя на лирах и арфах, дабы пробудить в сердцах пламень любви и надежды. Но, говорят, что брошь филидов была безвозвратно потеряна, когда однажды на порог не пустили Велиора странника. Не только Велиора странника, но и пришедших с ним перестали привечать гордые смертные. Разгневались тогда боги и призвали велинов в их небесные чертоги. Одиннадцать навсегда покинули землю, а Велиор сказал, что полюбил людей и останется среди них, являясь каждому, кто будет нуждаться в помощи. Тогда обрубили боги лунный луч, по которому велины вернулись в небесные чертоги, и не может теперь Велиор странник покинуть этот мир. Но, говорят легенды, он ни разу не пожалел о своём выборе и до сих пор ходит по земле, помогая смертным. Когда велины ходили по земле они повстречали прекрасных альвийских дев. И от союза велинов и светлых альвов и пошёл род велл, прекрасных дев-врачевательниц. Ванарион говорил мне, что его мать была прямым потомком самого Велиора странника. Даже зная об этом, об исключительности моего друга, я поражался тому, как ему удаётся выучивать и запоминать столько материала: в большинстве магических школ четыре ступеней обучения по пять лет каждая, таким образом, основное магическое образование равняется двадцати годам, с семи по двадцать шесть лет. Но первую ступень, с семи по одиннадцать лет в школах проходит не каждый, потому что первые три года с семи по десять малышей обучают в основном тем же наукам, что и детей в обычных школах: письму, чтению, счёту, языкам, основам философии и культурологии, истории и так далее. Лишь два года с десяти до одиннадцати-двенадцати лет в так называемой младшей школе читаются лекции по основам теоретической и практической магии, начинают проводиться пробные практикумы под строгим наблюдением магистров. Многие, как и Ванарион с Ларкондиром, я и Радогар, мой сосед по комнате, были жителями островов, а отпускать детей в плавание по бурному осеннему морю, не каждые родители рискнут, а привозить их в школу лично у них либо не было возможности, либо они попросту боялись моря, как это не странно, но многие островитяне боятся дальних плаваний. Так или иначе, вводный теоретический двухгодичный курс многие проходили дома по книгам, купленным на материке. Если студент отлично учился, он автоматически переходил на высшую ступень, то есть оставался в школе ещё на двенадцать лет сложнейшей углублённой программы, и уже после этого, студент переходил в высшую Академию Мудрецов на десять лет. Все, кроме филидов, после основных двенадцати лет имевших право выбора, либо послешкольной трёхгодовой практике на трактах, либо изучения теории в Академии мудрецов. Послешкольная практика мага-целителя составляла пять лет, а Хранители Знаний навечно оставались запертыми в Башни Мудрости. Кафедра Хранителей не была столь многочисленна, как кафедра целителей, ведь для Хранителей Знаний, тех, кто заглянул в Книгу Познаний, уже не было обратного пути. И как это не прискорбно, хранителей боялись за то, что для Хранителя не существовало ни добра, ни зла, ибо для высшей мудрости не существует ни мрака, ни света.
  
  - Для бестелесных созданий, но не для облачённых в плоть, - авторитетно заметил я. Доррен невесело улыбнулся.
  
  - Такие понятия, как страх, боль и смерть для хранителя не существуют. Боль испытывает только тело, а оно тленно; смерть существует только для тела, а страх доступен лишь смертным. Вот почему хранителей легко переманить на другую сторону, ведь дрязги между светом и тьмой их не волнуют. И что самое ужасное, они почти правы, ведь зло и добро вышли из одного корня, из мирового хаоса, предначальный холод и обжигающее пламя обжигают одинаково. А если Хранитель начал служить одной из сил, то служит он преданно.
  
  - Ты же только что сказал...
  
  - Хранители не рабы, как полагают многие, они сами расставляют приоритеты, а расставив, служат им самозабвенно, хотя и скрыто, ведь их с детства приучают скрывать свои чувства. Они бесстрастны, но если Хранителей вывести из себя, и если они решат мстить, то страшнее их нет врага. вот почему для Хранителей и были введены такие строжайшие правила. Психологию Хранителей было очень тяжело понять, а их философия порой сводилась к тому, что наблюдение и созерцание - единственно верное решение в этом волнующемся и суетливом мире. По окончании обучения Хранители давали обет молчания, поэтому их и считают безмолвными рабами, бесприкословно исполняющими приказы хозяина, но настоящий Хранитель никогда не пойдёт против своей совести, ибо понимает, что лишь страдание духа есть самое жестокое наказание, ведь боль плоти можно перетерпеть, от неё можно закрыться, привыкнуть, не замечать, а от своей совести убежать невозможно ни при жизни, ни после смерти. На эту кафедру был более строгий отбор, чем на другие, сравнимый разве что с отбором в школу филидов, но если филидом мог стать почти каждый, то хранителем мог быть только маг-целитель, ведь хранительство предполагает бесстрастие, а боевая магия, как светлая, так и тёмная, предполагает страсть. поэтому переходили на кафедру хранителей только с кафедры целительства и только с восьмого курса, а многие только с десятого.
  
  - Не понимаю, - снова перебил я его, - значит, Хранители, и инфери - одно и тоже?
  
  - С той только разницей, что маг, решивший стать Хранителем добровольно уходит в заточение, отказывается от радостей и наслаждений плоти, но это не значит, что он бездушен, да, обязанность Хранителя Знаний хранить мудрость веков, ту высшую мудрость, для которой не существует ни зла, ни добра, ибо выбирает пассивное созерцание, верно говорят, что для высшей мудрости нет ни зла, ни добра, но и его делает это добровольно, добровольноотказывается от - живой, а Белый страж воскрешён из мёртвых, и ничто не напоминает ему о прежней жизни, потому что ни памяти, ни чувств у Бессмертного мертвеца не существует. Ты же знаешь легенды о воскрешающем котле? Именно от варрад я впервые и услышал легенду о подводном котле, варящем бури и воскресающем мёртвых. а в истории Прайдена прочёл и о земле Смерти Ануин и об Ароуне, создавшем Котёл Оживления. Помню, как я радовался, когда узнал, что этот проклятый чёрный котёл был уничтожен. Не знал я тогда, что ожидало всех нас через несколько лет. Но, слушай дальше. В школе были строгие правила, но строжайшими они были лишь в высшей школе филидов и на кафедрах магов-целителей и Хранителей: помимо соблюдения строгой дисциплины, им не разрешалось употреблять в пищу все продукты, связанные с убийством: мясо, рыбу, моллюсков, другие морепродукты, икру, яйца. Мне всегда было совестно глядеть на их столы, когда наши столы ломились от обилия морских, рыбных и мясных кушаний, школа находилась недалеко от моря, а нас всегда кормили, так сказать, по высшему разряду. На столах филидов, и студентов факультета созидательной магии еда хоть и отличалась разнообразием: там было и молоко, и сыр, и масло, фрукты, грибы, коренья, ягоды, орехи, мёд, ржаной хлеб, бобовые, пшеничный хлеб и шоколад выдавался только с пятого курса в дорогу студентам, отправляющимся в длительную практику, на них смотрели с завистью и обожанием, объясняющимся главным образом тем, что те же целители нередко отдавали свои порции горячего сладкого, в отличие от остальных, и твёрдого шоколада и пшеничные булки товарищам., Приёмы пищи были строго регламентированы, и полуголодные маги-созидатели и филиды покидали большой зал задолго до окончания отпущенного на трапезы времени. Особенно больно было смотреть на бледных, обучались они в полной темноте в помещениях без окон, филидов, потому что многие из них были слепыми, которые выходили изстоловой парами, тройками, держась на руки и плечи зрячих товарищей. Сталкивались мы с филидами и на общих практикумах по исцеляющей магиии и травоведению. Они всегда ходили с походными арфами на спинах, потому что за десять минут между парами невозможно былоло успеть сбегать за ней, а арфа им могла потребоваться в любую минуту. Помимо практикумов и колоквиумов, с пятого курса студентов отправлялина долговременную практику. С каждым годом времятакой практики увеличивалось, если на пятом-седьмом курсах оно составляло месяц-два, то с седьмого по девятый курс доходило от трёх месяцев до полугода, с десятого по двенадцатый до девяти месяцев, а последние три года студенты, особенно целители и филиды в школе вообще практически не появлялись. Подобные практики были обязательны для всех, освободить могли в крайних случаях: связи с тяжёлой болезнью, чаще всего это бывали невные потрясения, особенно у нас, боевых магов, тогда за дело брались филиды: они, подобно целителям и травникам разбирались в целебных травах, но, если целитель исцеляет руками, то филид - словом. Так вот, я расказывал, что меня поражала способность Ванариона выучивать и запоминать то, что он на себя нагрузил, с пятого курса он перешёл на кафедру Хранителей, но по-прежнему с успехом продолжал обучение по всем направлениям магии как по основной так и по углублённой программе, включающей в себя помимо двадцати пяти основных дисциплин более сотни дополнительных, при этом опережая своих сверстников примерно на два года. Лишь боевая магия ему давалась с трудом, и в конце концов он отказался от обучения по связанным с ней дисциплинам, их было три основных: теория и практика защитной или Оборонной магии, собственно Боевой или магии нападения и основ некромантии и двух прикладных дисциплин: управление Багровым Пламенем и создание и управления боевой энергией. Одним словом, и я, и без преувеличения вся школа восхищалась Ванарионом. Старшекурсники, обычно начиная с седьмого, но Ларкондир с пятого, а Ванарион с третьего курса, для того, чтобы успевать прослушивать все лекции пользовалисьВременной магией, так называемым "Замерзшим временем". Нет, его не останавливали полностью, а просто замедляли, растягивали. Ты, конечно, скажешь, я кстати, тоже был удивлён, а потом понял, почему старшекурсники не могли использовать мохавики времени или другиеподобные магические отрибуты для перемещения во времени. Ведь, переместившись в прошлое, нельзя изменять течение времени, а значит нельзя, чтобы тебя видели, пусть даже это будешь и ты сам в будущем, а Ванарион с Ларкондиром были лучшимиучениками школы, а Ванарион обучался по всем дисциплинам на всех кафедрах школы, так что скрыться от знакомых было никакой возможности.
  
  - Но ведь и растяжение времени опасно, если его использовать слишком долго,0 возразил я, - ведь тогда теряется чувство настоящего, размывается ощущение реальности. Это тоже самое, что и для мага-эллюзианиста его чудеса.
  
  - Ты думаешь, наши занятые студенты об этом не знали? Но варрад легче переносят магические воздействия, чем смертные. Да, многие из студентов людей несколько дней после экзаменов страдали пространственно-временой болезнью, как мы её окрестили, а потом всё проходило. Стандартная лекция, как ты знаешь, идёт полтора часа, Ванарион растягивал своё время так, что за полтора часа успевал прослушать две, а то и три лекции абсолютно на разных кафедрах и даже факультетах. Нередко вечером, зайдя к нему в комнату я заставал его обложенного толстенными фолиантами, из которых он чуть ли не одновременно выписывал необходимые свидения. Он молниеносно мог переключиться с древних рун на травологию, или с эллюзорной магии на основы некромантии, с учебника по магии перевоплощения на конспект по целительству, и так далее. Частенько Ванарион с Ларкондиром заходили к нам с Радогаром. Ларкондир как бы взял шество над слепцом, а Ванарион занимался со мной древними рунами, учил эллюзорной магии и магии воплощения, целительству и другим наукам, изучаемым на его кафедре. Но в целительстве я не преуспел. Мы, все четверо, были самыми близкими друзьями. Часто мы смеялись, глядя, как Радогар читал руками вдавленные в кожаные листы руны. Подобным образом, только выженные на глиняных табличках, нами делались объявления, которые мы потом прикрепляли к дверям, например, такие: "Внимание, в туалете на пятом этаже обнаружен сбежавший с практикума по некрамантии кровожадный зомби! Истребившего оного за наградой обращаться в Западную башню, восьмой ярус, комната номер сто девяносто пять!" обращались, и я, как предводитель шутников, в основном, моих однокурсников с факультета боевой магии, был нередко бит за подобные таблички, потому что, разумеется, никаких зомби ни в туалетных комнатах, не где бы то ни было ещё в зданиях школы не обнаруживалось. Вообще, я всегда был заводилой подобного рода шуток, и нередко наши шутки кончались не совсем безобидно. Но мне всё сходило с рук, потому что я был лучшим на своём факультете. Но я рассказывал о письменах, так вот Радогар, вместе с нами разработал скоропись, комбинацию углублений, сделыннх на кожаных листах специальным заострённым костяным писалом, обозначающих определённый символ или руну. Подобной скорописью пользовались слепые филиды, но нами был разработан свой особый набор знаков, который понимали только мы четверо. Забавно было наблюдать, как на общих калоквиумах, практиумах или лекциях мы перебрасывали друг другу, особо не таясь, подобные записочки на кожаных листах, содержание которых сводилось к сообщению меню на обед или ужин или жизненно важной информации о заболевшем преподавателе, если следующая пара тоже была совместной. Нас, разумется, ловили, но никто не мог прочитать наших зашифрованных сообщений. Казалось бы, ничего особенного, но для насчетверых, наша выдуманнаяписьменность была важна, ведь она, словно ещё одной нитью связывала нашу и без того крепкую дружбу. Нередко случалось, что кого-то из нас выгоняли из аудитории, запретив появляться на лекции до её окончания. Чащ всего это бывали я и Радогар. Аскетичное воспитание целителей и хранителей не позволяло Ларкондиру с Ванарионом подобных незаконных выходок, какими отличался факультет боевых магов, Радогар, будучи филидом, был исключением среди своих сокурсников, хотя, похоже, именно моё появление в его жизни, внесло смуту в честную и открытую душу будущего филида. Обычно он старался меня отговорить от бесчисленных шалостей, но это у него плохо получалось, а выгораживать товарища надо было, вот и выходил из класса вместе со мной. Часто к нам присоединялись и ни в чём неповинные Ларкондир с Ванарионом, потому что все знали, что наша четвёрка никогда не оставит другого в беде, а пропущенный материал нашим целителям не стоило никакого труда выучить самостоятельно.
  
  До сих пор перед глазами у меня стоят лица друзей, такие, какими они были тогда, в школе: огненно-рыжий Радогар с глубокими серыми всегда зажмуренными глазами. Всегда кроткий, он отличался удивительной добротой, сребровласый, длинноволосый Ларкондир, верный друг и, наконец, Ванарион, великий маг, первый среди студентов,. Ванарион часто плакал. Многие над ним смеялись, но лишь мы трое понимали, что его слёзы, не признак слабости, а знак его кристальной чистоты.
  
  Да, не знал Доррен тогда, что именно его, боевого мага, мне придётся утешать ещё ни раз, а ведь для боевого мага, как и для воина слёзы считались позором. Но истинный боевой маг и воин знает, что эти слова верны лишь для подростков, дабы приучить их
  
  Он не терпел лжи, предательства, одним из священных правил, которым он следовал неукоснительно, было основное правило целителя: закон искреннего прощения.
  
  Так мы и жили, пока не выпустился сначала Ларкондир, потом Ванарион, за ним Радогар и последним я. Никогда не забуду эти золотые годы нашей юности...
  
  Он замолчал и, по привычке склонив голову набок, глубоко задумался.
  
  - Однажды Ванарион прибыл на один из небольших островов. Тот остров был затоплен, и Ванарион спас мальчика-подростка. Он не был особо покалечен, все нанесённые увечья Ванарион быстро поправил, а вот психика... Подросток был испуган и к тому же на его глазах погибли родители. Ванарион исцелил его и взял с собой, потом мне рассказывали, что его, безжизненное тело с плачущим прижимающимся к нему мальчишкой подобрал возвращающийся из командировки один из профессоров школы, их прибило к борту его корабля. Ванарион был... мёртв.
  
  Голос Доррена дрогнул и прервался. Я подсказал:
  
  - После чего Ларкондир, Радогар и ты полгода выхаживали его, потому что у него отнялись ноги.
  
  Доррен кивнул:
  
  - Он то и дело впадал в забытье, бился в истерике и, хватая нас за руки, просил прощения за что-то, а когда приходил в себя ничего не помнил. Радогар говорил, что это симптомы провидца. Потом у него началась лихорадка. Ванариона бил такой озноб, что нам приходилось держать ему голову и следить, чтобы он не откусил себе язык. А подчас и согревать его своими телами, ноги его были безжизненны и холодны как лёд. Как сказал нам мастер Лангдот, если бы не Ларкондир с Радогаром, Ванарион умер бы от Воспаления лёгких.
  
  Но я не слушал. Несколько секунд назад я отчётливо видел разбитую дамбу,, видел остовы каменных строений, выступающие из воды. обломки, осколки, прочий мусор покачивался на усмирённых волнах. Море успокоилось, и теперь напоминало безмятежное озеро, раскинувшееся под хмурым осенним небом, над которым с пронзительными криками вьются чайки, низко, слишком низко, потому что помимо кирпичей и обломков на воде покачиваются и трупы, множество мёртвых тел, и над ними уже распространяется приторный запах тления, смешанный с резким запахом морской воды. Одинокий детский плачь изредка прорывается сквозь неумолчный гомон чаек да тихий плеск волн. Но вот высокая гибкая фигура в тёмно-зелёном плаще, расшитым серебром, легко перепрыгивая через поваленные деревья и нагромождённые груды битого кирпича, по пояс в воде, протягивая руки, несётся к черноволосому мальчику-подростку лет двенадцати, судорожно вцепившемуся в какое-то бревно. А рядом с бревном на воде покачивается женское тело, запутавшееся длинными волосами за сучья. Человек в плаще подхватывает мальчишку на руки, не без труда разжав сведённые судорогой пальцы. Мальчишка оборачивается, и на миг ярко-смарагдовые глаза встречаются с моим взглядом. его спаситель тоже оглядывается через плечо. Это юноша лет семнадцати. Но глаза. О, как мудры эти глаза, слишком мудры для его возраста и вообще, кажется, для любого человеческого возраста. слишком быстро он отворачивается, так что не успеваешь рассмотреть его внимательно, видишь только эту нечеловеческую мудрость в глазах и доброту, доброту, разлитую по всем чертам его лица, которое тоже не успеваешь рассмотреть. Несколько секунд он пристально смотрит на мёртвую женщину, потом быстро наклоняется и, одной рукой придерживая мальчика, второй подхватывает тело и бежит со своей ношей к виднеющимся вдали холмам. Бежать далеко, ох, как далеко, но я знаю, что он похоронит мать мальчика, а её сын будет жить, черноволосый отрок со смарагдовыми глазами, жить, но на счастье ли?
  
  А Доррен между тем продолжал:
  
  - Только раз я видел Ванариона рассвирепевшим! Это произошло на девятом курсе, когда приятели Мартина при нём принялись насмехаться над нами:
  
  "Нарядились в белые платья, словно женщины, а волосы вам есть не мешают? Эй, Ларкондир, ты, я вижу к радогару не равнодушен, всё таскаешься с ним, как с маленьким! А ты, Ванарион, сын Лебедя, неподходящая пара для Доррена. Ему бы приятеля побойчее подавай! А может быть, вы все вчетвером, ночами развле..." - он полетел на пол прежде, чем успел договорить и прежде, чем отзвучал глумливый хохот его четверых приятелей. однажды Ларкондир вызвал Ванариона на шуточный поединок, вернее, единоборство. Всем известно, что светловолосые варрад в десятки раз сильнее самого сильного мужчины из рода людей, а перворождённые варрад тех дней были гораздо сильнее ныне живущих. Ванарион, как представитель новой, неведомой магической науке, расы, так как в его жилах смешалась кровь многих могущественных рас, был сильнее самого сильного из варрад тех дней в несколько раз. Я наблюдал тогда за этим поединком, и видел, что Ванарион дерётся в неполную силу. Что же говорить о парне, которого он ударил в лицо кулаком со всей яростью, на какую был способен. Потом он несколько часов простоял на коленях, молясь богине правосудия, дабы она не покарала его за нечаянное убийство. Говорят, что тот парень всё же оправился, но мы его больше в школе не видели. Да и других мы тоже не видели. Их потом уличили в незаконной ворожбе и исключили без права восстановления. Тех четверых приятелей Ванарион лишь разбросал по всему коридору. Но и этого было достаточно, чтобы они надолго запомнили его кулаки.
  
  На нас троих, своих верных друзей, он наложил своё излюбленное заклинание, связал нас прочнейшими магическими путами, чтобы не смогли помешать ему отстаивать честь друга. После чего он целый месяц во время всех трапез стоял у стены в общей зале на виду у всех школы без обруча и перстня, в одеждах первокурсника, но так и не выдал тех пятерых. Мы по очереди приносили потом еду в его комнату и спрашивали, почему он так и не рассказал, за что избил парней, а он смеялся и отвечал: что им и так уже досталось, и он не хочет ещё и унижать их перед всей школой, ведь за словесное оскорбление им было обеспечено такое же позорное стояние у стены на виду у всех без знаков принадлежности к высшей школе магов. Мы говорили ему, что следовало бы рассказать кому-нибудь из преподавателей, ведь за драку его могут и исключить, а он всё смеялся и отшучивался. Тогда, помню, я разозлился на Радогара, почему он сам никогда не заступится за себя, а он ответил, что честь не в том, чтобы отомстить за себя, а в том, чтобы заступиться за других.
  
  Если бы я знал тогда, что это не простые слова, и как они вскоре будут продемонстрированы, я бы многое отдал, чтобы только не видеть этого.
  
  Шёл выпускной год Ванариона. Ларкондир в этот день был в школе, он, отказавшись, от дополнительных двенадцати лет обучения и последующего обучения в академии мудрецов, посещал школьную библиотеку и самостоятельно изучал толстенные фолианты, таково было обязательное условие для отказавшихся от дальнейшего обучения. Совмещать подобное самостоятельное обучение с послешкольной практикой маг должен был пять лет. Так вот, мы, все трое, Ванарион, Радогар и я, возвращались с практикума по перевоплощениям, когда Ванарион вдруг заявил, что хочет серьёзно поговорить с Мартином и отправился в его комнату, у Мартина тогда было свободное время, хоть мы и предупреждали, что он не успет на следующую лекцию за десять минут. Но, ведь если Ванарион что-то решил, его было невозможно переубедить. Точно также мы старались переубедить его не поступать на кафедру Хранителей Знаний на восьмом курсе.
  
  Я охнул. Маги-хранители или Хранители Знаний, маги, заглянувшие в Книгу Познаний, Книгу Девяти, носили синие мантии и серебристые камни в кольцах или на шее. Эти мудрецы, после дополнительных лет обучения и десяти лет обучения в академии мудрецов, навсегда уходили в добровольное затворничество в Башне Мудрости, вернее, не совсем добровольно, они были обречены на подобное служение высшей мудрости, ибо обратного пути для студентов с кафедры хранителей не было. Если список запретов для целителей, филидов и звездочётов был хоть и суров, и длинен, он не шёл ни в какое сравнение со списком запретов для хранителей. Жаль, что я не помню этих списков, не раз виденных мною в бесчисленных посещаемых школах магов, но даже если бы и помнил, сочувствия Хрнителям они бы не уменьшили. Считалось, что в строгой изоляции от внешнего мира, наедине с книгами, которые им положено хранить, души хранителей останутся чистыми, не затронутыми тлетворным влиянием внешнего мира. Я нисколько не сомневаюсь, что это так и есть, но несчастные подростки, выбравшие служение мудрости, а ведь среди будущих хранителй немало магов-людей, чья жизнь хоть и длиннее жизни обычных смертных, ведь жизнь мага удлиняется в соотвествие с его мастерством, они всё же люди, а значит, смертны и более подвержены недугам, в том числе и душевным, а значит, пожизненное одиночество просто убьёт их, тех, кто выбрал путь хранителя, не до конца понимая, на что себя обрекает. Вот что значило стать хранителем - маленькая комнатка, где едва умещается письменный стол кровать и таз для умывания за занавесью, и огромные залы, за железными дверями, с пола до потолка уставленные полками с книгами, и небольшое окошко, на самом верху Башни Мудрости, в первые десять лет приход наставника на несколько часов, а потом трижды день трапезы, вносимые молчаливыми слугами, да два раза в день визит полового, да, если дозволят, редкие посетители по пропускам, да редкие прогулки по внутренним дворикам академии - вот что такое жизнь хранителя. Редко, кто из них удостаивался права покидать пределы академии и свободно бродить, где вздумается. Подобное право предоставлялось лишь старшим наставникам, но те редко им пользовались, обычно, будучи уже седовласыми старцами, они предпочитали покой и уединение пыльных комнат с книгами, городскому шуму и суете, а может, просто привыкали за долгие годык жизни затворников.
  
  - Неужели Ванарион сознательно мог пойти на такой шаг! - воскликнул я.
  
  - Да. Он всегда отличался редким умом, а в девятнадцать лет, был, кажется, мудрее многих наставников, мудрее и хладнокровнее. Уж как мы не отговаривали его, и мы, его самые близкие друзья, и мастера, и даже сам ректор Бергторссон и даже некоторые из старших наставников академии. Он был известен многим. Он, лучший студент всех времён и народов, варрад, от рождения могущественный, не мог так похоронить свои дарования, свою жизнь. Но он был упорен. А вот Мартин, Мартин, поступивший через два года после меня на факультет боевых магов, всегда тянулся к нам, особенно к Ванариону, но я знал, что в душе он завидовал ему чёрной завистью. Мартин увлёкся чёрной магией. Я сдружился с ним, и кляну себя за то, что так и не заметил опасных симптомов, и вот, когда Ванарион отправился к нему, я почувствовал неясное беспокойствие и, крикнув, чтобы Радогар разыскал кого-нибудь из преподавателей, бросился в библиотеку за Ларкондиром, который, я знал, имел большое влияние на студентов, и, возможно, сможет остановить Мартина, если тот нападёт на Ванариона. Но Ларкондира в библиотеке не было. Тогда я помчался к теплицам, и там нашёл и Ларкондира, и мастера Лангдота, преподавателя травологии и старшего целителя школы. Вместе мы помчались к комнате Мартина, а по дороге встретили бегущих Радогара с мастером Вандраугом и самого ректора Бергторссона. Они, как и мы, услышали слабый телепатический сигнал, зов о помощи. Дверь была заперта. Распахнув её, вы увидели жуткую картину: Ванарион, абсолютно обнажённый, лежал на полу, всё тело его было избито, на шее кровавые порезы, а Мартин наклонился над ним, поднеся к его глазам раскалённую иглу для прошивки книг, собираясь выколоть ему глаза. Бергторссон обезоружил его боевым шароидом и обездвижил, а мы бросились к стонущему Ванариону, попытались поднять его на руки, но он закричал от боли и, мы, слевитировав тело, стали осматривать его многочисленные порезы. Он не переставая плакал. Мы не могли добиться от него ни слова. Вдруг Радогар вскрикнул, заглянув в его сознание. Осторожно и тщательно ощупав тело, он телепатически передал нам то, что узнал. Тогда Ларкондир, легко пересёк комнату и, подойдя вплотную к Мартину, громко сказал: "За подобное я сам когда-то вырвал ещё живые сердца у девятерых вооружённых воинов, но сначала я подвесил их вниз головой к деревьям и отрезал по кусочку до тех пор, пока они не стали молить меня о смерти!" "Ларкондир! - в один голос воскликнули мастера, возмущённые подобной речью. Да, странно было слышать от кроткого целителя подобные слова, но неожиданно к нему подошёл Радогар и, взяв Мартина за руку своими железными пальцами арфиста, стал выкручивать ему кисть до тех пор, пока она не сломалась. "Он прав! За такое мы, филиды, слагаем песнь-поношение, и вечным позором клеймим подобных тебе, спть тебе такую песнь! И пускай каждый, увидевший тебя, проклинает жизнь твою!" тогда Мартин, прошипев: "Ты за это ответишь!" размахнулся так быстро, что Ларкондир не успел предупредить, и со всей силы ударил Радограра по лицу. "За твои преступления и за то, что ты поднял руку на заведомо беззащитного, ты будешь отвечать перед высшим советом! - тихо сказал ректор школы. Мартина связали и увели, а на следующий день мы узнали, что он исключён без права восстановления, а потом до нас дошли слухи, что он подался в ученики к магу-отшельнику, некроманту, чьего имени боялись даже короли. Его звали Далленом. Потом говорили, будто он погиб, то ли Белый совет постарался, то ли сами ученики его поеришили, но главное, что с тех пор Мартин и носит его имя. Но обо всём этом мы узнали гораздо позже, а пока мы, поддерживая безвольное тело Ванариона в воздухе, пошли в нашу с Радогаром комнату, нам удалось убедить верховного целителя не класть Ванариона в лазарет, ведь Ларкондир и Радогар отлично справятся и сами, а общество друзей для него сейчас важнее лекарств. И тут, он, наконец, заговорил. Уткнувшись в плечо Ларкондиру, Ванарион прорыдал всего несколько слов: "Он надругался надо мной! Теперь я навеки опозорен и не смогу называться мужчиной!" "Ты слышал, что я сказал там, в комнате, - спокойно ответил Ларкондир, - когда эти изуверы с материка пришли на мой остров и расправились со всей моей семьёй, девятеро из них решили поразвлечься, и тут им на глаза попался я... мне было тогда всего одиннадцать. Повторить, что я потом сделал с ними?.. правда, потом, я трое суток не вылезал из погреба, стыдился показаться на глаза живым, и меня еле нашли, голодного, исхудавшего, замёрзшего и перевезли на соседний остров, а через год я поехал в школу. Каково мне было смотреть в глаза ректору, величайшему телепату всех времён и народов, когда в недавнем прошлом у меня такое постыдное пятно. Вот тогда-то наш целитель Лангдот и объяснил мне, что отвечать за поступки других, мы не в праве! И вот сейчас я уважаем представителями многих рас и народов, стал первым в выпуске, и горжусь своим именем, дабы знаю ему цену! Не ты виноват в том, что сейчас произошло, и я лично помогу тебе забыть это или, по крайней мере, насколько смогу, облегчить твою душевную боль! Запомни, друг, мудрость познаётся не только по книгам, она постигается через всю нашу жизнь, порой через страдания и боль, ибо не испытавший боли сам, не сможет вылечить её у других!"
  
  Мы принесли Ванариона в нашу комнату, и Ларкондир отправился за целебными травами, мазями и настоями. Наша с Радогаром комната находилась в одной из северных башен, а комната Ванариона и Ларкондира в западной, к тому же на разных уровнях, так что пройти по соединяющим галереям напрямик было невозможно. Мы знали, что Ларкондиру понадобится около часа, чтобы преодолеть все лестницы и переходы, а телепартация в большинсвте галерей и коридоров была запрещена, а ждать, пока ректор Бергссон снимет запрет было слишком долго. Но наша комната была ближе, ведь боевые маги жили в одном крыле и к тому же, мы думали, что и сами справимся, пока не вернётся Ларкондир. мы сдвинули наши кровати и, накрыв их сверху нашими матрасами, уложили Ванариона и стали осматривать его раны. Радогар, легко касаясь тонкими зрячими пальцами страшных порезов нашего друга, что-то бормотал нараспев. Я не прислушивался, потому что знал, как действуют целители. Не прислушивал до тех пор, пока... мягкое золотисто-розовое сияние не стало исходить от рук Радогара, и порезы на глазах стали заживать. Казалось, будто жизненная сила переливается через руки Радогара в нашего товарища, успокаивает, умоляет боль, успокаивает сознание. Да, магия филидов заключена в слове, в музыке, в гармонии с природой. Да, среди филидов были знающие травники и хнахари, разбирающиеся в лекарственных травах, но чтобы филид исцелял прикосновением?! Нет, разумеется, на факультете созидательной магии обучали этой области исцеляющей магии, исцелению при помощи рук, исцелению "жаром души", как прозвали этот вид исцеления сами целители. Разумеется, Ларкондир владел этим искусством, но оно отнимало слишком много МЭЕ - мысленных энергетических единиц, или духовной силы, той силы, что и называется магией, а пополнить её будет неоткуда, а на восстановление могут уйти недели. Но не этого боялся Ларкондир, отправляясь за лекарствами, а того, что истратив всю свою энергию, не сможет помочь другу по-настоящему, ведь требовалось не только залечить раны и порезы, требовалось гораздо больше, требовалось исцелить душу, сделать так, чтобы Ванарион забыл о той боли и унижении, причинённым ему. И вот теперь, я знал это, Радогар не только исцелял его тело, но и старался исцелить дух. Лицо будущего филида покрылось испариной, руки дрожали. Я не отрываясь наблюдал за ним. Меня поражало даже не то, что он умеет применять древний вид исцеляющей магии, а То, кто и когда ему этому обучил. Ни разу я не слышал, а с тех пор, как выучился понимать азбуку слепых, и не видел, чтобы он читал книги по каким другим видам исцеления, кроме песен, музыки и книг по травологии и лекарственным зельям. Он, простой крестьянский сын с аркнейских островов...
  
  Я усмехнулся:
  
  - Так вот почему ты назвался пиктом из Аркнеи!
  
  Доррен посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.
  
  - А разве ты мне не веришь?
  
  - Нет! - честно ответил я. - не похож ты на пикта, к тому же норн не является твоим родным языком, как для всех западных островитян. Ты же сам признался, что твой родной язык Тельяр. И к тому же тот остров, что я видел в твоём сознании не похож ни на один остров ни из Аркнейского архипелага, ни из Шотландского.
  
  - Острова все одинаковы! - не слишком уверенно пробормотал Доррен. Да, ты прав, я обманул тебя. Но прошу, не спрашивай меня, откуда я родом. Мне тяжело об этом вспоминать...
  
  Мы помолчали, потом Доррен продолжил:
  
  - Вернулся Ларкондир и застыл на пороге, тоже был поражён. А потом задал вопрос, который я уже неоднократно задавал Радогару: откуда он родом и кто его родители. Примерно то же, - Доррен улыбнулся, - что ты пытаешься выяснить у меня. Но Радогар сказал, что сейчас не время заводить разговоры о родословных, и мы продолжили свой невесёлый труд. И только тогда мы заметили, что длинные, до пояса, роскошные волосы Ванариона были отрезаны и едва прикрывали уши.
  
  - Мартин лишил его магической силы? - не подумав, воскликнул я и тут же смутился под взглядом Доррена, сообразив, какую глупость только что сморозил.
  
  - лишить магической, или, духовной, силы невозможно, и ты отлично это знаешь, ибо она заключена в самом носителе. Лишить мага его силы могут либо сами боги или маг необычайной силы, такие маги, как, например, в Белом совете или ковене тёмных магов. Длинные волосы - символ красоты, а следовательно, и принадлежности к свободным бондам и воинам, правда, остряки обычно заявляли, что воинам в походах просто некогда и нечем стричь себе волосы. у некоторых народов длина волос свободных граждан указывает на их положение в обществе, но даже самый последний нищий не имеет права стричь себе волосы короче определённой длины. Лишь рабов брили наголо. Иногда разбойники тоже брили себе головы, чтобы показать, что им общественный строй не указ. Вот, почему, кстати, все маги-созидатели, а особенно филиды и Хранители Знаний носили волосы до пояса, что свидетельствует об их исключительно высоком положении в обществе. Но, что я тебе всё это рассказываю, ведь, кажется, именно от вас, варрад, и пошёл этот закон, определение статуса крови по длине волос, точно также как и по цвету и пошиву обуви и одежды, окраски и масти коня и так далее. Легенды о том, будто от длины волос зависит сила человека, будь она духовной или физической, не более чем обычное суеверие. Я знаю, что некоторые народы придают этим легендам слишком большое значение, но ведь волосы, это внешность, а внешность и внутренняя сила, заключённая в носителе этой внешности, несоизмеримо разные вещи, точно также, как и характер не всегда бывает соотносим с устремлениями. Ни раз в дни своей школьной практики по трактам и по лесам, я встречался с человеком огромного роста, одетым во всё чёрное. Он был, скорее из рода последних великанов севера. Он весь зарос жёсткой щетиной и длинными волосами. Он был Повелителем Диких зверей со всех четырёх концов света, по большей части зловредных: ядовитых змей, скорпионов, гигантских пауков, термитов, тарантулов и так далее. Моей неприятной обязанностью, как боевого мага-практика, было беседовать с ним, спрашивая дорогу в отдалённые лесные урочища с упырями и вурдалаками, от которых мне нужно было избавлять человечество. Его грубости позавидовал бы любой тролль, не говоря уже о гоблинах, а насмешливо-презрительная манера обращения восхитила бы любого Проклятого. Но я-то, как телепат, отлично знал, что этот великан, влюблённый в своих гигантских чудищ, никогда не желал ни болезни, ни смерти ни одному живому существу, если оно не причиняло зло его "зверушкам", как он ласково называл своих монстров. Да, он недолюбливал людей, как и варрад, кстати, но никогда не желал им зла.
  
  Я отлично понимал, почему Доррен вдруг начал рассказывать о статусе крови и положении в обществе, о своих встречах с Лесничим, как называли Повелителя зверей легенды, только чтобы не вспоминать о днях лечения его друга, о тех часах унижения, которые ему, Доррену, пришлось увидеть в сознании Ванариона. И вдруг до меня дошло.
  
  - Доррен, ты же сказал, что Ванариона в школе все называли его подлинным именем. Значит, Ларкондир, познакомивший вас, должен был назвать его Ванарионом.- Доррен смущённо молчал. Так и не дождавшись ответа, я продолжил: -
  
  - Так почему же и ты, и Мартин называли его именем, которое, я так понимаю дали ему родителями, если он, как я понял, предпочитал, чтобы вы звали его подлинным именем?
  
  Доррен смешался и густо покраснел. Я же тихо сказал:
  
  - Не пытайся обмануть телепата.
  
  - Как ты догадался? - бессильно привалившись к стенке шатра, прошептал Доррен:
  
  - Это нетрудно. Глаза, голос, характерные жесты - всё выдаёт вас. Но я клянусь, что никто из живущих не узнает твоей тайны, если ты сам не захочешь раскрыть её.
  
  - Спасибо тебе, Вэрд! - облегчённо выдохнул Доррен.
  
  Я покачал головой. Я осуждал его за эти слова, но благоразумно промолчал. А он между тем продолжал:
  
  - Всю ночь мы, трое не отходили от него, а он метался по постели, рыдая и всё хватал нас за руки, прося простить за что-то, также, как и тогда, когда его принесли с Мартином на руках.
  
  После окончания школы Ванарион сразу же отправился в Башню Мудрости, в добровольное заточение, ибо Хранителю Знаний не полагалось выходить к людям, дабы уберечь его разум и сознание от враждебного влияния как и просто злых людей, так и нас, боевых магов, владеющих боевой магией, то есть магией войны, разрушительной магией, независимо от того, свету или мраку мы служили. я навещал Ванариона. Он сам выписал мне пропуск. И я дни и ночи проводил у него. Радогр тоже остался при академии, отказавшись от трёхлетней послешкольной практики и изучал книги филидов на одном из нижних ярусов высоченной башни мудрецов. Иногда к нам заходил Ларкондир, который уже давно прошёл послешкольную практику и теперь лишь изредка бывал в тех краях, где находилась академия. Ещё в школе Ванарион подарил мне кельтскую арфу, и вот теперь мы, все вместе пели, болтали, читали, рассказывали друг другу истории из своего детства. Это были прекрасные времена. Представляешь, что значит, когда в раскрытое окно влетает резкий северо-западный ветер, приносящий с собой запах моря, шумевшего далеко внизу у подножия берегового утёса, на котором возвышалась башня Мудрости. Его плеск долетал и сюда, а лунный свет серебрился на пенных гребнях. Ванарион обожал море. Мы все любили море, потому что оно напоминало нам о наших родных берегах. Порой ледяные брызги долетали до нас. Только чаек Ванарион не мог слушать спокойно. Их крики разрывали ему сердце. Его народ верил, что чайки и вообще, птицы, это души умерших. Пронзительные крики чаек, словно заблудившиеся души, жалующиеся на то, что им приходится вечно носиться над морем, не находя пути в небесные чертоги.
  
  - Да, ты прав. Мы тоже верим, что птицы, это души умерших, которые достигнув Небесных Чертогов, сбрасывают оперенье и снова становятся людьми, но они оставляют после себя в мире живых птиц, а сами смотрят на нас из Небесных Чертогов и мы, ночами видим их бесчисленные глаза, которые называем звёздами.
  
  Доррен улыбнулся.
  
  - С тех пор я как-то особенно стал относиться к птицам... а ветер всегда напоминал Ванариону о недоступной свободе. Он признавался нам, что часто ему хочется взмахнуть руками и парить на крыльях ветра над бушующем морем. А потом лететь и лететь куда глаза глядят!.. он безумно любил свои книги, но ему хотелось своими глазами увидеть далёкие страны, города, людей, которые в них описывались. Он тосковал по свободе. Я никогда не забуду, как он стоял у раскрытого окна, глядя в морскую даль, а я тихо играл, но он словно не слышал. Часами глядел он в море, не отрываясь, не моргая, а когда я окликал его, то отвечал мне каким-то чужим хриплым голосом, словно разбуженный. Когда он поворачивался ко мне, в широко раскрытых глазах я видел отблески иных миров.
  
  
  
  - Прошло два года, когда Мартин со своими людьми напал на Академию Мудрецов, они перебили стражу и Мартин прошёл по всем помещениям, взглядом поджигая всё на своём пути. Тогда из своего добровольного заточения в Башни Мудрости вышли хранители. Нескольких им удалось связать магическими путами, которые, в отличие от пут боевых видимы, но их также невозможно ни разорвать, ни уничтожить магией, но главное, тонкие, шелковистые верёвки, созданные при помощи созидательной магии, не причиняют боли, созданные лишь для того, чтобы нейтрализовать враждебную магию или просто обездвижить противника, а невидимые боевые путы причиняют страшную боль, потому что созданы,, чтобы усмирять.
  
  "Видимо, в плену у чёрных магов ты тоже успел побывать" - подумал я, а Доррен мрачно кивнул и продолжил:
  
  - но магия созидания бессильна против чёрной магии разрушения, ибо законами магии Созидания или магии Исцеления запрещено убивать. От Мартина даже простые не заговорённые стрелы отскакивали. Ни одно оружие не в силах было причинить ему вред. Сила его была безгранична. И вот из хранителей в живых остался только Ванарион. Он отступал до самого верха башни, за дверью на самом верху которой находилось главное хранилище. Я был рядом с ним, но чем я мог помочь?! На Ванариона было страшно смотреть, ведь больше знаний и мудрости он ценил жизнь. "Жизнь, - всегда говорил он, - бесценный дар, посланный нам богами, и лишь вещие норны и Великий Один в праве решать, когда отнять его!"
  
  Но войны меняют сознание живых. Как любил повторять Лаурендиль "верный лук куда надёжнее сотни заклинаний!" - и это говорил лесной эльф, представитель самого миролюбивого народа среди беззлобных эльфов, вот до чего доводит война!
  
  Доррен невесело улыбнулся:
  
  - Да, война - самое страшное проклятие для боевого мага.
  
  Доррен помолчал, прислушиваясь к рёву пламени и продолжил своё повествование:
  
  "Я видел вещи более ужасные, но до сих пор не могу привыкнуть к рёву беснующегося пламени. Я не знаю, как выдержали гранитные стены, но академия устояла. Камень выдержал, а вот люди... мы стояли на верхней ступени лестнице, прижимаясь спинами к массивной железной двери, стояли плечом к плечу среди беснующегося пламени, а Мартин медленно поднимался к нам, улыбаясь, с обнажённым окровавленным мечом из гномьего чёрного аспида, пропитанного ядом. От этого меча нет спасения, и даже богам не под силу остановить смертоносный клинок, почуявший близкую кровь. Мы стояли, зная, что нас ждёт. И вдруг распахнулась дверь одного из нижних ярусов и оттуда выбежал Радогар с арфой в руках. О, несчастный Радогар, он и перед лицом смерти пытался остановить зло не мечом, а словом мудреца. Он не переставал играть даже тогда, когда Мартин пригвоздил его к стене окровавленным мечом, подняв над полом на уровень наших глаз. Затем, достав нож, стал медленно... нет, я не могу. Он мучил Радогара и смеялся, глядя на нас. С трудом разлепив губы, Радогар проговорил: "Друзья, помните о том, что нет ничего дороже прощения. Я прощаю тебя, Мартин, за себя прощаю!.. Прошу вас, друзья, отвернитесь, чтобы не видеть этого... спасибо вам за те годы, что вы провели вместе со мной, не забывайте меня и простите за это, прощайте!.." и с этими словами он закрыл глаза и больше не шевелился, лишь руки продолжали судорожно стискивать арфу да избитые в кровь пальцы еле слышно перебирали струны. Никогда не забыть мне этого тихого предсмертного плача его арфы, пока я жив, он будет преследовать меня во сне...
  
  Ванарион закричал:
  
  - Возьми мою жизнь, но прекрати это! Ты пришёл убивать! Я готов, делай со мной, что угодно, но позволь мне помочь Радогару, помочь тем, кого ещё можно спасти. Книги, в них сокрыты великие знания. Забирай их, только останови пламя!
  
  Хранитель Знаний, для которого хранение и накопление мудрости предков было не только обязанностью, но и делом всей жизни, сам отдавал в руки зла знания, накопленные тысячелетиями ради спасения тех, кого ещё можно было спасти. Однако Мартин расхохотался ему в лицо и воскликнул:
  
  - Премудрый глупец! Я и так начитался этих бесполезных книг, я знаю, как ты недавно рассуждал о Высшей мудрости, не знающей ни зла, ни добра, мудрости, что призвана хранить, так отправляйся со мной, посмотрим, как белое станет чёрным. вас, хранителей, вроде бы называют Белыми стражами, так я хочу посмотреть, как Белый страж будет охранять моих пленников и исполнять мои приказы, ведь для тебя всё равно нет ни добра, ни зла, ни света, ни мрака!
  
  Тогда Ванарион выронил меч и, закрыв руками побледневшее лицо, зарыдал. Я никогда не забуду того отчаяния, той мольбы, которые светились в его глазах, слышались в рыданиях. И я знал также, что он не поднимет меч, даже для собственной защиты, а его созидающая магия бессильна против чёрной мощи Мартина.
  
  Тогда я в отчаянии бросился на Мартина, сбил того с ног и вцепился ему в горло, но тот легко сбросил меня. Я чудом удержался на крутой лестнице и, вскочив, заслонил собой беспомощного друга.
  
  - Не стой на моём пути! Тебе со мной не справиться. Все пятнадцать лет мы соперничали друг с другом. теперь я победил! Уйди с дороги!
  
  Я не шелохнулся, лишь медленно поднял руку и ударил волной чистой силы, которая попросту отлетела от Мартина и обрушилась на меня с ужасающей силой, замерцав миллионами красок и оттенков.
  
  - Сила действия равна силе противодействия, разве ты этого не знаешь, боевой маг? - спросил Мартин спокойным ровным голосом, перестав хохотать и глядя на меня своими смарагдовыми глазами, казавшимися чёрными. если бы я захотел, то мог бы поглотить твоё заклятие, истощить твои силы, дождаться, пока ты обессилишь и, захлебнувшись в собственном отчаянии, станешь молить меня... нет, нио быстрой смерти, а о боли, чтобы чувствовать хоть что-нибудь, кроме пустоты и мрака, но это слишком, слишком долго, ведь ты слишком силён, недаром ты был лучшим на нашем факультете боевых магов. Да к тому же я больше люблю вид крови и крики, ведь они так будоражат нервы, эй, Ванарион, ты же знаешь это, не правда ли?
  
  Ванарион вздрогнул, поднял голову, и, убрав от лица руки, и теперь смотрел в глаза своего бывшего приятеля пристальным немигающим взглядом, тем взглядом, каким обычно смотрел в морскую даль, но теперь этот взгляд не был замутнён белёсой пеленой прошедшего, теперь он был прозрачен, твёрд и холоден, как клинок. И когда острие меча коснулось его груди, он громко и чётко произнёс:
  
  - Феникс возрождается из пепла юным и чистым, так и души наши возродятся к новой жизни, непобеждённые, но обновлённые и через что бы мне ни пришлось пройти, я буду помнить свет солнца, что озарит когда-нибудь и твою душу!"!
  
  Уже падая, он прошептал: "Прости меня, Доррен! Я хотел помочь тебе, но навлёк на тебя беду... прошу тебя, запомни меня таким, каким ты меня знал!.." - помню, я успел подумать, что он говорит почти то же, что и Радогар.
  
  
  
  Мартин схватил его тело и бросился вниз по ступеням, но я заметил, что как не пытался Мартин стянуть с пальца Ванариона его перстень, он не мог этого сделать. Последнее, что я помню, это грубые руки воинов, схвативших меня. Очнулся я в сырой темнице. Меня не пытали. просто не сняли боевых пут. И эта пытка болью продолжалась пятьдесят лет. Мартина за это время я не видел, но зато ко мне приставили странного стража. Он никогда не приносил с собой света, но Я был магом, а значит, прекрасно видел в темноте.
  
  Я видел его мертвенно-бледное лицо, белёсые неподвижные глаза, но без света я не мог разглядеть его как следует. Я не знал природы этого воина, но догадался, что это не зомби, а оживший мертвец. Он не кормил меня и, естественно, не собирался убирать мою камеру. Но я уже так отупел от боли, что окружающее меня мало заботило. Когда приходил мертворождённый, боевые путы чуть ослабевали, чтобы я мог чувствовать удары кожаной ремённой плети и тяжёлых кованых сапог по обнажённой спине и лицу. Избивая меня, воин не издавал ни звука, и это холодное призрачное молчание было страшнее полного злобы и ненависти взгляда неподвижных белёсых глаз. И вот как-то мой мучитель выволок меня за волосы в ярко освещённый коридор и потащил куда-то. Вот тогда я и увидел Мартина. Во внутреннем дворе собиралось его проклятое воинство - люди в аспидно чёрной броне и на чёрных в стальной сбруе боевых конях, а Мартин стоял перед ними, подняв руку, как полководец, без брони, в одном чёрно-алом плаще, ведь ему не страшны ни стрелы, ни мечи, ни копья - настолько велика была его сила. Мой мучитель выпустил меня и подошёл к Мартину, и тут же из распахнутых ворот, выходивших во двор, хлынула волна безмолвных, бледных воинов со стальными мечами на диких разъярённых жеребцах. Так я впервые увидел страшное воинство мертворождённых. А мой мучитель был их предводителем. Когда он повернулся, я узнал его... лучше бы Мартин убил меня тогда, натесной площадке перед стальной дверью магического хранилища... лучше бы он убил нас обоих!.. Мартин подхватил меня и, перебросил через луку своего седла. Ванарион тоже вскочил в седло каурого жеребца и тронул поводья. И с тех пор начались мои "прогулки" - Доррен невесело ухмыльнулся, - связанный, я висел вниз головой словно падаль, на седле перед Мартина. И вместе с чёрными воинами людьми с нами ехало и безмолвное страшное воинство мертворождённых. Мы ездили по дорогам и эта страшная армия сжигала всё на своём пути. Едва завидев аспидно чёрные мечи Проклятых, как уже тогда называли людей Мартина, люди разбегались с криками, но недалеко они убегали. Тяжёлые копья и чёрные стрелы настигали их раньше, чем они успевали сообразить. Ни крепостные стены, ни крутые земляные валы, ни полные рвы не были преградой для бессмертных воинов, рождённых самой смертью. Они дробили стены окованными железом таранами, наводили временные прочные мосты, пробивали бреши в валах. И повсюду они обливали кипящей смолой стены и крыши домов, а за выживших после пожарища брались люди Мартина: глумились над ранеными, добивали детей и стариков, надругались над женщинами. И всякий раз, когда мы подъезжали к очередному селению или городу, Мартин вздёргивал мою голову так, чтобы я видел все эти ужасы, и я не мог зажмуриться, иначе железные крючья пробили мне глаза. и повсюду, повсюду он заклятиями оживлял только что убитых молодых мужчин, и новые воины вставали в ряды бессмертной армии того, кто ещё недавно готов был отдать жизнь ради других. Ванарион, ни разу на его мертвенно бледном лице не промелькнуло и подобия жалости, ни разу не дрогнуло в груди недвижное сердце. Но я не мог ненавидеть его. Я верил, надеялся, что когда-нибудь он вспомнит, что был живым, вспомнит и сможет бороться. И вот однажды мы выехали только втроём, оставив в своей зловещей крепости всех воинов. Выехали и повернули на запад, к морю. Помню, как долго мы ехали, пока, наконец, не спешились у невзрачного домика в тени садов. Вернее, спешились Мартин и Ванарион, а меня стащили с седла за волосы и вздёрнули на ноги. В доме никого не оказалось. "Ничего, подождём!" - сказал Мартин, и мы ждали... ждали долго, и лишь к вечеру заслышав шаги, Мартин выволок меня на крыльцо. Перед нами стоял Ларкондир. Его длинные до пояса серебристые волосы трепал ветер, а зелёно-голубой плащ на белоснежных одеждах был точно таким же, как и в школе. Он стоял и молча смотрел на Мартина, который, злобно ухмыляясь, спросил: "не догадываешься, чем ты обязан нашему визиту?" Ларкондир спокойно ответил: "О тебе рассказывают многое, и вряд ли ты пришёл поздравить меня с получением мною первой магистерской степени?" "ты прав! - ухмыльнулся Мартин, - я привёл к тебе нашего друга, эй, Ванарион, выходи!" впервые в жизни он назвал Ванариона подлинным именем. Ванарион вышел и встал рядом с Мартином. Ларкондир оставался спокойным, лишь сильнопобледнел, но ничего не сказал, а Мартин приказал на чёрном наречии: "Убей его!" Ванарион шагнул вперёд. Вот тогда Ларкондир рухнул перед ним на колени, и, протягивая к нему руки, воскликнул: "вспомни, Ванарион, кто ты, вспомни, что у тебя есть душа, есть сердце, вспомни, что ты был живым!" эту мольбу про себя повторял и я. В глазах Ванариона на миг мелькнуло воспоминание, но вот они снова затуманились. И он наотмашь ударил Ларкондира по лицу одной из своих чёрных кожаных плетей, висевших на поясе. Ларкондир опрокинулся на спину, а Ванарион наступил ему на горло. Но, когда Мартин, схватив ещё неостывшее тело Ларкондира, вздёрнул его за волосы и, оттянув голову, собирался обрезать роскошные серебристые кудри, Ванарион вдруг размахнулся и ударил Мартина в лицо той же плетью. В тот же миг он рухнул наземь, забившись в судорогах, скованный магией, и закричал так, как не кричал ещё никто из живых. Этот вопль, крик самой смерти, был невыносим. Бесчувственное тело Ванариона корчилось на земле, одолеваемое такой болью, которой не вынести живому. Я бросился к нему, но Мартин отшвырнул меня ударом ноги в лицо. Я упал, ударившись головой о камни. Очнулся я глубокой ночью оттого, что холодный дождь орошал моё лицо. Открыв глаза, я увидел, что при свете свечи надо мной склонился Ванарион, а я лежу на соломенной подстилке в своей камере, укутанный его кожаной курткой. Ванарион стоял на коленях и плакал, стирая с моего лба кровь рукавом своей рубахи. Впервые он был без своей кожаной куртки, и я был поражён, увидев на его посеревшей от времени рубахи ту самую брошь, брошь филидов, которую многие столетия считали потерянной. Вот что позволило ему не утратить остатки памяти, вот что дало ему силу сражаться. Но это ведь брошь его матери. Она дала её Ванариону, в день, когда он отплывал в Прайденскую школу. Мы все видели эту брошь, но никто не разу не задумался над тем, что она нам всем напоминала. Да, ведь мать Ванариона была веллой, прямым потомком великого Велиора, неужели брошь передавалась из поколения в покление, и теперь её владелец - Ванарион. Но ведь магия броши не могла полностью подчиниться представителю иной расы, кроме людской. Значит, для Ванариона она была всего лишь украшением, памятью о матери. Он никогда не надевал эту брошь во время занятий, чтобы её магия не преувеличивала его собственных знаний. Разумеется, Ванарион знал, что магия броши филидов не дарует мудрость, она лишь раскрывает потаённые глубины сознания, облегчая восприятие. Но, если при жизни эта брошь была для него лишь украшением, то теперь, после смерти, она помогла ему сохранить частицу себя, не разрушиться полностью, дала силы бороться, и он боролся. Сейчас он плакал, и его слёзы, ледяные горькие, и вместе с тем какие-то пресные, безвкусные, как сама смерть, слёзы мертвеца. Если бы только удалось вырвать его из лап Мартина, мы бы что-нибудь придумали, отправились вместе к верховному магу и нашему ректору Бергторссону. Он обязательно бы смог оживить, по-настоящему воскресить к жизни того, кто был мне дороже всех на свете... Теперь, приходя ко мне, он приносил с собой немного еды, чёрствый хлеб с заплесневелым сыром и кружку тёплой воды, всё, что удавалось знаками выпросить у охранников-людей, стерёгших другие темницы. И теперь он присаживался ко мне и клал мою голову себе на колени, так всегда делали филиды, когда кто-то из нас болел. Поначалу он всё пытался меня обнять, видимо, помнил, как мы когда-то согревали его своими телами, не понимая, что его тело источало теперь мертвенный предначальный холод. Я всеми силами старался не выдать своих чувств, но, видимо, не преуспел в этом, потому что он скоро совсем перестал прикасаться ко мне, чтобы хоть чем-то облегчить мою участь, ведь он не мог не приходить ко мне, и если прикажут, он был обязан. Сил бороться уже не осталось. Но он как мог сопротивлялся властному зову. Нередко он вскакивал и бросался вон из камеры, забыв запереть дверь. Тогда я мог бы попытаться сбежать, но у меня не было сил, потому что даже теперь, когда Мартин посылал его ко мне, боевые путы невидимыми тисками боли сжимали моё тело, наверное, Мартин догадывался, что Ванарион борется. Никогда не забыть мне его лица, когда мой бывший мучитель бросался вон из камеры. Оно преображалось, всегда холодное бесстрастное, жестокое, оно вдруг искажалось смертельной мукой, белёсые глаза наливались кровью, и часто, едва захлопывалась дверь, я слышал жуткий раздирающий сердце вопль. Однажды Ванарион не успел выбежать, боль настигла его внезапно. Каждую ночь потом я просыпался от собственного крика, снова и снова видя как он корчится на холодном каменном полу, и крик... нет, это невозможно передать!.. когда приходил ко мне, Ванарион всегда отворачивался, чтобы не глядеть на мои незаживающие раны, оставляемые невидимыми путами. Он не мог закрыть глаза, и видя, как он отворачивается и прячет лицо, чтобы только не глядеть на меня, я испытывал к нему такую жгучую благодарность, какую только может испытывать человек к тому, кто столько лет был его палачом, а теперь стал другом.
  
  Однажды, придя ко мне поздней ночью, он всегда приходил по ночам, и, с трудом шевеля онемевшими губами, произнёс: "Доррен, прости меня... если Мартин прикажет... я буду вынужден..." я был поражён. Голос его звучал глухо, безжизненно. Но он говорил, говорил, как живой. И мне вспомнились слова пророчества:
  
  "Когда мертвец заплачет,
  
  Разверзнутся уста
  
  У мёртвых - Это значит
  
  Отступит темнота".
  
  В тот же миг он рухнул на сырой каменный пол. От крика заложило уши. Уже второй раз я слыхал этот вопль, эту мольбу безмолвного раба, выплеснувшуюся, наконец, наружу. Второй раз слышал, и мне казалось, что само небо рушится на меня, такой болью отдавался во мне этот крик. Когда, наконец, он прекратился, и я открыл глаза, Ванарион пошатываясь поднялся на ноги и неожиданно ударил меня ногой в лицо, и я понял, что наказание Мартина истощило последние силы, и теперь он снова безмолвный раб, и я знал, что теперь он будет истезать меня с удесятерённой жестокостью, ведь он так долго сопротивлялся...
  
  Больше меня не брал Мартин с собой на свои выезды, мне предоставили наблюдать сквозь решётчатое оконце в крепостной стене за сборами жуткого воинства. Вот тогда-то я и увидел Ларкондира, вернее, того, кем он стал. На его бледном неподвижномлице застыл отвратительный оскал самой смерти, а в глазах светилась ненависть и равнодушное презрение. Безграничная любовь к живущим при жизни извратилась и преобразилась в лютую ненависть к ним после смерти. Я отворачивался, а люди-стражи били меня рукоятками своих алебард, заставляя смотреть, как вытекает из ворот эта смертоносная стальная река. С дымными чадящими факелами в одной руке и обнажёнными отравленными клинками в другой, одетые в броню кони и люди, несущие смерть и мучения ничего не подозревающим крестьянам и ремесленникам, сотням и сотням безвинных жизней. Шла война ковена с белым советом, но что могла сделать хоть целая армия светлых магов против самой смерти, вышедшей убивать?!... разве могли они воскресить десятки, сотни тысяч тех, кто теперь стоит в этом строю, строю тьмы и разорения?!...
  
  - Доррен, - восхищённо прошептал я, - ты говоришь об ужасах своего плена как поэт...
  
  - Я сам удивляюсь, - невесело усмехнулся Доррен, - наверное, сознание филида и спасло меня от сумасшедствия и попытки лишить себя жизни. Да, я хотел умереть, но я также знал, что рядом со мной есть мои близкие друзья, искалеченные беспомощные перед напором зла, те, кому ещё можно помочь, как, я не знал, но можно. Люди, служившие Мартину и ковену уже были потеряны навсегда, потому что они сознательно выбрали дорогу, по которой шли, а эти несчастные ожившие мертвецы? Да, они действовали по собственной воле убивая и муча людей, но воля эта была сломлена и извращена. Я много раз пытался телепатией разрушить ту стену, что воздвиг между нами Мартин, но я не мог считывать сознание Ванариона. Нет, это не было блокировкой сознания, какую обычно ставят маги-телепаты. Словно силишься что-то вспомнить и не можешь.
  
  Доррен очень точно описал подобное состояние. Именно это я впервые ощутил, когда попытался прочесть сознание мертворождённых.
  
  - Не знаю, как я мог выносить все те мучения, которым подвергал меня Ванарион. Железные крючья, раздирающие тело, раскалённые клещи и какие-то жуткие железные приспособления для пыток, с помощью которых он теперь мучил меня. Да, плетей и сапог ему теперь было мало. И вот, однажды, мой мучитель выволок меня за волосы в коридор и поволок по бесчисленным лестницам в Чёрную залу, главную залу, где обычно заседал ковен, за пятьдесят лет своего плена я многое у знал о месте, где меня держали, это были темницы самой великой из существующих чёрных крепостей, темницы самого Железного Замка, неприступной твердыни зла, цитадели мрака. И вот он приволок меня в это подобие тронной залы, где нас и встретил Мартин. Он обратился ко мне с глумливой речью. Не помню, о чём он говорил, но только Ванарион вдруг произнёс хриплым глухим голосом: "Я больше не подчиняюсь тебе!" - и, встав за моей спиной, ударил себя кулаком в грудь и поднял вверх правую руку, на указательном пальце которой сверкал серебром массивный перстень с шестиугольным чёрным камнем, тот самый золотой перстень с изумрудом, который Мартину так и не удалось снять, и который превратился в символ зла и ненависти, но всё же остался на пальце своего истинного владельца, ибо кольца силы, как ты знаешь, не обладают магической силой, но лишь символизируют её, неся в себе сущность своего владельца. Ванарион отныне служил тьме, вот перстень и преобразился, но не соскользнул с пальца, ибо Ванарион не утратил живой души, живого пламенного духа, который и способен воплощать энергию из небытия. Тогда Мартин побледнел, нет, непросто побледнел, побелел как полотно. И в следующий миг меня опалило жаром, жаром багрового всепоглощающего пламени, того самого, что сожгло до основания академию мудрецов и погубило столько людей. Сквозь затухающее сознание я слышал крик Ванариона, а потом всё поглотила тьма.
  
  Когда я очнулся, то почувствовал, что моя голова покоится на чьих-то коленях, и кто-то подносит к моим губам кружку, наполненную чистой ключевой водой. Откуда тут вода? Открыв глаза, я увидел, что Ванарион сидит под раскидистым дубом, а рядом с ним лежит его куртка, полная сочной ежевики. Он не пытался заговорить со мной, возможно, не осталось сил после бегства. Но я вдруг понял, что с лёгкостью могу читать его мысли, и понял, что часть магических сил вернулась к нему. Он победил, но сможет ли он теперь жить дальше? Согласятся ли светлые маги по-настоящему оживить его тело, ведь его руками замучено и убито столько ни в чём неповинных людей. Из мыслей Ванариона я понял, что он применил свои излюбленные чары, блокирующие путы, нейтрализующие любую враждебную магию, и так ему удалось бежать. Вместе со мной он трое суток пробирался потаёнными тропами в лесной глуши. Я всё это время был без сознания. Мартин наверное, давно разыскивает его и скоро найдёт и тогда...
  
  Ванарион сделал движение, словно отталкивает меня от себя, потом ткнув пальцем себе в грудь, изобразил связанного человека и как падают путы, потом изобразил силящегося разорвать оковы пленника, затем бессильно уронил руки на колени, а потом изобразил, словно поднимает меч и снова повторил отталкивающий жест несколько раз. Я кивнул. Я понял, что он пытается сказать мне, чтобы я уходил, уходил, пока не поздно, ведь когда спадут его магические путы, Мартин отыщет его, где бы он не находился, и тогда ему придётся либо убить меня, либо замучить до смерти, придётся подчиниться любому его приказу, потому что сил бороться больше не осталось. Не могу передать словами, как я был благодарен ему. Ведь ему пришлось отдать последние силы на моё спасение, и теперь его ожидало беспросветное рабство без чувств, без страха, без надежд, без тоски, без жалости, рабство в вечном безмолвии, рабство без конца, до конца времён, ведь бывший мертвец не может снова умереть, как бы не хотел.
  
  - Уйди со мной сейчас, уйдём вместе, всё будет хорошо, Ванарион.
  
  Он посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом, ведь по-другому он смотреть не мог и покачал головой, а потом вдруг затрясся всем телом, вскочил и бросился прочь от меня. Его длинные волосы запутались в кустах куманики. Он отхватил их ножом и скрылся среди деревьев. Я знал, что его настигла расплата...
  
  - Он отрезал себе волосы! - ужаснулся я, - лишил себя последней надежды на спасение. Ведь в волосах заключается часть силы...
  
  Но Доррен перебил меня:
  
  -
  
  Рядом со оставленной курткой я нашёл и бутыль с целебным отваром из трав и пустой пузырёк из-под целебной травяной мази, которой, оказывается, Ванарион смазывал мои раны все эти три бесконечно долгих дня. Ягоды и отвар подняли мои силы, и я смог доползти до лесной просеки, где вскоре на меня и наткнулись охотники, которые принесли меня, полуживого в селение. Их жёны два года выхаживали меня, а потом я ушёл, поблагодарил за исцеление и приют и ушёл, я хотел вернутсья к своим, к светлым магам белого совета, туда, откуда меня так грубо вырвала безжалостная судьба. Но когда я вернулся в школу, выяснилось, что и меня, и Ванариона навсегда вычеркнули из списков выпускников, Ларкондир считался пропавшим без вести, а Радогару посмертно было присвоено звание героя. Да он и был героем, выйти с арфой против Проклятого, стараясь образумить того, кто когда-то считался твоим другом - на это не каждый способен. Директор, ныне верховный маг Белого Совета, и слышать ничего не желает о нашей невиновности. Считалось, что я как бывший пленник чёрного мага не могу остаться верным свету, а дети котла за 50 лет успели убить и замучить больше людей, чем сотня чёрных магов за последние четыре столетия. И как я не кричал, не плакал, не доказывал, не умолял - всё было напрасно. я был исключён из Белого Совета, хотя по-прежнему оставался белым магом, и сила моя оставалась при мне. Вот тогда-то я и решил мстить. Недавно началась война магов, и однажды я предстал перед верховным чёрным магом, не помню его имя, я рассказал ему всё, что знал, а знал я немало, ведь когда-то я был одним из первых Светлых магов. Но яд предательства уже заполнил мою душу. Я внимал речам чёрного мага, и не заметил, как рассказал гораздо больше, чем следовало, но, главное, я предал... Ванариона...
  
  Я обернулся. В дверях застыл бледноликий воин, предводитель мертворождённых, самый жестокий и беспощадный среди них, единственный, кто мог читать мысли, что делало его непобедимым. Он стоял и смотрел на меня полным презрения взглядом. Я рухнул на колени и подполз к нему, но он отбросил меня ударом кованого сапога и пройдя мимо, опустился на одно колено.
  
  "Повелевай, владыка! - услышал я мысли, обращённые к верховному магу, - Мои воины уничтожили всех до единого, их было более пяти тысяч человек!"
  
  О нет, в его сознании я увидел, как бледноликие воины, пешие и конные, вошли в большое селение, и убивают всех, кто встаёт на их пути, а другие поливают всё вокруг маслом и поджигают. Обычный огонь мертворождённым не страшен, и они проходят сквозь него, как сквозь туман. Вопли, стоны, хрипы, ржание и рёв испуганно задыхающейся скотины, и повсюду кровь, много крови!.. разве имел права он меня презирать? Да, мог, он, при жизни не терпевший предательства, после смерти он верой и правдой служил злу. не по его воле началось это страшное служение, а когда он попытался бороться, его заставили, невыразимыми муками, который не мог вынести даже мёртвый, его заставили служить, и он подчинился. Мы оба виноваты друг перед другом да так виноваты, что за эту вину нам придётся расплачиваться всю жизнь, долгую жизнь мага и бесконечную жизнь мертворождённого, расплачиваться болью и своею совестью.
  
  - Приведи его! - приказал верховный маг ковена.
  
  Мертворождённый, я не мог называть его по имени, вышел, и скоро вернулся, таща за собой смуглолицего до черноты, воина, обнажённого по пояс. Вся спина была исполосована ударами ремённой плети, а на груди... пламенело клеймо проклятого. На правой ладони было такое же. Мартин мутным взглядом, в котором отражалась мука, остановился на мне.
  
  - Пришёл всё-таки! - хрипло с трудом проговорил почти прошептал он, - Я знал, что ты придёшь. Его я сломал, но и меня сломали, но я ещё поднимусь.
  
  - Ты наказан за своё своеволие! - загремел верховный маг ковена, - Ты возомнил себя превыше самой сути, превыше любого закона, которому обязаны подчиняться все мы, закона смерти и разрушения! Ты создал мощное оружие и решил сам единолично владеть им, и оно вышло из-под контроля!
  
  - Но я же всё исправил! - не своим голосом взвизгнул Мартин, лицо исказилось от невыносимой боли. В белёсых глазах мертворождённого загорелся злорадный огонёк.
  
  Сырой каменный пол. На склизких от нечистот камнях вверх лицом лежит человек. Вывернутые веки его разодраны острыми крючьями, спускающимися на лоб со стального обруча на голове. Безумный взгляд смарагдовых глаз устремлён на мертвенно-бледное лицо с неподвижными белёсыми глазами. Мертворождённый медленно берёт правую руку лежащего и подносит к ладони длинный острый аспидный нож. Уши закладывает от пронзительного вопля, человек вырывается, но мертворождённому не нужны цепи и стальные кольца, чтобы усмирять, достаточно одного холодного взгляда, чтобы заставить подчиниться любого. Идеально ровный круг! Раскалённый прут медленно движется по кровяному оттиску.
  
  "Это тебе за Доррена, за крики тех, кто заживо горел в твоём пожирающем огне ненависти, за мои слёзы, вспомни, как я умолял тебя погасить это ужасное пламя и позволить мне спасти тех, кого ещё можно было спасти! Ты не знаешь, как это, гореть заживо!, не знаешь, как это, держать на руках самого дорогого тебе человека, промывать его раны, которые ты нанёс собственной рукой! Ты не знаешь, что это, когда сердце разрывается от невыносимой ледяной боли, боли, которая не щадит даже мёртвого. Я боролся, но ты победил. Я стал рабом, рабом мрака, призванным убивать, и я ничего, НИЧЕГО не могу изменить! Я бессилен перед властью ковена! Но я буду бороться, буду, даже когда тлен заберёт мою плоть. Я вспомнил, вспомнил, что когда-то был живым, что моё сердце билось, билось в такт жизни, в такт звукам, что разливались в воздухе, воздухе, которым можно дышать!"
  
  И, выхватив из огня раскалённую серебряную монету, он прижал её половину ко
  
  второй части кровавого круга.
  
  Я бы всё отдал, чтобы никогда больше не видеть этого. Но виденное однажды не забывается! И я с ужасом понял, что Ванарион,, мстил, мстил жестоко, мстил за то, что с ним сделали, мстил за меня, за безвинно погибших от рук Мартина.
  
  Всё последующее вспоминается мне как жуткий сон. Я не помню, как покинул зловещую крепость, в полукруглой зале которой я и предавал то, что знал и любил прежде.
  
  Однажды утром я почувствовал, что зудит грудь и ладонь. Это начинали проявляться метки, а вместе с ними таяла и моя сила. Отныне я был отлучён от света и отвержен всем миром, пока не получу полного прощения. А это было невозможно. Разве простил бы меня теперь Ванарион, Белый совет, те, чьи жизни были оборваны по моей вине, ведь именно я разбудил Оррод, духов неистового огня, которые однажды разбуженные, сами управляют своей смертоносной стихией. Я не усмотрел это. Ведь, найдя в старинных книгах по чёрной магии способ разбудить древнее зло, я думал обрести над ним власть и направить против ковена и мертворождённых. Но единожды совершенное зло, даже если оно совершено по незнанию, неизбежно тянет за собой более худшее, даже если ты уже хочешь исправить уже причинённое тобой зло. Я совершил двойное предательство, ведь теперь я предал ковен, хотя теперь я жестоко раскаивался в своём предательстве и желал искупить уже совершённое мной зло, пробуждением Оррод я навлёк на все светлые народы ещё большее зло, а ковену не причинил не малейшего вреда. ведь пламя уничтожения и есть изменённая форма древнейшего пламени Оррод. Я забыл, что чёрная магия изменяет форму, но не свою сущность. Невозможно уничтожить одну её форму силами другой, пусть даже более могущественной и древнейшей, её формы будут лишь взаимно подпитывать друг друга. Но теперь и ковен знал, что я больше им не союзник, и меня просто вышвырнули за ворота, хорошо что знака проклятых не выжгли, видимо сочли наказание Белого совета достаточным для такого жалкого раба, - отлучённый иронично усмехнулся и помахал левой рукой.
  
  - Мне ничего не оставалось, как скитаться, нигде не находя приюта. Презираемый и гонимый всеми я бродил по пустынным дорогам, и лишь равнодушным звёздам да безжалостному ветру мог я изливать свою душу, и только дождь рыдал вместе со мной в осенние ненастья, а летние травы и ветви шептались, и птицы кричали, словно насмехаясь надо мной. "Вот, - говорили они, - Идёт великий маг, возомнивший себя властелином неведомых сил, глядите, перед ним склоняются и смертные и наделённые даром бессмертия, велик, дерзнувший покуситься на недоступное могущество!" мне словно бы наяву слышались все эти насмешки. Да, я был смешон и жалок в своём обличии. Нищий оборванный бродяга, бывший светлый маг, предатель, лишённый своей силы, дерзнувший править наидревнейшей силой. А потом был многолетний плен в гоблинских подземельях, о котором я рассказывал тебе и твоим друзьям там, на поляне. Когда мне всё же удалось бежать, я встретил Мартина. Он тогда ещё не носил железного обруча предводителя проклятых, но я понял по его глазам, что он не сломлен и будет мстить, мстить жестоко. И ещё я знал, что мстить он будет ни ковену, а всем живущим, а точнее, зверствовать ещё яростнее и беспощаднее, чем всегда. Так оно вскоре и случилось. Не прошло и десятка лет, как о маленьком отряде Мартина заговорили повсюду. Говорили шёпотом, чтобы не накликать лиха. Он один наводил страх на несколько миль вокруг только своим именем или упоминанием о "чёрном всаднике" или "всаднике смерти" как его называли. Периодически его видели и в главе объединённых отрядов его людей и мертворождённых, но Ванариона среди них не было, это меня успокаивало. слишком жива была во мне память об их совместных набегах. Нередко в дни плена я выходил во внутренний двор и сквозь зарешёченное окно в крепостной стене смотрел на огромные отряды людей в чёрном со знаком чёрного меча на обручах и страшные пешие и конные отряды живых мертвецов, чьи неподвижные лица и белёсые запавшие глаза внушали мне ужас. С дымящимися факелами выступали они из ворот, чадящий факел символизировал у них смерть от огня, а чад - дым пожарищ. Смерть несли они с собой, стальная нескончаемая река, выливающаяся на необозримые равнины, сводила меня с ума, и тогда я верил, что конец наш близок. Почти каждый день меня заставляли смотреть на это. Я вспомнил об этих, так называемых, прогулках лишь спустя много лет после моего пленения ковеном, вспомнил именно тогда, когда услышал, что Ванариона теперь не видели с предводителем проклятых. Что с ним сталось, я не ведал и страшился узнать. До сегодняшнего дня я не видел Ванариона, уже более трёхсот лет. Ну, я рассказал тебе наши истории, которым, похоже, суждено ещё раз переплестись, видно, так судили вещие норны. Кажется, мы победили! - просто добавил он, но в лёгком тоне мне послышался налёт тягостных раздумий.
  
  Доррен медленно поднялся, опираясь руками о столешницу и быстро, не оглядываясь, направился к выходу. Я молча последовал за ним. Я понимал, что мой новый друг, я уже успел полюбить Доррена, стыдится собственных слов и, возможно, жалеет, что слишком многое мне рассказал.
  
  Выйдя из шатра мы поняли, что выиграли битву, по крайней мере, пока. Уже отыграли отбой, и теперь военачальники собирались к шатру, а воины союзных армий благополучно перемешавшись между собой, либо бродили по разбивавшемуся лагерю, весело болтая и смеясь, либо уже сидели вокруг небольших костров. Увидев меня, военачальники оживились, и мне добрый час приходилось выслушивать их доклады, которые сводились к следующему: неожиданно налетевшие драконы обратили в паническое бегство доселе героически сражающиеся остатки вражеского воинства. Обо всём этом я и сам догадывался, а вот что стало для меня неприятным сюрпризом, так это сообщение о том, что многие спаслись бегством и теперь копят силы для нового натиска. Как известно, драконье пламя не берёт ни гномью сталь, ни гоблинские металлы, так что многочисленные гоблины, которые как оказалось в ходе сражения выбрали агрессивный нейтралитет, то есть попросту стали обстреливать из луков и арбалетов и тех и других. К ним, как не странно присоединились орки, и теперь нам предстояло биться с двумя недружелюбно настроенными воинствами вместо одного. Но пока было перемирие. Если бы предстояло биться только с людьми, то перемирие затянулось и до утра, но орки и гоблины любят нападать ночью. А до наступления темноты у нас оставалось часов семь-восемь, солнце едва-едва перевалило за свою высшую точку.
  
  Так, слушая военачальников я шёл по лагерю. Около наскоро разбитых биваков кипела жизнь: люди хоть и придерживались правила "своих", но в стане прайденцев то и дело слышалась резкая речь нордландцев и скандов, а мягкую певучую речь имперцев южан то и дело нарушал гортанный непривычный говор жителей Западных гор. Первым делом я, конечно, зашёл в полевой госпиталь. В нём оказалось удручающе мало больных, ибо большинство пало в это утро. Не успел я войти внутрь, как у дверей палатки меня встретили восторженным восклицанием две целительницы, которые восхищались мастерством странного немого воина. "он, - говорили женщины, - сам еле живой, идёт, на костыль опирается, а обошёл всех раненых и жестами нам показывает, что ему нужно и нас старался научить, но только мало кто его понял. А могучего воина-северянина, что полуживого принесли, он за несколько минут на ноги поставил. Старший целитель, говорит, что в этом немом воине заключена сила необычного смертного. Э... ну, то есть, - целительницы, видимо, не маги, а простые травницы-знахарки, замялись, не зная, можно ли относить их странного пациента и учителя к смертным, - старший целитель практически единственный его понял и потом долго с ним беседовал. Кажется, они и сейчас вон в той палатке. А мы-то за ценную помощь всё что угодно для этого воина сделаем. Хотели исцелить его раны, но только..."
  
  - Ни убить, ни исцелить раз убитого невозможно! - перебил я лихорадочную болтовню женщин, - вы, наверное, впервые видите мертворождённого. Этот немой воин предводитель Детей Котла.
  
  Целительницы в страхе отшатнулись, видимо о злодеяниях, совершённых детьми котла, слышали даже они.
  
  - Ванарион, Карающий Меч, он же!..- в ужасе воскликнула одна из целительниц.
  
  - Я сам не понимаю, но теперь его меч действительно стал карающим, карающим несправедливость! - и я прошёл к той палатке, на которую указали женщины. Из неё как раз выходили старший маг-целитель под руку с Хулдредом, облачённым в кожаную куртку, сплошь покрытую металлическими пластинами как чешуёй. Такие более "человеческие" доспехи шли ему куда больше шипастого бронзового нагрудника. Вместо окованных железом сапог на нём красовались лёгкие кожаные башмаки. До сих пор не понимаю, как целителям удалось переобуть воина, но теперь сломанная нога была крепко-накрепко зафиксирована аккуратным лубком. Ничего большего для бледноликого воина целители сделать не могли. От прежнего устрашающего его облика остался бронзовый обруч с плетьми и меч у пояса да железный обруч с изображением чёрного многоугольного камня на волосах. Но в своём новом наряде Хулдред выглядел, пожалуй, не менее грозно. Просто теперь он больше походил на живого человека, хоть сердце его по-прежнему не билось, и вряд ли когда-нибудь забьётся. Вокруг старшего целителя и Хулдреда постепенно собралась довольно внушительная группа возбуждённо переговаривающихся травниц, целителей и способных самостоятельно передвигаться бойцов. Хулдреда встречали, как героя. Да ведь так оно и было. Он спас жизнь в бою самому великому императору юга, но, главное, для целителей, исцелил раненых. Заметив меня, Хулдред кивнул магу-целителю и быстро зашагал прочь. Старший целитель поспешил ко мне. После положенных приветствий и обмена любезностями, целитель начал расточать похвалы предводителю мертворождённых. Ни он, ни я так и не поняли, почему Хулдред не утратил до конца свою магическую силу. И без знания его прежней жизни было ясно, что он маг. Беседуя подобным образом мы прошли через весь небольшой лагерь, отведённый целителям. Расставшись, наконец, с магом-целителем я направился к своему шатру, где должен был состояться военсовет. Я не торопился, зная, что в запасе у нас несколько часов, а, возможно, и вся ночь. Идя по лагерю, я заметил, что расположившихся на отдых инфери обходят стороной не только люди, но и тролли, и мэреины. Но я даже не удивился, когда увидел Доррена, спокойно сидящего рядом с одним из безмолвных воинов. После его рассказа, меня это не удивляло, поразило меня другое: Доррен медленно и чётко выговаривал слова, словно объясняя что-то малому ребёнку или глухому старику, а немой воин... пытался за ним повторять. Значит, Доррен действительно учит человеческой рече этих безмолвных созданий? Ведь именно об этом он говорил тогда, перед битвой. Я был настолько поражён, что остановился в двух шагах от ближайшего инфери, дальше я идти не решился, кто знает, как они воспримут чужака? Зрелище представлялось странным: почти все бледноликие воины лежали и полулежали на земле без малейших признаков жизни. Несколько человек сидели, прислонясь к валунам и медленно чистили и полировали груду оружия, в беспорядке наваленного перед ними. Пустые белёсые глаза смотрели без всякого выражения, застывшие бледные лица, казалось, были неотличимы друг от друга, безжизненны и бесстрастны, словно посмертная маска. Призрачное молчание витало над ними, тяжёлым хладным покрывалом смерти окутывая этот участок лагеря. Даже тихий голос Доррена, что-то горячо объяснявшего одному из неживых воинов, не мог пробить эту тишину. Я уже прошёл мимо, как сзади раздался крик:
  
  - Господин военачальник! - я вздрогнул от режущего слух странного обращения, но потом вовремя вспомнил, что простым воинам вряд ли известно моё имя и обернулся, как раз вовремя, чтобы заметить, как доганявший меня воин, споткнулся, налетев на лежащего на дороге обнажённого немого воина. Из одежды на нём была только золотая нашейная гривна, видимо, этот воин был знатного рода и к тому же галл, именно галлы ходили в бой обнажёнными, и воинами они, кстати сказать, были не из последних. Данное замечание было как нельзя к месту, потому что споткнувшийся человек в этот момент пробормотал сквозь зубы: "Безвольная кукла, уйди с дороги!" - не преминув побольнее пнуть лежащего сапогом в бок. Инфери, разумеется, ничего не почувствовал, но последние слова!.. если я что-нибудь понимал, грубияна ждала незавидная участь. Я ожидал, что сейчас толпа разъярённых инфери буквально разорвёт нахала, но ничего подобного. Все невозмутимо продолжали заниматься своими делами. Виновник происшествия лишь немного повернул голову, глядя на обидчика безразличным взглядом матово-белых глаз. Тот зримо побледнел. Да, немигающий пристальный взгляд мёртвых глаз почему-то всегда действует на людей именно так. Человек отшатнулся, но решил не отступать. Кому он собирался доказывать свою храбрость, самому себе что ли? Нервно засмеявшись, он вытащил из-за пояса кинжал, больше похожий на охотничий нож, чем на боевое оружие и нахально предложил:
  
  - Сразимся и посмотрим, что крепче, посеребрянённая сталь или твой бронзовый напильник?
  
  Обнажённый воин, не чуть не смущаясь, что было естественно для не вполне живого, медленно поднялся и, подойдя вполтную к человеку, упёрся ладонями ему в грудь, словно говоря: "Я тебя предупреждаю, уходи, пока не поздно!" воин немому предупреждению не внял и продолжал насмехаться над инфери. Что произошло дальше я так и не понял, коренастый широкоплечий вояка отлетел от жилистого худощавого ожившего мертвеца словно тряпичная кукла, отлетел шагов на двадцать и со всего размаху проехался головой по каменистой подмерзающей почве, а бледный воин невозмутимо опустился на землю, ничуть не заботясь о судьбе своего обидчика. А тот, хватаясь руками за раненую ногу кое-как уковылял прочь. Я от души расмеялся, ибо понял, что мертворождённый просто-напросто ткнул вояку кинжалом под колено. Но долго веселиться не было времени. И я начал пробираться к центру лагеря, где на земле сидел Доррен, который по праву предводителя отряда, должен присутствовать на совете. Это было нелёгкой задачей, то есть пройти по лагерю, не потревожив его обитателей, потому что воины полулежали буквально на каждом шагу, а уступать мне дорогу никто из них не собирался. Подойдя к Доррену, я тронул его за плечо. Тот обернулся и уже хотел было подняться и пойти за мной, как воин, с которым он беседовал, ухватил меня за полу плаща. Затем он постучал себя кулаком в грудь и, отведя взглядом своих сотоварищей, указал рукой сначала на меня, затем на Доррена. Я понял.
  
  - Ты хочешь сказать, что ты одинок среди твоих, тогда как я имею друзей среди живых? - перевёл я его немой упрёк.
  
  Воин кивнул и... заплакал.
  
  Это было так неожиданно, так сбивало с толку, что я не придумал ничего лучшего, как приобнять несчастного за плечи. Доррен что-то быстро зашептал ему. Воин пришёл в себя, поднял голову и вдруг произнёс:
  
  - Мой народ ненавидит живых. Уходи, военачальник, уходи, пока не поздно!
  
  Говорил он медленно, по слогам, а звук его голоса, словно долетавший из глубокого колодца, хвучал глухо и хрипло. Я содрогнулся. Видимо, слова обычно безмолвного мертвеца, дошли до замутнённого сознания его сотоварищей. Они все, как один, повернули головы в мою сторону, и уставились на меня своими мутными белёсыми глазами. Неприятно смотреть в глаза мёртвому, но когда на тебя смотрят с полсотни живых мертвецов, готовых в любую минуту выхватить оружие, становится действительно страшно.
  
  Доррен медленно потянул меня за собой в просвет между поднявшимися мертвецами. Заговоривший со мной воин следовал за нами, пытаясь знаками что-то объяснить своим. Наконец, мы вышли с территории, занятой его соплеменниками, и он остановился, не решаясь идти к живым.
  
  - Он спас нас! - с благоговением проговорил я.
  
  - А ведь вправду жаль их, ведь не они виноваты, что призваны существовать в этом мире.
  
  Доррен ничего не ответил, и мы молча зашагали к шатру совета. Кажется, установленные правила не распространялись на главнокомандующего и его ближайшихдрузей и военачальников,, иначе нам, как опоздавшим, пришлось бы дожидаться снаружи окончания совета.
  
  Звуки труб известили военачальников, но они стали собираться к шатру задолго до начала. Когда я вошёл, почти все были в сборе. Для меня во главе наспех сколоченного длинного дубового стола было приготовлено воистину королевское место, на деревяннЕом возвышении было набросано множество подушек, остальные разместились на деревянных колодах, а кто просто на земляном полу. Я бы охотнее разместился наравне с воителями, но что ж поделаешь, приходится и здесь играть роль Повелителя, о боги, как мне это надоело! Я сидел лицом ко входу и приветствовал каждого входящего, вернее опоздавшего, лёгким кивком головы. Вокруг стола уже разместились: Эдвин Остроокий, военачальник объединённого войска Прайдена, возле него сидели смолкшие при моём приходе, а до того дружески болтавшие, Арне Хёдминссон, предводитель берсерков Нордланда и Торгрим свей, предводитель скандских берсерков. Поодаль сидел высокий рыжеволосый человек, лично мне не представленный, но я знал, он был предводителем немногочисленной дружины эринов. У самого входа по левую сторону стола в одиночестве сидела гордая Халед, пока единственная женщина на совете и единственный представитель лесного народа. Я порядком удивился, увидев её здесь. Жители лесов редко покидают свои владения и соглашаются помогать в войнах, а ещё реже присутствуют на военсоветах и прочих собраниях. С моего конца стола сидели Доррен и Лаурендиль. По правую же сторону от меня, заняв почти всё пространство, прямо на полу сидели Валдор, предводитель троллей и Мэроп, предводитель мэреинов. У стола на деревянной колоде сидел Хулдред. Одними из последних вошли Хауг под руку с дочерью, представитель волков-оборотней Хасгир, Мартин и Геррет. Хасгир, ещё молодой воин, быстрый и ловкий, во второй своей ипостаси он выглядит, наверное, более грозно, чем сейчас, устроился у самого выхода с правой стороны длинного стола, мрачный Мартин остался стоять, прислонившись к стойке шатра, словно страж у дверей. Геррет, пришедший последним, огляделся с затравленным видом и, поняв, что его опасения подтвердились: с левой стороны уже не оставалось свободного места, он пристроился рядом с Хасгиром, стараясь не смотреть на своих соседей. Мне стало искренно жаль гнома, но о дальнейших перемещениях говорить не приходилось, пора было начинать совет. Я поднял руку, начавшиеся было разговоры тут же смолкли.
  
  - Дорогие друзья и соратники, я собрал вас сегодня для того, чтобы решить, идём ли мы дальше одним путём, или они разойдутся. Это сражение мы выиграли, но наши народы заплатили слишком дорогую цену. И эта битва будет не последней. Вам известно, что эта война длится уже не одно десятилетие. Это не просто межрасовая война, это война против всех свободных народов, владеющих искусством магии. некоторые государства скрыли себя от глаз простомиров, противников так называемого колдовства, такие как, например Прайден, архипелаг Нордланд, империя Света и другие. Однако большинство земель волшебного мира по-прежнему открыто для всех рас и народов. Для всех нас нет ничего не обычного в том, что в семье простомиров вдруг рождается ребёнок, способный к обучению магии. однако, многие считают иначе. Я знаю, что многие правители государств волшебного мира пытались договориться миром, но все переговоры неизбежно оканчивались вооружёнными столкновениями, прошу заметить, не по вине начинавших переговоры. Всем нам известна печальная история великой южной империи, сначала завоёванной и порабощённой, но восставшей, освобождённой и навсегда закрывшей свои границы от глаз простомиров. Мой народ не хочет окончательно разрывать дружеские узы, скрепляющие наши расы. я много слышал и видел собственными глазами свидетельства постепенного вымирания многих магических народностей. Это неизбежно, потому что меняется мир. И я бы предпочёл не ускорять эти изменения. Я всем сердцем не хочу войны, но пока не в моих силах её прервать. Я очень благодарен всем вам за неоценимую помощь моему народу. И теперь я спрашиваю вас, согласны ли вы и впредь, если нам понадобиться помощь, оказать её?..
  
  Но тут меня прервали. В шатёр быстрой походкой вошёл император Гроцери. Я встал ему навстречу. Сидевшие встали, давая императору пройти. Не без труда пройдя по узкому пространству между столом, заваленным свитками и картами и выстроившимися вдоль полотняной стенки шатра военачальниками, Роберт поклонился и заговорил:
  
  - Мы, властительница империи Зорь, и я решили помочь нашим друзьям с севера также, как когда-то вы помогли нам в борьбе с общим для всего волшебного мира врагом, - Роберт весьма мудро поступил, умолчав, что в прошлом югу помогали лишь люди Прайдена и Нордланда, остальные расы предпочитали нейтралитет. - королева Сеола уже призвала своих воинов, я тоже вынужден отбыть, наши государства не могут рисковать своими людьми. Я рад, что мы хоть чем-то сумели помочь вам. Достопочтенный Вэрднур ар Даон Виррд"лау, я рассчитываю на Ваше понимание. Вы и все здесь присутствующие, - он обвёл глазами шатёр, - Могут рассчитывать на мою дружбу и покровительство.
  
  Да уж, нелегко дались ему эти слова. С мэреинами были связаны не лучшие страницы истории его земель, и я сомневаюсь, что троллям или бывшему чёрному магу там обрадуются, да и дальнейшее свидетельствовало о неискренности слов императора.
  
  Из складок плаща Роберт вынул наградную золотую медаль с императорским гербом: зелёной ветвью (ветвь на медали видимо, была выложена смарагдами),увенчанной жемчужной короной, символизирующими справедливую власть. Эту медаль на массивной серебряной цепи император протянул мне со словами:
  
  - В знак дружбы между нашими народами и в благодарность за спасение жизни, я вручаю Вам этот символ.
  
  Я жестом остановил его.
  
  - Тебя называют Справедливым, но несправедливо поступаешь ты, о Роберт! Не под моими знамёнами выступал твой спаситель, и не по моему приказу действовал он. Если бы не этот человек, вряд ли бы и я сегодня любовался нашей общей победой. Вот кого должен ты благодарить. Ему, а не мне причитается эта награда.
  
  Ни один мускул не дрогнул на красивом смуглом лице Роберта, но в тёмных глазах на миг мелькнуло холодное презрение, сразу испортившее его красивые черты. Как он в это мгновение был похож на своего дядю, в честь которого был назван. Он молча подошёл к стоящему у стены Хулдреду и после некоторого колебания надел ему на шею цепь со словами, которые, впрочем, были сказаны явно через силу: "благодарю тебя, воин, отныне ты можешь рассчитывать на мою дружбу.
  
  Хулдред низко поклонился, а Роберт снова повернулся ко мне. На губах снова играла учтивая улыбка. Я тоже улыбался, но в глазах моих император мог бы прочесть, если бы захотел: "Твой отец почёл бы за честь пожать руку герою, спасшему ему жизнь, не смотря на его облик и прошлое!" вслух же я сказал следующее:
  
  - Мой народ не забудет оказанной нам услуги! Желаю тебе удачи, император, правь своими землями также мудро и справедливо и не забывай, что герои, всегда остаются героями!..
  
  Роберт молча повернулся и быстро пошёл к выходу. Уже подняв полог, он обернулся и посмотрел в глаза бледноликому воину. И, мне кажется, они поняли друг друга без слов и расстались друзьями.
  
  Уже опустился за императором входной полог, а все мы всё молчали. Стоявшие молча заняли свои места. Я развернул карту местности, но не торопился продолжать совет. Этот неприятный эпизод задел меня куда глубже, чем я предполагал. Сразу же в памяти всплыли и приёмная зала императорского дворца на главной площади Лораса, столицы и главного порта империи Света, и суровый воин с тёмными проницательными глазами, при взгляде в них, казалось, что их пристальный взор видит тебя насквозь. Глаза эти могли быть суровыми холодными, но не безжалостными. и пусть из них навсегда ушёл юношеский лукавый задор, но зато теперь в них светилась великая мудрость, и каждый подданный этого императора-воина знал, что Бернар Гроцери, Бернар Прекрасный никогда не накажет безвинного и будет справедлив к виновному. В той зале висела картина: молодой воин, тогда ещё первый советник королевы, Бернар, застыл на коленях подле мёртвого тела своего брата Роберта, искупившего своей гибелью в бою своё предательство. Будущий император держит брата за руку, и на его щеках видны крупные слёзы. Лицо мёртвого спокойно, на губах застыло подобие улыбки. Видно, что он умер успокоенным и, возможно, счастливым. Говорили, что когда Бернар впервые увидел эту картину, запечатлевшую один из самых горьких моментов его жизни, он рассвирепел так, что хотел самолично снести голову придворному живописцу, но вовремя вспомнил, что сам же отклонил прошение своих министров об возобновлении казней за тяжкие преступления против государства и власти, а также издал указ о наказании за самосуд. Дело кончилось тем, что придворного живописца разжаловали и выставили из дворца, но через год вернули за редкий талант, а император ни раз порывался убрать из залы эту картину, но его супруга наложила на неё чары, благодаря которым картину невозможно было не снять, не разломать. Недаром императрицу Элону называли мудрой, она объясняла, что эта картина в парадной зале дворца напоминает каждому не только о наказании за проступки, но и о великой силе прощения, которое возвышает и повинившегося, и простившего. При взгляде на картину у каждого входящего в залу невольно щемило сердце не только от внешнего содержания, но и от скрытого смысла этого изображения, что цена прощения бывает равна собственной жизни. В императорском дворце было множество картин, изображающих эпизоды из жизни монаршей семьи, но именно эта навсегда западала в память, по крайней мере мне.
  
  Я бывал в Лорасе по дипломатическим и торговым делам и, к сожалению, не так часто, как хотелось бы, но с историей великого государства и его правителя я был знаком очень неплохо. С императором Бернаром мы были в дружеских отношениях. Как жаль, что мне довелось застать лишь последние годы его счастливого правления. Я помнил его старшего сына Роберта совсем юным, лишь едва начавшим становится взрослым. Но уже тогда юный Роберт напоминал мне своего дядю, такой же холодный и гордый, резкий в суждениях, не терпящий возражений. Ещё тогда мне подумалось, что, видимо, правду говорят, будто данное в честь другого имя, несёт в себе не только память о том, в честь кого оно дано, но и награждает носителя теми же чертами и свойствами. Не хотелось бы думать, что император Роберт унаследует и ту же судьбу.
  
  Стук упавшего предмета вывел меня из задумчивости, и я снова очутился не в императорском дворце, а в полотняном шатре, где мне предстояло вести военсовет. Я с тревогой огляделся, ожидая увидеть устремлённые на меня взгляды. Но, видимо, прошло всего несколько минут, потому что все находились в тех же позах как и при уходе Роберта. Лишь Хулдред, подняв костыль, пробирался к моему месту. Подойдя он поклонился и, сняв с себя медаль, протянул мне. Я посмотрел ему в глаза и тихо сказал:
  
  - Ты носишь эту награду по праву. Ты заслужил её. Разве не слышал ты, что я сказал императору Роберту? И не твоя вина, что ты не такой, каким бы императору хотелось тебя видеть. Ты можешь не носить её на груди, но отдавать не имеешь права! А теперь, раз ты поднялся со своего законного места, озвучь перед нами твои мысли по поводу обстановки на поле боя и возможного наступления.
  
  Мертворождённый наклонился над картой, затем поднял голову и начал яро жестикулировать, что-то объясняя. к всеобщему удивлению, понял его никто иной, как Торгрим. - А что в этом такого? - объяснил он удивлённым наблюдателям, - в бурю мы всегда переговаривались жестами, ведь за шумом бури ничего не слышно.
  
  Он встал рядом с Хулдредом и переводил нам всё, что говорил мертворождённый. Закончив, оба опустились на места, и Хулдред сел рядом с Торгримом, а Торгрим не отодвинулся.
  
  Место докладчиков занял Доррен, а за ним Лаурендиль, а потом и остальные по очереди подходили к моему месту и докладывали о ходе сражения и о своих планах и стратегиях.
  
  Некоторое время все были заняты изучением подробной карты местности. Я слушал, соглашался или опровергал предложения, что между тем не мешало мне думать.
  
  Теперь я, кажется, начинаю понимать чувства императора Гроцери. Мне самому стало не по себе при взгляде в мёртвые пустые белёсые глаза Хулдреда. Почему всё-таки он, почти ничего не помнивший из своего прошлого, стал на сторону светлых сил, и почему мэреины, каменные исполины, рождённые во мраке, служат теперь добру? Или в мире действительно всё перевернулось с ног на голову, как сказал сегодня утром Мартин. На чьей же тогда мы, варрад, стороне? Стоп, я говорю "мы", но пока во всей округе я единственный представитель нашего народа да к тому же принуждённый объединить под своими знамёнами армии отнюдь не двенадцати исконных владений варрад, а иноплеменных, пусть даже и дружественных народов. Что же случилось с моими соплеменниками? Неожиданная тишина привлекла моё внимание. Со своего места поднялся Дуглас и обратился к Хаугу.
  
  - Я и мои люди не согласны с новыми законами нашей страны. Те, кто называет себя проповедниками угнетают несогласных. Нам пришлось бежать, и теперь у нас нет дома. И я от лица всех своих людей прошу помощи и защиты у прославленного хёвдинга севера.
  
  Хауг тяжело поднялся, Рана ещё давала о себе знать.
  
  - Я польщён, но ты забываешь, славный Дуглас, у кого просишь защиты, у нидингов, лишённых дома. А я, - он горько усмехнулся, - король без королевства, король отверженных да к тому же от моих подданных осталось слишком мало. Нам самим Эдвин Остроокий и Арне Хёдминссон предлагали присоединиться к их дружинам, но мы отказались, потому что больше всего на свете ценим независимость и свободу. Если ты и твои люди согласны скитаться с нами по морям, я буду рад протянуть руку помощи такому славному воину, как ты.
  
  Я поднял руку.
  
  - Это очень похвально, что укрепляются связи между народами, но мы здесь собрались для другого. Так в чём же заключается план многоуважаемого Геррета?
  
  Гном склонился над картой и водя по ней огрызком карандаша, начал излагать свой гениальный план, суть которого сводилась к заманиванию основных сил противника в холмы и дальнейшему истреблению его путём нападения с обоих флангов. Но тут поднялась Халед:
  
  - Лучше заманить неприятеля в леса, а там уж мои люди с ним разберутся!
  
  Споры закипели снова. Единственный карандаш кочевал из рук в руки, пока снова не оказался у Геррета, который, задумавшись, принялся вертеть его в пальцах, рискуя переломить.
  
  Но вот в шатёр двое слуг внесли на деревянных блюдах немудрённые, но "королевские яства", по взгляду Лаурендиля, и я с ним вполне согласен и напитки. Первый луч заходящего солнца достиг входа и проник за входной полог, озарив червонным золотом блюда и кубки, расставленные на столе взамен карт и свитков. Если бы кубки и блюда были такими, к каким привыкли короли, то серебро, золото и самоцветы заиграли бы всеми оттенками алого, но и на деревянной походной утвари, казалось бы, мирный лучик заходящего солнца заиграл зловещими красками и тонами. Доррен высказал мои мысли вслух:
  
  - Недоброе предзнаменование.
  
  Остальные молча глядели на ало-золотые блики на земляном полу и на полотняных стенках шатра, двигающиеся вместе с колышущимся пологом. Кстати, а отчего он вдруг заколыхался, ведь ветра не было, а полог довольно тяжёлый. Может, снаружи кто-то слишком близко прошёл и коснулся его? не похоже. Впрочем, неважно. Я в приметы никогда особо не верил и всегда посмеивался над чересчур суеверными, но сейчас мне стало как-то не по себе, враг ведь находится слишком близко и неизвестно, что замышляет. Но пока вроде бы волноваться нечего, у нас в запасе ещё несколько часов, успеем подкрепиться, а уж потом... не хотелось думать, что будет потом.
  
  Все придвинулись к столу. Карты и свитки с планами были частью сброшены на земляной пол, частью сдвинуты к дальнему концу стола. У стены остались сидеть не нуждающиеся в пище и питье Мэроп и Хулдред. Предводитель мэреинов задумчиво поигрывал рукоятью своего боевого топора, тоже каменного, а Хулдред вытащив из груды у стены карту, расстелил её на коленях и теперь склонился над ней, водя вовремя отобранным у гнома карандашом. Кстати, несчастного гнома вновь притиснули к столу так, что он оказался сидящим почти вплотную к троллю, а ухмыляющийся Хасгир протянул ноги так, чтобы Геррету невозможно было перебраться на другую сторону стола, минуя мертворождённого. и проклятого, который, кстати, не проронил ни слова и не покинул свой сторожевой пост у входа. Лишь когда все наблюдали за зловещим лучом, он улыбнулся и пробормотал что-то вроде: "Как глуп весь этот сброд!"
  
  Все приступили к походной трапезе, которая оказалась чересчур обильной. Я так подозреваю, что мои друзья заранее позаботились и о пропитании, и о палатках и шатрах. Спасибо им хотя бы за это. Но если мы все останемся живы, я выскажу всё, что думаю, о чрезмерно заботливых друзьях и не в меру деятельных союзниках, это по их милости я вынужден пересматривать сотни карт, утверждать планы, отдавать приказы и так далее и тому подобное вместо того, чтобы объезжать неузнанным города и веси, расспрашивать, обдумывать услышанное, посоветоваться с кем-нибудь из знакомых, составляя планы на будущее Ленос, а потом, может быть, сразиться с парой-тройкой вооружённых дружин в каком-нибудь пограничном эльфийском отряде. Прав был Реднар, не было у меня никакого чёткого плана и уезжал я с Ленос не ради долга, а ради себя самого. Я попросту сбежал. Сбежал и жалею об этом, а как бы не пришлось жалеть ещё больше.
  
  Но тут в шатре снова произошло какое-то волнение. Я поднял глаза от своей тарелки. До сих пор неподвижный и молчавший Мартин, видимо, устав изображать грозного стража, подошёл к Хулдреду и грубо вырвал у него карту со словами:
  
  - Что ты понимаешь, книгочей, в военном ремесле?
  
  Все удивлённо зашевелились, только я, знавший от Доррена историю мертворождённого, понял, почему Мартин так назвал его.
  
  - Дай сюда, ты теперь и умеешь правильно меч держать, да и только, на большее тебя не хватит, марионеточная кукла!
  
  Хулдред медленно поднял голову и взглянул прямо в глаза Мартину. Кажется, только я заметил, что Мартин вздрогнул и отшатнулся, но мгновенно овладев собой, с вызовом взглянул на бледноликого воина. Несколько минут длилась молчаливая дуэль взглядов. Казалось, воздух вот-вот взорвётся между ними, такое стояло напряжение. Я только сейчас заметил, что возмущённый Хулдред стоит без помощи костыля. Я поспешил образумить противников:
  
  - По правилам на всё время проведения военного совета все распри должны быть забыты! Один из вас нарушил это условие. Я попросил бы вас, Мартин Даллен, не нарушать мир и примириться с Хулдредом!
  
  Я сам удивился подобной речи, но титул обязывал говорить вычурно.
  
  Мартин не обратил на мои слова никакого внимания. И тут Геррет, быстро вскочив со своего места, подошёл к Хулдреду и встал между ним и Мартином. Естественно, теперь уже он был вынужден принимать на себя всю желчь язвительных речей бывшего чёрного мага.
  
  - А ты не лезь ни в своё дело, коротышка, а то хуже будет! Кого ты защищаешь, того, кто не задумываясь сжигал целые селения, заметь, и с твоими сородичами, не имеющего жалости и сострадания, потому что чувствовать и сострадать могут только живые, того, кто не задумываясь прикончил бы тебя по одному приказу ковена? А ведь когда-то...
  
  - То время давно миновало, - громко сказал я, - И сегодня не только живые меняются!
  
  - Так этот перебежчик тебе всё рассказал! - злобно сощурился Мартин, но закончить фразу не успел. Доррен, отбросив чурбан, на котором сидел, перемахнул через стол, сбив пару пивных кружек и встал рядом с Хулдредом, взяв за плечо Геррета, пытаясь удержать гнома от опрометчивого поступка. Но было поздно: гном, разозлённый упоминанием об его невысоком росте, кстати сказать, все гномы очень трепетно относятся к своей чести, а так, как они малорослы в сравнении с эльфами, людьми и большинством других рас, но при этом их стойкости и выносливости позавидуют и закалённые в странствиях следопыты-северяне, а уж о боевом искусстве гномов издавна ходят легенды, гномы не выносят, когда при них упоминают об их росте, хотя должны были бы гордиться, ведь это о них какой-то менестрель сказал: "ростом мал, да мастерством удал!" и, как известно, гномы народ весьма вспыльчивый, и наш Геррет не был исключением. Одним словом, он не долго думая, выхватил из-за пояса маленький топорик, уменьшенную копию боевого топора, которую гномы всегда носят с собой на случай нежданного нападения и замахнулся, но тут же повалился на пол, вопя от боли. Реакция последовала мгновенно. Тролль отшвырнул наполовину опорожненную кружку и потянулся за лежащей у стенки булавой. Мэреин стал медленно подниматься, грозя развалить весь шатёр, люди по другую сторону стола вскочили с мест, хватаясь за оружие - все правила о соблюдении мира были начисто забыты, и ни я, ни кто бы другой на моём месте их не осудил.
  
  - Освободи его немедленно! - голос Доррена дрожал от возмущения, - иначе...
  
  Но "иначе" произошло быстрее. Геррет вдруг перестал вопить и корчиться на земле, а руки Мартина мгновенно оказались спутанными длинными серебристо-белыми толстыми нитями, слишком светлыми в полумраке шатра. Видимо, Хулдред израсходовал на заклинание все силы, потому что, зашатавшись, рухнул прямо в каменные объятия Мэропа. Мэреин уважительно хмыкнув, крепко пожал руку воина. Я, по примеру Мэропа, встал и, подойдя к Хулдреду, который снова поднялся на ноги, но уже опираясь на костыль, поданный ему Валом, пожал ему руку. Бледноликий воин ответил крепким, но осторожным рукопожатием, ведь он не мог чувствовать мою руку. Я думал, что пожму мертвенно холодную ладонь, но вместо этого ощутил лишь приятную прохладу, свойственную и живым. Пальцы Хулдреда гнулись с трудом, но рука была абсолютно живой, человеческой. Это меня почему-то приятно удивило. И уже в очередной раз я подумал, если нам суждено выжить, я просто обязан буду поручиться за Хулдреда перед Альдис и пригласить его на Ленос в качестве стража границы. Думаю, он не откажется. Я думал на индивидуальной волне, и воин не мог слышать мои мысли, и я тихо изложил ему свои планы. Он посмотрел на меня долгим взглядом, от которого мне стало как-то теплее, теперь прямой взгляд в мёртвые неподвижные глаза вызывал у меня иные чувства. Этот взгляд словно бы связал нас невидимыми узами, узами крепче любых магических пут, узами признательности и бескорыстной настоящей дружбы.
  
  - Это лишь малая часть того, что я могу для тебя сделать. Я перед тобой в неоплатном долгу.
  
  Он низко поклонился и благодарно пожал мне руку. Я улыбнулся ему и вернулся во главу стола, успокаивать собрание, которое уже утихомирилось без моего посильного участия. Вполголоса говоря с Хулдредом, я слышал, как Мартин ругался на чём свет стоит, требуя освободить его от сдерживающих пут. Первым не выдержал Вал, видимо, изощрённая ругань на Варатхэ, чёрном наречии, тем более в столь злобном исполнении, смутила даже тролля. Он порывисто шагнул к безуспешно дёргавшему связанными руками Мартину и выуженным откуда-то ножом, попытался перерезать, на вид хоть и крепкие, но всё же довольно тонкие верёвки, но нож лишь скользнул по шелковистом нитям и, едва не порезав своего владельца, упал на земляной пол, не причинив путам сколь-нибудь видимого ущерба.
  
  Все уже давно хохотали в голос, потешаясь над Мартином, а Хулдреда то и дело дружески хлопали по спине и плечам. Эта демонстрация благородной силы произвела на военачальников куда большее впечатление, нежели спасение их главнокомандующего и одного из самых великих людских правителей, видимо потому, что спасение в бою не являлось для настоящего воина подвигом, а благородная светлая магия, применённая для защиты слабого, к тому же того, кого едва знаешь и для восстановления мира, а не ради нападения или собственного тщеславия - это дело другое, особенно для людей, не имеющих дело с магией, людей, привыкших признавать только силу оружия, но в глубине души ненавидящих своё ремесло воина.
  
  - Освободи его, Хулдред, противно слушать его речи! - улыбаясь, сказал я.
  
  Путы тотчас же пропали, но Мартин продолжал выражаться так, что Валу пришлось пару раз, схватив его за плечи, встряхнуть, а затем высказать на тролльем языке всё, что о нём думает, а надо сказать, что в тролльем нет не одного печатного слова.
  
  - Обижать слабых, - рявкнул тролль уже на всеобщем, - это достойно разве что гоблина.
  
  - Это я-то слабый?! - снова взъярился гном, но его вовремя оттеснили. а, немного успокоившийся Мартин заявил, обращаясь к Хулдреду:
  
  - Ты... ты... слишком хорошо колдуешь для мёртвого!..
  
  - Ты тоже, для лишённого силы, - заступился за друга Доррен, - к тому же подобное уже происходило. Разве ты не помнишь?
  
  Очевидно, он помнил, потому что лицо бывшего мага передёрнулось, глаза закрылись, но только на миг. Потом он шумно выдохнул, видимо, так и не сумев придумать достойный ответ и снова отошёл в свой угол у входа, предварительно заметив:
  
  - Приближается буря! Скоро всех нас ждут великие испытания.
  
  Мартин впервые сказал "нас", причисляя себя тем самым к нам, друзьям и союзникам, сплочённым одной целью и одной волей. Может быть, это что-то значит, а, может, он просто оговорился, не заметив.
  
  Но додумать я не успел. Снаружи послышался шум, словно сотни тысяч драконов слетелись в одно место и теперь летят к нам, ревя во всю силу своих глоток. Но этот звук был гораздо страшнее драконьего рёва, потому что мы знали, что драконы на нашей стороне, а этот звук был звуком огненного урагана, сметающего всё на своём пути, неуправляемого багрового огня, разрушающего пламени, подвластного лишь огненным духам Оррод, которые, раз пробудившись, не подчиняются никому из смертных, тем самым духам, которых пробудил Доррен.
  
  - Оррод! - в один голос простонали все присутствующие.
  
  - Быстро всем наружу! - заорал я, - иначе мы заживо сгорим здесь!
  
  - А ты предпочитаешь поджариться на воздухе? - успел съязвить Мартин, рывком отдёргивая входной полог и пинком ноги по очереди вышвыривая подвернувшихся под ноги Хасгира, Халед и Геррета, и сам выскакивая следом.
  
  Мэроп не стал тратить время на выбирание из шатра в три погибели, а просто встал во весь рост, попутно разрезая топором полотняную ткань. Шатёр не выдержал такого натиска и, сердито тренькнув, разорвался ровно посередине, при чём рухнул он на тех, кто уже успел его благополучно покинуть, остальные же сразу очутились под вечерним небом, а Вал даже успел прихватить со стола полнёхонькую кружку пива. Похоже, тролля мало заботили какие-то там стихии, его больше волновал вопрос о сохранности ценнейшего напитка, который он поспешил перелить в свою бездонную глотку, пока не отняли.
  
  Едва оказавшись на воздухе, мы, а особенно я, как главнокомандующий, ужаснулись открывшейся картиной. Со стороны холмов на нас надвигалась стена огня, растянувшаяся, кажется, на сотни миль. Доррен с криком: "Лучше погибнуть, чем видеть то, что я сотворил!" бросился вперёд, но споткнулся об остатки шатра, под которыми ещё барахтались Хасгир, Геррет и Халед, рухнул на них под гневный вопль Мартина: "Понимаешь, что городишь, чокнутый! Не хочешь смотреть на деяния рук своих, а придётся! Сам виноват, сам теперь и будешь расхлёбывать! Лёгкой смерти захотел! Будешь умирать вместе со всеми, а одного я тебя туда не пущу! Обидно будет, что ты сдох быстро и не мучился, ожидая неминуемого конца! - и он схватил поднявшегося было Доррена за куртку, заставив тем самым снова опуститься.
  
  - Да слезете вы с меня, наконец?! - раздался возмущённый голос Геррета, - я же здесь задохнусь, - да ещё эта лесная дева брыкается, как дикая кошка!
  
  Мартин одним рывком вздёрнул Доррена на ноги, а мы помогли выкарабкаться из-под полотнища бедному гному, Халед и Хасгир выбрались сами, и Халед мгновенно изъявила желание действовать, но под суровым взглядом Мартина замолчала.
  
  Тогда Мэроп, которому, видимо, был не страшен пламень Оррод, ведь камень, из которого вышли эти исполины имеет ту же мрачную природу, что и багровый разрушающий огонь, решительно направился к неуклонно приближающейся стене, кстати сказать, приближалась она не слишком быстро, видимо Оррод знали, что бежать нам некуда, а против них мы бессильны. Отдышавшийся Геррет тоже вскочил и бросился было за мэреином, но Мартин подставил ему ногу и сопроводил падение ругающегося на всех известных языках гнома следующим высказыванием:
  
  - Везёт мне на умалишённых! От этого огня не спасёт и кольчуга из самой лучшей гномьей стали! - и, сложив ладони рупором, он крикнул вслед мэреину: - И ты, каменная громадина, эй, как там тебя, возвращайся, пока не поздно, в этом пламени и камни плавятся, даже зачарованные!
  
  - Спасибо, теперь хотя бы будем знать, что нас ожидает, - мрачно пробормотал Эдвин.
  
  Но ждать не пришлось.
  
  Откуда-то вдруг послышался крик, звонкий, почти мальчишеский, и огненная стена вдруг дёрнулась, изогнулась и замерла. Мы обернулись на голос. К нам приближались несколько воинов, кто в до блеска начищенных доспехах, а кто в плащах поверх воинского облачения. И лишь тот, кто был впереди всех, ехал на сером жеребце, остальные же шли пешком, но так легко и быстро, что под их ногами почти не хрустела галька, а редко растущая в этой местности трава не пригибалась. Не только по походке, но и по всему их облику было видно, что это не простые воины: не люди, ни эльфы и ни варрад, а по тому, как они неожиданно появились было ясно, что они...
  
  - Асы! - восхищённо вздохнул Торгрим, - А впереди сам владыка Один на своём восьминогом жеребце Слейпнире, а с ним и другие! О, как я счастлив, что мне довелось увидеть великих богов своими глазами, ведь уже так давно их никому не удавалось встретить из смертных. Теперь и помереть не страшно.
  
  - Быстрее! Я не смогу долго удерживать их на одном месте! - крикнул тот же голос. Это был высокий красивый и статный воин в светло-коричневом плаще и с волосами, цвета червонного золота. Это был Локи, бог-повелитель огня, самый коварный и злобный, как и разрушающее пламя, но вместе с тем умён и изворотлив, как змея, создание земли. Он первым добежал до колышущейся стены огня и, раздвигая руками огненно-рыжую завесу, словно пловец воду, прошёл и скрылся в огненном мареве. Мы все невольно охнули. Всеотец богов осадил коня почти у самой огненной стены, и соскочив на землю, что-то закричал остальным, но пламя вновь начало оживать, и из-за нарастающего гула я ничего не разобрал. Вскоре все асы достигли огненной стены, и, видимо, стали совещаться, потому что некоторые остановились, а некоторые начали беспокойно расхаживать перед самой стеной, что-то возбуждённо крича. Все они были высокие, слишком высокие даже по меркам мэреина, но при этом создавали впечатление людей обычного роста, да, высоких, но всё же обыкновенных смертных. Они проходили очень близко от нас, так что я смог разглядеть даже их лица, открытые, не защищённые забралами, вообще на асах не было шлемов, кроме Одина, но на голове у каждого виднелся золотой или серебряный обруч - символ власти. У некоторых в обручи были вделаны камни. Лица их были исполнены неземного величия и вместе с тем земной прелести и живости, а в ясных глазах, почти у всех они были светлых холодных оттенков, "северных цветов" как в последствие выразился восторженный Торгрим, светилась неизмеримая мудрость веков и пылало "пламя духа", которое доступно только богам, светлым духам и тем, кто настолько чист душой, чтобы быть достойным божественного огня и милости небожителей. Поверх серебристых кольчуг на всех асах были накинуты плащи, и у каждого они были своего цвета, цвета, символизирующего ту стихию и ремесло, которым управлял каждый из них. Кроме меня только Торгрим, Хауг с дочерью, Арне, Эдвин и Доррен с Хулдредом и, похоже, изменившийся в лице Мартин, знали поимённо всех асов, ибо асы являлись богами всех северян, начиная от жителей Скандии, до Нордланда и Прайдена. Я, хоть и верил в других богов, чтил асов не меньше, потому что, как уже говорил, преклонялся перед людьми-северянами за их стойкость, мужество и верность. Но как я не всматривался, разобрать кто именно пришёл вместе с всеотцом мы не смогли. Пока мы удивлённо таращились на пришедших, они, видимо, приняв решение, устремились к пламени и один за другим стали исчезать за колышущейся грозной пеленой. Когда оставалось всего трое асов, один из них, могучий широкоплечий воин в медных доспехах, поверх которых был наброшен серебристо-серый плащ, сшитый из волчьих шкур, что-то громко крикнул, срывая с бедра богатые ножны и, обнажив меч, сверкнувший в лучах заходящего солнца серебром, словно лунный луч, протянул его рукоятью вперёд. На мгновение мне бросился в глаза камень, вделанный в рукоять меча, огромный, дымчато-прозрачный, он казался серебристым, но когда на него падал солнечный свет все его грани вспыхивали всеми цветами радуги. Фенит, или Философский Камень, редчайший из камней, добывается лишь в потаённой долине в западных горах далеко-далеко на западе, говорят, что в самом Ванахейме находится эта долина. Второй ас, статный юноша с золотистыми волосами тут же подбежал к нему и, аккуратно приняв из рук воина меч, передал его третьему, обломки меча которого дымились на земле. Ас взял поданное ему оружие левой рукой, и я сразу узнал его, это был однорукий Тюр, бог войны и справедливости, и исчез в пламени вслед за остальными. Двое оставшихся не пошли за ним, а отошли в сторону и встали так близко от нас, что до нас донеслись слова юного бога: "Ты поступил благородно, брат, отдав своё оружие!" говорил он чистым звучным, но невысоким голосом, приятный баритон которого успокаивал. Его брат ответил низким глубоким голосом, который так подходил к его мужественной внешности: "всего на несколько дней дана нам свобода, и эти дни надо потратить с честью!"
  
  Я догадывался, а сейчас полностью убедился, что это были родные братья, юный бог весны Бальдр и Хёд, слепец, тот, в чьи руки была вложена смертоносная стрела, поразившая светлого бога, а вложил ему в руки эту стрелу ни кто иной, как коварный бог огня Локи. И, видимо, теперь давно примирившиеся братья были отпущены из подземного царства мёртвых, но для чего?.. ведь в преданиях сказано, что Бальдр и его невольный убийца возродятся только после гибели всех девяти миров. Значит, ибо пророчества лгут, либо случилось что-то поистине потрясающее, ради чего можно смягчиться даже жестокому сердцу владычицы Хель.
  
  Но тут из-за завесы огня послышался звон мечей и яростные крики, сменившиеся за тем жутким воем, и нарастающий гул мгновенно прекратился, а застывшие языки пламени почернели и осыпались бело-серым пеплом, с лёгким шелестом усеявшим почти всю долину. Из этого серого облака один за другим и появились все асы. Они весело болтали и смеялись, но я заметил, что все они сторонились гордого красавца Локи, повинного в столь многих злодеяниях против богов и людей, что и думать об этом было неприятно, а говорить тем более. Хёда не сторонились, но и не заговаривали с ним. Лишь Бальдр стоял рядом с братом, держа за руку и что-то рассказывая, наверное, описывал окружающую обстановку.
  
  - Интересно, долго они будут ещё болтать! Нас словно совсем и не существует! Я им, конечно, очень благодарен, но мне как-то не по себе в их присутствии... - начал тролль, но тут же умолк под осуждающими взглядами северян.
  
  Асы, словно услышав слова тролля, двинулись к нам. Впереди на своём Слейпнире ехал Один. Его позолоченный крылатый шлем с плюмажем, серебристая кольчуга, поверх которой был наброшен тёмно-синий плащ и позолоченное копьё Гугнир, которое никогда не пролетает мимо цели в правой руке, горделивая осанка - всё говорило о величии и мудрости, которые ведомы только богам. Остановив коня, Один спешился и, сделав несколько шагов к нам, заговорил:
  
  - Я и мои побратимы и сыны знают вас. Не бойтесь, подойдите ко мне и встаньте в линию,, чтобы я мог видеть каждого из вас. Итак, пусть выйдет вперёд тот, кого я назову.
  
  И ведя рукой слева направо, он произносил, указывая рукой в боевой металлической перчатки на одного из нас, и каждый из нас знал, что он обращается именно к нему, уж такова сила каждого из богов, внушать понимания без слов или скрытый смысл слов.
  
  - Сын морей!
  
  Польщённый Хауг выступил вперёд и низко поклонился.
  
  - Мой побратим, добрейший Ньёрд, хранил твой дракар от бурь даже когда ты забывал молить его об этом. Отныне ты, и твои нидинги, все те, кто плавал с тобой и ходил в бой, те, кто был вне закона на своей родине, прощены!
  
  И к Хаугу подошёл один из асов, ван по рождению, живущий у асов в заложниках, но принятый в их число за свою редкую доброту и мягкий нрав, бог морских ветров, Ньёрд. На нём не было доспехов, зелёно-голубой плащ развивался, казалось, без ветра, а зеленоватые глаза смотрели приветливо и мягко. Он положил руку на плечо Хауга и сказал приятным бархатистым голосом:
  
  - Я ждал тебя! Множество даров ты приносил мне, но знай, Хауг Грозный, единожды не справиться мне с судьбой, и тогда норны решат твою участь!
  
  С этими непонятными словами он вложил в руку Хауга камень, цвета морской воды как и его собственные плащ и глаза, цвета его стихии, камень этот был надет на узкий кожаный ремешок.
  
  - Храни его и помни, что дар этот защитит не только тебя, но и дочь твою. Передай ей его, когда сочтёшь нужным, чтобы носила она его не снимая. А до тех пор ты носи его под курткой, да прибудет с тобой удача!
  
  И он вновь отошёл к остальным асам, что молча стояли поодаль. Хауг так смутился, что не смог выговорить ни слова, а лишь переминался с ноги на ногу.
  
  - Сын битвы, выйди!
  
  - Эдвин вышел вперёд и приклонил колено. Из-за его спины Вал что есть силы дёрнул застывшего Хауга за воротник, тем самым сподвигнув его к возвращение в строй.
  
  - За перепалкой между троллем и нидингом я не понял, о чём говорил всевладыка с Эдвином. Но когда тот вернулся на место, глаза его сияли. За ним по очереди выходили Дуглас, Хасгир, Гунхильд и Халед. У меня не осталось в памяти их беседы с Одином. Возвращаясь после беседы, каждый обычно отходил в сторону. И вот нас осталось девять. и почему-то сразу воцарилась какая-то гнетущая тишина. И, кажется, я понимал, почему, ведь по крайней мере пятеро из нас совершили слишком много зла, и были недостойны внимания богов.
  
  - - Сын земли, выйди!
  
  - Геррет шагнул вперёд.
  
  - - Твой народ совершил много дурного против богов, но ты искупил всё зло своей отвагой. Иди с миром, Сын земли, и правь своим народом мудро и справедливо!
  
  - Просветлённый Геррет отошёл к нашим товарищам.
  
  - - Сын льда, выйди. Ты совершал в своей жизни много дурных поступков, главный из которых, притворство и лицемерие.
  
  - Вал хмыкнул. Как же не лицемерить наёмнику, за деньги выполняющему всякую грязную работу, вроде убийства из-за угла.
  
  - - Но я прощаю тебя, ты не знаешь иного пути, так иди же и впредь постарайся жить по-иному.
  
  - - Нагыр мне его прощение! - еле слышно пробормотал тролль, проходя мимо меня, - на кой кхуг я ему вообще понадобился!
  
  - - Сын камня, выйди! Множество преступлений совершены твоими предками по их собственной воле, а не по незнанию. но ты доказал своей верностью и мужеством в бою, что твой народ отныне не подвластен тьме! Ты будешь прощён живущими и на небесах и на земле.
  
  - Мэроп согнулся в низком поклоне. Кое-кто фыркнул, я сам еле сдержал улыбку, интересно было видеть как каменный исполин сгибает и разгибает высокую фигуру.
  
  - - Сыны волков, выйдите!
  
  - Оба берсерка одновременно шагнули вперёд и поклонились. К ним тут же подошёл Хёд и положил руки обоим на плечи, тем самым как бы связав их. Я заметил на груди у Хёда на витом кожаном шнурке оберег: костяное изображение волка в прыжке с яркими смарагдами вместо глаз.
  
  - - Я знал твоего отца, Арне, хоть он и не подозревал об этом. Хёдмин Ингварссон был отважным человеком. Дар, которым наградил его мой отец, он нёс с честью! А ты, славный Торгрим, я слышал, не прочь променять свой дар берсерка на молот и наковальню? - он улыбнулся, и сразу теплом повеяло на всех нас.
  
  - "Повезло, - подумал я, - нашим берсеркам, у них такой могущественный покровитель. Ведь, известно, что Хёд единственный, кто владел почти в равной мере всеми качествами, свойственными другим асам. В нём сочетались и справедливость и воинское умение Тюра с мудростью бога-стража Хеймдалля, сдержанность молчаливого бога лесов Видара с вспыльчивостью Локи, доброта Ньёрда и красота Бальдра с силой Тора, быстроту и ловкость самого меткого лучника среди асов Ульра с талантом стихотворца, певца и музыканта, свойственным богу поэтов Браги. И, я так подозреваю это были ещё не все качества и умения. Одним словом, нашим друзьям повезло с покровителем. Затем к Торгриму подошёл могучий рыжеволосый и рыжебородый великан, как две капли воды похожий на нашего викинга, бог грозы Тор, первый после Одина в семье асов.
  
  - - Недаром, ты носишь такое имя! Я буду тебе защитой и помощью! Покровительство двух или нескольких богов сразу ещё никому не вредило. Думаю, мой сводный брат не станет возражать.
  
  - И он со смехом взял за руку своего сводного брата. Необычное это было зрелище, необычное и потрясающее: двое из самых сильнейших богов в образе самых могучих воинов стоят, держась за руки и улыбаются.
  
  - Когда берсерки, обсуждая случившееся отошли к остальным, Один снова объявил:
  
  - - Сын света, выйди!
  
  - Я удивлённо вскинул глаза, ведь детьми света или воздуха всегда называли эльфов, а Лаурендиль уже прошёл "процедуру очищения" как позже назвал её Доррен. Но долго удивляться мне не пришлось, тяжёлая рука Мартина буквально выпихнула меня из круга. Я стоял перед владыкой, растерянный, не зная, куда девать глаза от смущения, кажется, я густо покраснел. Никогда не думал, что общаться один на один с богами будет так тяжело. И что самое неприятное, на тебя смотрят друзья и соратники, которые видят в тебе образец для подражания, для которых ты вождь, а вождь вот стоит словно провинившийся ученик перед директором.
  
  - - Ты растерян, - начал Один, - ты не знаешь, что делать. норны знают, какой узор выткать на полотне жизни, и они судили так, что тебе суждено взять на себя ответственность за всех ныне живущих в волшебных странах от западных гор до восточных равнин, от северных морей до южных пустынь. Но тебе кажется эта ноша невыносимо тяжёлой. Ты справишься, обязательно справишься, я знаю это, хотя мне самому порой сложно разгадать премудрые узоры трёх сестёр, ведь мудрые норны, Урд, Верданди и Скульд, которых, люди называют прошлое, настоящее и будущее, видят гораздо лучше богов и даже я не в силах проникнуть в их замыслы. Но тебе судили они не только властвовать, но и страдать. Я смогу оберечь тебя от многих бед, но ни я, ни самый мудрейший среди целителей Видар не сможем исцелить твоё сердце от боли, которую придётся перенести тебе, боли, более жестокой, чем рана.
  
  - Голос владыки девяти миров звучал печально, а в моей душе он отдавался ударами молота. Неужели мои страдания не закончится? Сколько ещё мне придётся мучиться?
  
  - - Ни я, никто либо из нас не сможет дать ответ на этот вопрос, ибо никому неизвестно, когда Скульд решит обрезать нити наших судеб.
  
  - Все вздрогнули, видимо, даже северяне не знали, что боги читают мысли даже не прибегая к помощи заклинания телепатии, а значит, если нет заклинания, нет и защиты, а значит, невозможно скрыть свои мысли, вот почему многие так боятся встречи с богами. Ко мне подошёл Ньёрд и опустил руку на плечо, но ничего не сказал, а просто дал понять, что берёт меня под своё покровительство. Следом за ним ко мне подошёл Видар, ас в зелёно-коричневых одеждах и молча протянул какой-то пузырёк. Подошедший следом Хеннер, ас с весёлой улыбкой, но грустными глазами, пояснил:
  
  - - Это тебе может пригодиться. Этот эликсир исцелит твои раны, если иные средства будут бессильны.
  
  - И, улыбнувшись, добавил:
  
  - - Мудрый Видар слишком погружён в изучение свойств трав и растений, что отвык от долгих речей. Он предпочитает действовать, а не говорить.
  
  - - Помни чёрного вестника, - вдруг заговорил Ульр, самый ловкий и быстрый среди асов, - никогда не расставайся с теми, с кем связан!
  
  - Не успел я понять услышанное, как вперёд вышел статный красавец с гордым и надменным выражением на красивом тонко очерченном лице, Локи, и произнёс своим чистым голосом:
  
  - верь соединению трёх цветов и опасайся соединения трёх стихий.
  
  - А Хеймдалль добавил:
  
  - - И одной из девяти.
  
  - Но Ньёрд тут же поспешил меня успокоить:
  
  - - Ты же слышал первые слова бога огня. Он сказал, что ты должен верить соединению трёх цветов, каких, ты скоро сам поймёшь. И ещё знай, что северо-западный ветер приносит счастье, а белые лебеди запада принесут тебе удачу!
  
  - Не знаю почему, в этот миг я вспомнил рассказ Доррена, о том, что Хулдред всегда любил стоять у окна, когда дул северо-западный ветер. Но вскоре я понял, что не только с ветром припомнился мне именно этот рассказ.
  
  - я присоединился к остальным, и на меня тут же посыпались шутовские упрёки в том, что я собрал вокруг себя слишком много покровителей. Но тут все притихли и подошли поближе к оставшимся. Ими были: Доррен, Хулдред и Мартин.
  
  - Асы почему-то не торопились вызывать следующего по очереди. Но мы, в сущности, знали в чём дело, ведь именно эти трое людей были теми, кто недостоин находиться среди достойных, недостоин по мнению, большинства смертных и некоторых магов, во главе с верховным магом Белого совета, а отнюдь не по-нашему общему мнению. Ну тут, наконец, Один провозгласил:
  
  - - Сын обмана, выйди!
  
  - Да, к Доррену подходило это имя, ведь он лгал, когда предавал своих, его обманывали, когда обещали награду за верную службу злу, он сам обманывался, когда служил ковену.
  
  - - Ты совершил тяжкие проступки, за которые расплачиваешься своей жизнью, - сказал Один, - но ты раскаялся и искупил их своими страданиями. Отныне ты прощён не только друзьями среди живых, но и богами! - и взяв Доррена за руку, всеотец ввёл его в круг, образованный асами, и, те, соединив руки, стройными голосами, пропели слова единого для всех, и для богов тоже, "Очищающего прощения", но не на всеобщем, как пели мы на лесной поляне, а на Светлом Диалекте Подлинной, или Высшей Речи, которой пользуются лишь боги, светлые духи, альвы и маги-целители, а когда-то и Властители Запада. Как только отзвучали последние звуки гимна, Доррен изумлённо воззрился на свою ладонь, а потом приложил руку к груди. За спинами друзей и стоявших вокруг него асов я не мог видеть, но знал, что метки пропали. Доррен теперь был полностью прощён. Потом из круга асов вышел Браги и подошёл к Доррену, протягивая что-то.
  
  - - Эта арфа, Узнаёшь, её подарил тебе твой... близкий друг.
  
  - Я так и не понял, почему Браги запнулся на словах о близком друге, но бурная реакция Доррена тут же вытеснила все остальные мысли. Он обхватил арфу обеими руками и прижал её к груди. А Браги, улыбаясь, продолжал:
  
  - Отныне ты не боевой маг, - продолжал Браги, - а тот, кем всю жизнь хотел быть, певцом, сказителем, филидом, называй, как хочешь, но теперь не меч и боль, а арфа, голос и любовь твои спутники. Будь же достойным моих даров!
  
  - Счастливый Доррен вернулся к нам. От счастья он не мог и слова вымолвить, а лишь тихо плакал. Блестящие слёзы, сбегающие по его щекам, говорили нам больше слов. Я пристально вгляделся в его лицо, и понял, что тот отсвет Пламени Духа, что виделся мне в этих серо-зелёных глазах, разгорается с каждой минутой. Давно погасшие звёзды запада виделись мне в этих глазах, те великие звёзды, что светили миру в предначальные дни, когда ещё не было ни луны, ни солнца, и сами звёзды были юны и прекрасны. Я в очередной раз поймал себя на мысли, что ведь у Доррена в глазах очень много зелени, а это символ мудрости, целительства и мира, а задумчивость холодного серого, словно туман цвета говорила о твёрдости духа, силе убеждений и стремлений. Как всё же хорошо, что в своё время я удосужился прочитать главу из старенького потрёпанного томика философа Одда Рейтвийского "о свойствах цветов и оттенков и их связь с нашей жизнью", так что теперь для меня не составляло труда по цвету глаз или камня, вделанного в магическое кольцо, обруч или браслет определить основные качества владельца, его характер и многие привычки. Пока мы поздравляли Доррена, Один выкликнул:
  
  - - Сын смерти, выйди!
  
  - К тому времени мы все благополучно переместились на место нашей прежней дислокации, так что я оказался рядом с оставшимися "сынами", одному из которых сейчас и предстояло выйти. Но он замешкался, что было объяснимо, тогда самый нетерпеливый Вал попросту пихнул его да так, что тот еле удержался на ногах, разумеется, потеряв костыль.
  
  - - Невежливо с вашей стороны, уважаемый тролль! - смеясь, обратился к нему Бальдр, но Вал лишь неприязненно взглянул на него и пробормотал что-то вроде: "Сам знаю, отвяжись, юнец!".
  
  - Ты, - начал Один, - был причастен ко многим тёмным делам, но не по своей воле, и поэтому ты и твои люди получают полное прощение. я имею право говорить за все расы и народы, ибо зло, причинённое по неведению, но при этом искупленное должно быть прощено вдвойне! А теперь,... расстегни куртку.
  
  - Хулдред послушно расстегнул свой кожаный доспех и ощупал грудь. Раны не было, не было даже и следа. Он попытался посильнее опереться на сломанную ногу и уже раскинул руки, готовясь упасть, но нога не подломилась. если бы его лицо могло хоть что-то выражать, на нём отразилось бы изумление, восхищение и растерянность. Но оно оставалось спокойным и бесстрастным. Один тоже взял его за руку и ввёл в круг, и асы вновь пропели очищающее прощение, но, мне показалось, что слова в нём на сей раз были немного другие. Скоро я понял, почему. Это было не только прощение, но и возрождение. Когда песнь оборвалась, Хулдред поклонился и хотел было идти, но Один подозвал его и слегка коснулся груди, затем тоже сделали все асы, произнеся несколько слов из гимна, но ничего не произошло. Мы заинтересованно наблюдали.
  
  - - Ты меня хочешь, кажется, о чём-то спросить? - мягко поинтересовался Один.
  
  - Хулдред покачал головой, но Один продолжал:
  
  - - Разве тебе не интересно, что за манипуляции мы с тобой производили?
  
  - - Я... думаю... вам виднее... вы же...
  
  - И тут до него дошло. Он схватился за грудь и воскликнул:
  
  - - Бьётся! - и радостно засмеялся тихим, счастливым смехом.
  
  - и тут в один миг он преобразился. Появились краски: длинные волосы засияли серебром, а когда на них падал солнечный свет отливали золотым, щёки покрылись румянцем, у него, оказывается была очень светлая кожа. Он говорил ещё неуверенно и сказал немного, но при первых звуках мне показалось, словно запели сотни певцов, играя себе на невиданных дивных инструментах. Этот голос был и глубок, вместе с тем чист, в нём слышался и бархат, и металл, звон лиры и шёпот воды, и ещё что-то, еле уловимое. Я не могу передать красоту этого голоса. И, кстати, кажется, я где-то его уже слышал. Не может же быть, чтобы я знал Хулдреда ещё студентом, пятьсот лет назад. Нет, исключено. Тогда почему же мне кажется таким знакомым этот голос. Да, голос был невыразимо прекрасен, но чудеснее были глаза: глубокие ярко-зелёные с рыжиной, точнее, золотом. И в них отражалась, нет, не божественная мудрость, но многие знания, знания, полученные не из книг, а приобретённые и понятые сердцем. Словно огонь всех светил пылал в этих глазах, хотелось смотреть в них не отрываясь, а смотря, растворяться, погружаясь всё глубже и глубже в их бездонную глубину, в неведомые дали неведомых миров. Я ни разу не видел легендарного Велиора Странника, Небесного Скитальца, вестника богов. Я верил этим легендам и всегда пытался представить себе Велиора, вернее, его глаза. Да, если он и в половину похож на Хулдреда, то он воистину велик в своей добродетели. Доррен говорил, что девчонки в школе души в Хулдреде не чаяли и бились за его внимание, они должны были расплавиться от счастья при одном взгляде в эти дивные глаза!
  
  - - Три цвета! - восхищённо прошептал Торгрим.
  
  - И тут до меня дошло: ну, конечно же. "доверяй трём цветам..." все три цвета есть во внешности Хулдреда: золотисто-зелёные глаза и белоснежные волосы. И Доррен рассказывал, что он всегда носил бело-золотые одежды и золотое кольцо со смарагдом, как же я не сообразил раньше, ведь белый, золотой и зелёный исконные цвета всех магов-целителей.
  
  - Пока я так размышлял, все асы, окружив Хулдреда плотным кольцом, Хулдред встал на колени в самом центре, и, вскинув соединённые руки, запели на высшем наречии очищающее прощение. Когда пение кончилось, а Хулдред поднялся с колен, к нему подошёл вана Ньёрд.
  
  - Отец обратился к сыну.
  
  - Голос его звучал, словно... это невозможно описать одним словом. Глубокий, словно море, он не был низким. В его мягком баритоне слышались шум ветра и волн, низкий крик летящих лебедей и мелодия арфы, негромкий голос, казалось, слышат сами звёзды, мягкий, ласкающий, он звучал и твёрдостью, твёрдостью поучения. Хотелось слушать его без конца. Впрочем, как и голоса других асов.
  
  А бог кораблей между тем говорил:
  
  - - Теперь ты возрождён к новой жизни. И твой отец нарёк тебя иным именем. Отныне ты будешь зваться Ванарионом, благородный духом. Ванарион Ванахир, отныне ты стал тем, кем предназначала тебе судьба от рождения, Повелителем Судьбы. Сам ты этого ещё не понял, но ты уже постиг гораздо больше, чем тебе кажется, истинную цену жизни! Но твоё обучение ещё не завершено, отныне ты стал на высокий путь, на котором тебе придётся нелегко, но в конце тебя ждёт награда - любовь тех, кто тебе дорог.
  
  носишь. Так пусть же этот меч отныне будет карать зло. Ведь битва не всегда бывает кровавой. Отныне ты будешь биться не мечом, а так, как бился когда-то своими руками целителя.
  
  Когда-то ты носил магический перстень, символ твоего звания. Посмотри-ка на руку.
  
  - Ванарион ахнул. Серебряный перстень вдруг стал золотым, а шестиугольный чёрный агат стал чистейшим смарагдом. Ванарион с благоговением и благодарностью взглянул на светлого аса, но тот покачал головой.
  
  - - Я тут ни при чём. Твоя сущность стала иной, вот перстень и превратился в то, что ты носил когда-то и должен носить по праву. Сними и взгляни на обруч.
  
  Ванарион повиновался. Проклятый стальной обруч стал серебряным, а в нём вспыхнул медово-золотой янтарь, камень солнца, котрому и поклоняются все целители. В последнюю очередь Ньёрд надел на шею Ванариону огромный полупрозрачный эльфийский берилл, в смарагдовой глубине которого посверкивали золотые блики, камень висел на золотой цепи. Теперь Ванариону не хватало только его бывших белоснежных одежд, расшитых золотом и смарагдового плаща, расшитого серебром и жемчугом по рассказам Доррена, но и в кожаном доспехе он выглядел великолепно. Напоследок Ньёрд произнёс:
  
  - - Путь твой ясен и лёгок для других, но не для тебя. ты владеешь слишком многим, за что придётся расплачиваться, но ты справишься со всеми трудностями и обретёшь счастье. Но учти, что тебе следует опасаться моря. Ибо стоит тебе поддаться его зову, и ты покинешь свой надёжный берег и уже не сможешь вернуться. А теперь иди с миром!
  
  - Ванарион не просто поклонился, он рухнул на колени и прижался губами к краю аквамаринового плаща Ньёрда. Тот мягко отстранил его, сказав:
  
  - - Не меня должен ты благодарить, а самого себя, ибо ты сам смог преодолеть тяжелейшие испытания, выпавшие на твою долю и будучи мёртвым, почти сам возродил себя из небытия своей несгибаемой волей и верой в свет ты переборол тьму, пытавшуюся завладеть твоим остановившимся сердцем. И не благодари так меня, ведь тебе придётся учиться жить заново. К сожалению, твоей душе нанесён непоправимый ущерб. Ты смог сохранить в себе чистоту юношества, но память твоя покрыта шрамами, которые рубцами останутся на всю жизнь.
  
  - Вдруг вперёд выступил Хеймдалль, который отстегнул от пояса богато разукрашенные ножны и, выхватив из них пылавший золотой меч, несколько секунд поддержал его в руках, а потом протянул ножны с мечом Ванариону. Ванарион отдёрнул руку.
  
  - - Не могу я принять этого дара. Я целитель, а не воин.
  
  - - Ты прав! Но вынуть его из ножен сможет лишь тот, кто никогда не поднимет этот меч ради убийства, ради мести или гордыни, а лишь ради защиты и мира. и владеть им сможет лишь тот, кто способен отдать другому часть себя самого, пожертвовать самым дорогим, ради спасения и любви.
  
  - Ванарион низко поклонился, принимая дар. Затем он повернулся к нам. Только теперь я заметил, что он выглядит слишком юным. Даже если считать, что он был убит в возрасте 25 лет, то сейчас либо действовали какие-то чары, либо он и тогда не выглядел на свои года, но сейчас он выглядел лет на восемнадцать. Ванарион не подошёл, а почти подбежал к нам лёгкой юношеской походкой, так отличавшейся от тяжёлой поступи того, кем он был раньше. Мне, да и думаю, никому, не хотелось вспоминать. Не успел он повернуться к нам лицом, как тут же очутился в медвежьих объятиях Торгрима, который был вынужден уступить мэреину, а тот в свою очередь троллю. Все поздравляли его, так что к тому моменту, когда он добежал, не представляю, как он ещё могу бегать после таких с трясок, его сопровождали почти все военачальники. Рядом со мной стоял Доррен и широко раскрытыми глазами смотрел на возрождённого друга. У него даже слёзы высохли от волнения. Ванарион бросился к нему и, обняв за плечи, залился слезами, уткнувшись в плечо. Мы все застыли. Все мы прекрасно понимали, отчего плачет Ванарион. не мог он видеть абсолютно седые волосы своего друга, седину, которой сам стал причиной, хоть и невольной.
  
  - Увидев это, Один сказал, словно извиняясь:
  
  - - Мы можем возродить плоть и дух, но исцелить память не под силу даже богам. Эта седина будет вечно напоминать тебе, Доррен, о той ошибки, что ты совершил когда-то, дабы не повторить вновь ещё худшую. Но, возможно, тебя исцелит другой или другая, - и отец богов озорно подмигнул стоявшей в стороне Гунхильд. Девушка смущённо потупилась.
  
  - Мы забыли ещё одного. Сын мрака, выходи!
  
  Мрачнее тучи Мартин сделал несколько шагов навстречу всевладыки, но остался стоять абсолютно прямо, не удостаивая асов поклоном.
  
  - Мы не знаем, как нам поступить с тобой. ты недостоин прощения, а наказан ты достаточно. За те преступления, которые совершил ты, ни в одном из девяти миров нет прощения. Но мы посоветовались и решили...
  
  - Я как никто знаю цену прощения, - перебил низким глубоким голосом Хёд, подходя к Мартину и, сняв с руки железную боевую рукавицу, опустил руку ему на плечо, я успел заметить, что вся ладонь была исчерчена глубокими белёсыми шрамами. - и я дарую тебе прощение. но знай, ты должен ещё заслужить прощение всех живущих рас народов и рас, хотя бы тех, с кем свела тебя судьба в этот день. Я беру тебя под своё покровительство, но я не смогу оберегать тебя от последствий того зла, что ты сам на себя навлёк. В моём лице ты получаешь прощение от всех асов, но у тебя отнимается твоя магическая сила, дабы ты не смог ею воспользоваться во зло. Ты получаешь моё покровительство, но ты совершил слишком много зла, чтобы наказание смогло миновать тебя. Давным-давно ты собирался лишить зрение того, кто должен быть для тебя дороже всех даров, а подняв руку на беспомощного слепца, ты думал только о мести за нанесённую тебе обиду. Я отнимаю у тебя ценнейший дар, дабы познал ты жизнь с иной стороны и, может быть, понял, что люди не так плохи, как кажутся тебе. Я отдаю тебе свой ясеневый посох, дабы тебе не пришлось плутать во тьме, не зная дороги, если не будет рядом надёжного плеча, - и, грустно улыбнувшись, он подал Мартину тяжёлый ясеневый посох с посеребрённой рукоятью в виде волчьей головы.
  
  Я не видел лица Мартина, но знал, что в этот страшный миг закатное солнце по-прежнему отражалось в смарагдовых глазах, но они его уже не видели.
  
  - Дабы скрасить твоё одиночество и твою тоску, прими от меня, это.
  
  И слепой ас протянул Мартину довольно объёмистый свёрток.
  
  - Это тебе пригодится. А теперь, прощай, и помни, я всегда буду рядом, но твоя судьба в твоих руках!
  
  Он несколько секунд постоял, глядя прямо в глаза Мартину, и я поразился, как они похожи: оба могучие, сильные, у обоих чёрные, как вороново крыло волосы и пронзительно-зелёные глаза, такие яркие, что самые чистейшие смарагды не идут с ними ни в какое сравнение, только в широко раскрытых неподвижных глазах Хёда светилось пламя любви ко всему живому, а в глазах Мартина, теперь уже таких же неподвижных, застыло выражение тоски, боли и отчаяния.
  
  Тут Один, широким жестом обведя всех рукой, громко произнёс:
  
  - Каждый из вас получает в награду вечную жизнь, а если падёт от оружия или решит отказаться от дара и умрёт своей смертью, то будет вознесён в небесный чертог, в котором ожидает его вечное счастье и довольствие. И тут взгляд его задержался на Мартине, но он ничего не сказал, но каждый понял, что спасение после смерти Мартину не грозит. Мы все как-то невольно с сочувствием поглядели на него, а он вдруг упал ничком на землю и беззвучно зарыдал. Он плакал молча, но мы видели, как сотрясалось его тело. он попытался отпихнуть чёрный свёрток, но Торгрим подхватил его, ткань развернулась, внутри оказалась изящная лютня с железными струнами, тускло поблёскивающими в вечернем свете. Простой деревянный корпус без всяких украшений наводил на мрачные мысли, и тут Торгрим прошептал мне в ухо:
  
  - Проклятая лютня Тёмного Менестреля! - прошептал поражённый Торгрим.
  
  О, Мартин. Великую драгоценность и великое проклятие получил ты в дар! Хватит ли у тебя мужества принять его?!...
  
  Мэреин подошёл к распростёртому на земле Мартину и осторожно положил свою тяжёлую каменную руку ему на голову. Странно было видеть этого каменного исполина, проявляющим столь нежные чувства.
  
  - Успокойся! - прогудел он, - Не мне, ни моему народу ты ничего худого не сделал. Я с радостью прощаю тебя. Если бы ты... ну, ладно, это дело прошлое.
  
  Я понял, он упомянул про случай с Герретом.
  
  Мартин зашевелился и повернул голову. В глазах его мелькнула робкая надежда.
  
  - И я тебя прощаю! - вмешался подошедший Вал, - Троллям ты никогда ничего дурного не делал, и вообще на гыр ты нам нужен, чтобы на тебя злиться. Так что мы с тобо.
  
  Но Мартин по-прежнему не двигался. Тогда к нему подошёл откуда-то взявшийся Ларкондир. Наклонившись, он положил руку ему на плечо, настойчиво и твёрдо. Прядь длинных волос упала на лицо Мартина.
  
  - Ларкондир, это ты? - спросил он, беря изящные пальцы своей огрубевшей ладонью.
  
  - Да, да, это я. Вставай, на камнях холодно. Пошли, пошли.
  
  - И после всего, что я сделал с тобой, ты всё же подошёл ко мне.
  
  - Я не держу на тебя зла. Мы все совершаем ошибки и сами же за них рассплачиваемся. Мне жаль тебя, Мартин. И я искренно, от всего сердца, дарую тебе прощение.
  
  Мартин вскочил на ноги так стремительно, что Ларкондир, державший руку на его плече, пошатнулся. Так, не снимая руки с его плеча, он медленно повёл Мартина за весело гомонящей группой, направившейся к лагерю. Я немного подостал, наблюдая за Мартином. Он шёл, тяжело опираясь на ясеневый посох. Ларкондир вёл его так осторожно и бережно, что я в который раз поразился великодушию тех, кто должен был бы ненавидеть и проклинать вмето того, чтобы прощать и помогать.
  
  - Так, я пошёл к ребятам, - объявил Геррет, устремляясь по направлению к бывшему месту дислокации гномьего воинства.
  
  - А вдруг их всех засыпало? - осторожно поинтересовался Хасгир.
  
  Гном взглянул на оборотня так, что тому в пору было поджимать обе ноги и уползать с глаз долой.
  
  И, действительно, армия гномов обнаружилась почти в полном составе по ту сторону холма. Завидев надвигающееся пламя она укрылась в холмах, а когда опасность миновала бросилась в погоню за уцелевшими гоблинами и орками, с которыми у гномов непримиримая вражда. Выяснилось также, что рассеянные уцелевшие отряды людей бродят по окрестным холмам, и намереваются напасть с тыла. Немедленно стали собирать отряды уже объединёнными усилиями. Халед отправилась к своему народу, планируя осуществить свой план по истреблению заблудших в лесу врагов, которых мы туда заманим. Хауг с дочерью отправились к своим отрядам, а мы, остальные, Геррет, кстати, вернулся к нам с известиями о грядущем сражении, отправились смеясь и болтая к уцелевшим палаткам, чтобы там начать собирать остатки нашего разрозненного войска. Арне с Торгримом не расставались ни на секунду, громко смеясь и болтая на нординге, общем языке для всех северян, дабы не путаться в диалектах и особенностях хоть и похожих, как братья-близнецы, но всё же разных, иноплеменных языках. Ванарион уже вовсю болтал то с Дорреном, то с берсерками, к нему периодически подходил Эдвин, и с каждым он говорил на его языке, хотя его родным должен был быть прайденский диалект нординга. Вместе с памятью к Ванариону вернулись и его обширные знания и полная магическая сила, и теперь он мог поспорить в искусстве владения любыми видами магии с самим верховным магом Белого совета, дабы тому вдруг взбрело в голову посоревноваться с тем, кого он когда-то выгнал из совета, посчитав предателем. я знал по рассказам Доррена и видел по лицу Ванариона, что теперь он чуть ли не один из самых могущественных светлых магов, когда-либо живших на земле, но, кажется, сам об этом либо ещё не догадывается, либо не подаёт виду. Боюсь, его ожидает судьба, схожая с моей. Я, как величайший светлый боевой маг и к тому же первый советник алта острова Ленос, а к тому же и военачальник объединённых сил всех светлых свободных народов волшебного мира, и он, величайший маг, избравший своей стезёй целительства, но в равной мере владевший всеми разновидностями светлой магии, даже, кажется, теперь ему пришлось овладеть и боевой магией, хоть и вопреки его воле, маг, которому вскоре не будет равных, и мы оба, я по крайней мере, хотим лишь одного: спокойной жизни среди друзей, жизни без войны, жизни, в которой нам не будут поклоняться, считая чуть ли не богами, а просто будут любить наши близкие и родные люди. Я уже переживаю сейчас подобное, Ванариону ещё только предстояло столкнуться со славой и почётом, которых он, наверняка, не ждал и не желал, ведь судя по рассказам Доррена, он всегда был скромным, даже слишком скромным и не терпел, когда им восхищались и нахваливали. Вот и теперь то и дело принимая поздравления и восхищённые похвалы, он опускал глаза и заливался багровым румянцем, так ярко горевшем на его светлой коже северянина. "Подлинное величие не нуждается в искусственном пьедестале". Эту мысль я подчерпнул из книги великого скальда севера Магни Хальвданссона и полностью был с ней согласен. Так я размышлял, а Ванарион между тем шёл, непринуждённо болтая на разных языках то с тем, то с другим, даже с Дугласом он перекинулся парой фраз на эринском языке, чем поразил его до глубины души. А когда Вал в очередной раз попытался подставить ему ногу, а Ванарион, заметив, пожелал троллю удачи на родном языке, Вал как раскрыл пасть, так и забыл её захлопнуть, а лишь вертел глазами, словно плошками. А потом заключил Ванариона в объятия да так, что у того все кости затрещали. А тут ещё подключился Мэроп, который с одобрением похлопал Ванариона по спине. несчастный целитель буквально рухнул на колени. Высказав мэреину свою глубочайшую признательность на его родном языке, Ванарион не обращая внимания на ошарашенного исполина, попытался было улизнуть, ну ни тут-то было. его удержали и пришлось ему продолжать дальнейший путь в тёплой компании тролля и мэреина, вместе с которыми шёл и Мартин, то и дело поглядывающий на Ванариона с затаённой надеждой. Я знал, чего ждал Мартин. Долг целителя обязывал Ванариона, а вот душа?... сможет ли он когда-нибудь простить человека, искалечевшего ему всю жизнь?... а пока Ванарион шагал рядом с Валом, который со знаньем дела просвещал беднягу целителя относительно пользы тролей-наёмников для генофонда в целом и в относительном. При этом выражался тролль столь "пристойно", что вздрагивал даже Мартин, а уж его-то смутить было трудновато. Наконец, он не выдержал. Со смехом, повернувшись к троллю, он высказал своё авторитетное мнение на этот счёт на смеси варатхэ, гоблинского и троллльего. Повисла тишина. все ждали реакции Ванариона. Но тот лишь улыбнулся и мягко произнёс пару лаконичных фраз. А позже он пояснял: "если хочешь, чтобы тебя поняли, надо говорить на их языке!"
  
  - Эй, не рано ли боги оживили тебя, безгласным ты выражался куда пристойнее! - воскликнул Торгрим, но я, шедший рядом, толкнул викинга в бок и прошептал:
  
  - Не стоило тебе напоминать нашему другу о его прошлом, негоже тревожить едва начавшую заживать рану.
  
  - Я и сам знаю. Не понимаю, что это на меня нашло.
  
  И, обогнав меня, он подошёл к Ванариону и, глядя в глаза, тихо заговорил. Было далековато, а говорил Торгрим тихо, поэтому я не слышал, о чём и что ответил ему Ванарион, только на глаза Торгрима навернулись слёзы, и я понял, что могучий берсерк плачет от счастья и умиления. Потом громкий раскатистый смех викинга и звучный, рассыпчатый, словно звон тысячи дивных струн весёлый смех Ванариона успокоили меня. и, видя, как они быстро шагают, взявшись за руки и болтая, я улыбнулся. Но тут неуёмный Геррет воскликнул:
  
  - Я к ребяткам, посмотрим, что там сталось с вражьими ордами, и, может, посчитаем кое-кому рёбра!
  
  - И гляди попристальнее за своими ребятами, кабы они не начали глумиться над поверженными и проследи, чтобы всех раненых доставили в наш лагерь, уж мы-то с ними побеседуем по-нашему! - смеясь, крикнул Арне, хотя подобное замечание в ином случае могло стоить ему жизни. Ведь известно, что у гномов считалось величайшим позором потешаться над телами убитых врагов и добивать тех раненых, кому ещё могла быть оказана помощь. Гномы, конечно, не исцеляли своих врагов, но давали им возможность невредимыми покинуть поле боя. Но наш гном не капельки не обиделся, он прекрасно понимал, что в этот день дозволены любые подначки, ведь все мы были словно пьяны, пьяны восторгом и счастьем, чтобы обращать внимания на нечаянные обиды, нанесённые случайно. И он лишь крикнул в ответ:
  
  - Нет уж, раненых мы, пожалуй, добьём по дороге, а то не равен час Мэроп по ошибке усядется на кого-нибудь из них или нашим берсеркам придутся не по нраву речи пленных, а встретиться с разъярённым берсерком мне бы не хотелось, да и у Вала, небось, давненько чешутся руки, ведь всем известно, что тролли и часа без хорошей драки прожить не могут, а особенно после такого количества пива, которое выдул наш Вал.
  
  Гном тут же взмыл в воздух на несколько футов, окутанный с ног до головы серебристыми нитями, и закружился перед самой мордой тролля, который мстительно щёлкнул его по кончику длинного носа. А щелчки тролля несколько чувствительнее, чем, например, человеческие. Геррет взвизгнул и завертелся ещё быстрее, вопя:
  
  - Что я вам сделал-то! Один болью испытывает, другой подвешивает как гусеницу в коконе, а третий дерётся! Я вам что, мальчик для битья?! Немедленно освободите меня!
  
  Но Мэроп, поймав гнома, перебросил его берсеркам, которые перебросив то друг другу, отправили в свободный полёт вверх тормашками. А Ванарион спокойно без тени улыбки произнёс:
  
  - Если ещё раз кто-нибудь при мне заикнётся о боли и насилии, с тем будет тоже самое.
  
  После чего гном мгновенно очутился на земле. И едва с него спал серебристый кокон, как он, потрясая кулаками, бросился на Ванариона, который, смеясь, отгородился от него руками, словно щитом, но гном налетел словно на невидимую стену и рухнул на землю под дикий взрыв всеобщего хохота. Ванарионом снова принялись восхищаться. Да, Ванарион сможешь ли ты вынести бремя королей, предназначенное тебе. Так, с шутками и смехом мы шли по направлению к остаткам нашего лагеря. Вдруг к нам быстрым и лёгким шагом подошёл длинноволосый Ларкондир. Он сперва низко поклонился мне, а потом по очереди протянул узкую красивую ладонь каждому из друзей.
  
  - Приветствую тебя, Вэрднур ар Даон Виррд"лау! - низким звучным голосом, так напоминавшим голос Ванариона, проговорил он.
  
  - Привет и тебе, о славный Ларкондир! - протягивая ему руку, сказал я. - я рад встречи, воистину она радостна сегодня, ведь ныне спали чары с нашего друга и брата. Я много слышал о тебе, - надеюсь, он не станет перерывать мою память, - я предлагаю и тебе отправиться с нами на мой остров и поселиться там при дворе правительницы. Тебе будет оказан добрый приём.
  
  - Благодарю тебя, о повелитель, - с поклоном ответствовал Ларкондир, - но я уже выбрал путь свой. Я останусь целителем при палатах врачевания, дабы избавлять от страданий страждущих!
  
  - Мне рассказывали, что не такова была мечта твоей жизни?
  
  Ларкондир неуловимо покраснел и, смутившись, ответил:
  
  - Я был бы счастлив послужить величайшему из королей варрад, алта Тхандину ар Дэла Кунн"лау!
  
  - Я сам стану просить за тебя великого правителя! - улыбнулся я.
  
  Густая краска смущения залила щёки Ларкондира.
  
  - Чем заслужил я подобное доверие?
  
  - За твоё верное и преданное сердце, - серьёзно ответил я, - ты был рядом с Ванарионом в самые тяжёлые дни его жизни, и вместе с тобой начался его жизненный путь. Я знаю о вашей верной дружбе, о том, как ты утешал его в часы невзгод и страданий.
  
  Он улыбнулся нам одной общей светлой улыбкой, и, махнув на прощанье рукой, легко зашагал к палатам исцеления.
  
  Мы уже подходили к шатру, когда Эдвин вдруг воскликнул: "Глядите!" и указал рукой на небо. и, действительно, с юго-востока к нам летели стройными рядами крылатые кони.
  
  - Валькирии! - восхищённо прошептал Торгрим, но зоркий Лаурендиль, присмотревшись, опроверг:
  
  - Это островные варрад.
  
  Я присмотрелся при помощи магического зрения. Действительно, это были варрад, и впереди всех, на огромном белоснежном жеребце летел ?andin ar dala kunn"la, алта острова Юнг, одного из двенадцати варрадских государств и второе, расположенное на острове. Юнг было самым сильным государством, с постоянной армией, с целыми городами-крепостями, богатое и процветающее. С Тхандином боялись ссориться не только все прочие правители варрад, но и многие короли людей и эльфов, цари гномов и влиятельные жрецы друидов. Но Тхандин имел большой недостаток, излишнюю гордость и надменность. Многие считали меня самым холодным и гордым среди варрадской знати, но повелитель Тхандин был просто вне всяких разговоров, на него даже смотреть боялись. Однако со мной он всегда ладил, ибо я, в отличие от многих советников других правителей, был прямолинеен и, не боясь, высказывался в лицо собеседнику независимо оттого, какое положение в обществе он занимал. Видимо, эту-то черту и ценил во мне Тхандин. Он был гораздо старше меня и, по-моему, даже Альдис примерно на пару столетий, так что я перед ним был просто младенцем.
  
  Жеребец Тхандина, сделав круг над долиной, опустился. Тхандин неторопливо сошёл с коня, ездил он без седла, как и все варрад. Подойдя сразу ко мне он заговорил, минуя формулу приветствия, но ему это никогда в вину не ставилось.
  
  - Вэрднур ар Даон Виррд"лау, я слышал, что ты принял на себя командование объединёнными войсками всех свободных государств нашего мира. Почётное звание. И, вижу, ты неплохо справляешься со своими новыми обязанностями, похвально. Но почему не известили меня о положении дел? Я алта самого многочисленного и сильного государства варрад, почему же я должен узнавать об великих событиях от наших друзей. Теан ар Ганд Пеле"он прибыл на Юнг и сообщил мне...
  
  Приятный мягкий баритон Тхандина ожёг меня словно хлыстом. Как Теан? Я был поражён и поэтому неучтиво перебил алта острова Юнг.
  
  - С каких это пор Теан считается твоим другом, досточтимый Тхандин?
  
  Против ожидания, Тхандин ответил спокойно.
  
  - Теан действует по повелению алта Ленос и ради благо своей страны. Ради это порочит его честь? Ежели у тебя к нему личная неприязнь, то ни мне, ни моему народу он не сделал ничего дурного.
  
  Это было неприятно слышать, ведь Тхандин прекрасно знал о великой гражданской войне, развязанной на Ленос Теаном. Я тогда неоднократно обращался к нему за помощью, но он предпочёл нейтралитет. И теперь он прислушивается к лживым словам этого предателя Теана. Да уж, нечего сказать, мудрый правитель, при всём моём уважении к нему. Тхандин читал мысли даже не прибегая к заклинанию телепата, впрочем, как и все светловолосые, но мудро не подал виду, что слышал мои размышления, а просто спросил:
  
  - Разве мы не вправе помочь нашему братскому народу в беде?
  
  - Ты прав, но на сегодня, боюсь, работы для твоих людей не найдётся. Враги повержены.
  
  - Я вижу, - сухо бросил он, - но я прибыл сюда ещё с одной целью. Теан сказал мне, будто ты, Вэрднур, предаёшь интересы своего государства и своей повелительницы, бросил на произвол судьбы страну, сбежал невесть куда, а ведь ты первый советник, самый мудрый среди многих. Даже я бы был не прочь залучить тебя на службу. Как ты мог оставить родину в столь трудный час?
  
  - Мы уже триста лет сидим дома и ничего не делаем. И разве что-то изменилось? Если самому не высовываться, победа сама тебе в руки не свалится.
  
  - Мудрец ты, Вэрдур! И теперь я, кажется, понимаю Теана лучше: ты просто сбежал от проблем, правда, нашёл себе новые, и теперь хочешь оправдаться перед всеми нами.
  
  - Что с тобой, Тхандин, я всегда считал тебя самым рассудительным среди варрад и их правителей. Разве я мог...
  
  - Хватит! - мягкий баритон Тхандина стал резким и даже грозным, - Я прибыл сюда, чтобы доставить тебя, изменника родины, на всеобщий суд!..
  
  Но тут из-за плеча Тхандина я заметил в толпе свиты правителя Теана, и непроизвольно рванулся вперёд, когда кто-то из моих товарищей воскликнул:
  
  - Ещё отряд!
  
  И действительно, со стороны Озёрного края ехал отряд арланцев во главе с Реднаром. Вот ещё новости. Неужели и их убедил Теан. Но Реднар, от него я такого не ожидал. Все арланцы были с обнажёнными мечами. Скакали они быстро, и вот уже передовой отряд с боевыми кличами бросился вперёд на остолбеневших воинов, кстати сказать, в отряде Реднара было не меньше сотни, а моих товарищей было немногим больше дюжины. Правда, заметив надвигающуюся опасность к своим предводителям поспешили жалкие остатки их войск, но нас всё равно не хватит, если придётся сражаться с армиями двух государств, если...
  
  - Боюсь, не двух, а трёх, - видимо, прочитав мои мысли, сказал Лаурендиль, - Гляди, вон и догарцы.
  
  - Что?! А эти какого лешего сюда припёрлись? Сидели бы лучше в своих болотах? - взорвался я, забыв о своей обычной сдержанности, но сейчас мне было наплевать и на грозящий суд, и на грозного Тхандина и даже на возможные будущие упрёки Альдис. Во мне проснулся и неуклонно закипал гнев, я, один, повёл за собой сотни, боялся заснуть даже на несколько минут, дабы уберечь друзей от возможных опасностей, я повёл всех их в бой, и они победили, а теперь являются другие, которые хотят обвинить меня в государственной измене и присвоить себе плоды, собранные чужими руками. Ну, ладно, ещё Тхандин, он был обманут и поверил, но Реднар, близкий друг, как он мог... а догарцы? Всем известно, что Догар, небольшое государство, расположенное где-то в северо-восточных землях Белеланд, то есть со всех сторон окружённое городами людей, расположенное среди глухих лесов и болот, всегда имела дурную репутацию. я, правда, подозреваю, что половину страшных слухов о пропаже людей, живущих или заезжающих в Догар или о страшных чудищах, нападающих посреди ночи на зазевавшихся прохожих тех городов, которые расположены ближе всего к Догар, и ещё многие другие выдуманы самими людьми, для оправдания тех бесчинств, которые они учиняли на исконных землях варрад. Я больше верил другим слухам, вернее, большую половину из них я достоверно подтвердил в свои редкие визиты в это захудалое государство. Правители Догар всегда отличались кичливостью и нелюбовью к иным расам, особенно к людям, за что, кстати, первыми и поплатились, ведь война между варрад и людьми началась именно с Догар, и я подозреваю её развязал никто иной, как повелитель Догар алта Ренш"ер алтар Ардил С"виор. Впереди догарцев на вороной кобыле ехала Кердана, верховная догарская травница, юная девушка лет эдак трёхсот но я не видел самого повелителя. Но пока они были далеко, а вот отряды арланцев стремительно приближались. Реднар размахивал руками и что-то кричал. До меня донеслись слова: "Не слушай их, Вэрд, они ничего не понимают! Я пытался остановить, но Налдира!.." дальнейшая часть фразы потонула в звоне обнажаемых мечей. Арне и Торгрим стали по обе стороны от меня, вытащив боевые топоры! Доррен и Лаурендиль с Герретом позади, а Мартин выступил на несколько шагов вперёд, остальные расположились чуть поодаль, но тоже заняв удобные позиции для боя. Одним словом, я очутился словно в кольце защитников, и я не сомневался, что они будут сражаться за меня до конца. Я поднял руку:
  
  - Отойдите! Я сам должен говорить с ними.
  
  Выступив вперёд, я обратился к Реднару, как к официальному представителю повелительницы Арлан.
  
  - С какой целью весь цвет арланского войска в полном составе прибыл к Гномьим холмам?
  
  - Наша повелительница, - официально начал арланский советник, - приказала доставить к ней государственного изменника.
  
  - А разве ваша повелительница не знает, что любой варрад, приступивший закон, должен подчинять только повелителю любого из государств, а не их советникам. Если на то пошло, я обязан подчиниться Тхандину, а не тебе, так что передай своей повелительнице, что она опоздала со своим любезным предложением, Тхандин прибыл первым. А заодно можешь ей передать, что вражеские полчища наголо разгромлены подвластными мне армиями.
  
  Демонстративно отвернувшись от прибывших, я обратился к окружавшим меня товарищам уже на всеобщем:
  
  - Если нам придётся сражаться, прошу вас, не вмешивайтесь, пока я не прикажу.
  
  - Ага! - возмутился Торгрим, - Даже если тебя разрубят на кусочки мы должны будем стоять и смотреть, как этот гордец, он ткнул пальцем в стоявшего неподалёку Тхандина, - будет..
  
  Но договорить он не успел. Догарская армия остановилась в нескольких шагах от нас. Я вышел вперёд и церемонно приветствовав Кердану, поинтересовался:
  
  - Ваш повелитель, видимо, прислал тебя с войском помочь своим братьям в трудный час?.
  
  Как я и ожидал, ответ оказался отнюдь не утверждающий.
  
  - Досточтимый Ренш"ер Ардил С"виор сражается бок о бок со своими доблестными воинами на границе Догар, - ответил за Кердану, которая как чёрная статуя возвышалась на своей вороной кобыле, гордо скрести на груди руки и глядя с вызовом на стоявших перед ней, ответил выезжая вперёд молодой воин в блестящих доспехах. Это был сын повелителя Арр"тин. - Я веду этот отряд.
  
  - А почему же уважаемая Кердана едет впереди, а не ты, о славный Арр"тин?
  
  - Мы прибыли сюда, - пропустив моё замечание мимо ушей, с вызовом продолжал юный предводитель, - Дабы убедиться воочию, что мифические армии врага разбиты объединёнными силами волшебного мира. Но пока мы видим только горы пепла. Может, у досточтимого Вэрднур свои обычаи, и он теперь сжигает трупы своих врагов? Мы ещё не видели ни одного тела, вместо этого нас обхамила компания нахальных троллей.
  
  - Что?! - зарычал Вал, - Да вас ещё не обхамить, а в шею гнать надо было! Кто вам вообще дал право!...
  
  - Вал, я очень ценю твою поддержку, но сейчас не время, - тихо сказал я троллю. Тот, возмущённо сопя, отошёл на прежнее место, и я вновь обратился к Арр"тину.
  
  - И что же ты намерен делать? тоже призвать меня к ответу. Так тебе отвечу тоже, что и Арлан, я не подчиняюсь никому, кроме своей повелительницы или любому другому повелителю, лично предъявившему мне обвинения. Таковым на данный момент является досточтимый алта Тхандин ар Дэла Кунн"лау. Но пока я не получу подтверждений, вынесенных мне обвинений из уст повелительницы Ленос, я не тронусь с этого места. И теперь говорить я буду только с Тхандином.
  
  - Боюсь, что со мной тебе поговорить всё же придётся, - с угрозой в голосе произнёс Арр"тин, - судьбу одного из нас должен решить священный поединок на национальном оружии.
  
  - Странно, неужели до сих пор твой род не может забыть, что моя прабабка предпочла моего деда твоему предку? Ну, если правнуки должны отвечать за деяния своих дедов, я готов.
  
  Я сухо щёлкнул гилвурном. Друзья обеспокоенно обступили меня. я обрисовал перед ними всю ситуацию.
  
  - Короче, - заключил Вал, - пока он тебя не замочит, он не успокоится!
  
  - Ты не можешь с ним драться, - глядя в глаза взволнованно проговорил Доррен, - если ты погибнешь...
  
  - То назначаю тебя с Ванарионом и Торгримом своими заместителями! - горько усмехнулся я. А теперь отойдите на безопасное расстояние и ни в коем случае не приближайтесь к черте.
  
  Остриями гилвурнов мы с Арр"тином начертали на земле круг и вступили в него. Я считался лучшим фехтовальщиком, мечником, лучником и т.д., кажется, я уже упоминал об этом, лучшим, конечно, после Тхандина. Но оказалось, что я уступаю в быстроте и ловкости своему противнику. Невольные наблюдатели подались вперёд. К моему удивлению Тхандин, до сих пор со скучающим видом стоявший в стороне теперь подошёл чуть ли ни к самой черте и то и дело разочарованно вздыхал, когда я пропускал удар или мой выпад не приносил видимых результатов. это меня порадовало. Тхандин на моей стороне, а поддержка такого авторитетного бойца дорого стоит! Но вот я начал уставать, а никто из нас даже не ранил другого. Тут Арр"тин ловким ударом выбил из моих рук оружие. Теперь по правилам поединок должен был прекратиться. Но кое-кто считал иначе.
  
  - Что ж ты медлишь! - крикнул столь знакомый голос, - разве я тебе не говорил, что его надо убить, ибо он может принести ещё большее зло, чем...
  
  - Сейчас я тебе покажу, как подстрекать других на убийство! - заорал Арне, бросаясь вперёд. Он, хоть и не знал Раика, общего для всех варрад языка, отличающегося только диалектами, но сразу всё понял. Но разве Теана поймаешь? Теперь всё зависело от благоразумия Арр"тина, решится ли он убить безоружного! Пока он медлил. Но недолго мне пришлось ждать. Сверкнув в воздухе к моим ногам упал золотисто-алый гилвурн, с ручкой украшенной головой рыси. Я знал, чей он был. Я взглянул прямо в глаза Тхандину, и тот без труда прочёл этот взгляд: "Я не могу, не имею права принимать твой дар, я не смею принять его, ибо должен честно ответить самому себе, что проиграл."
  
  - Разве принимать помощь от друзей зазорно? - вслух спросил Тхандин, - к тому же не следует брать назад единожды данное.
  
  С благодарностью взглянув на него, я поднял гилвурн.
  
  Снова мы закружились внутри круга в удивительной пляске смерти. за сражением варрад может наблюдать только варрад, ибо иные глаза просто не успеют уследить за быстрыми и ловкими движениями и выпадами. А Тхандин никак не мог успокоиться. Украдкой показывая мне руками технику некоторых выпадов. Но его манипуляции быстро заметили.
  
  - Это не по правилам. Перебросить через черту оружие - это ещё можно простить, но подсказывать! И, главное, почти не открыто.
  
  Однако Тхандин не смутился.
  
  - А разве правила предписывают устроение священного поединка не на жизнь, а на смерть посреди бранного поля, при чём один из противников уже, наверняка, измотан боем или командованием, что для командира почти одно и тоже! - его зычный голос разнёсся над нами словно трубная музыка. Догарские воины смущённо молчали, а кое-кто предпочёл дезертировать в задние ряды, однако Кердана выехала вперёд. К её кобыле тут же подошёл невесть откуда взявшийся вороной жеребец Мартина. Тот тут же поймал скакуна за повод и вскочил в седло. Теперь они с травницей были на равных.
  
  - Кердана, вура хаин дир? - поинтересовался он, от гнева переходя на варатхэ, к которому привык за долгие столетия.
  
  - Иа кент дира окх! - отчеканила травница на том же языке.
  
  Я видел, как Ванарион, едва услышав звуки языка, которому привык подчиняться, дёрнулся, но Доррен удержал его за плечо, прошептав:
  
  - Забудь! Ты теперь не тот, кем был раньше. И ты сам переступил эту черту, не стоит поддаваться памяти.
  
  Ванарион тяжело опёрся о руку друга, дрожа всем телом. Я видел всё это так подробно, потому что Арр"тином была объявлена небольшая передышка. Но по правилам поединка, я не имел права покидать круг или заговаривать с кем-либо из присутствующих. Тем временем оживлённый диалог продолжался. Варрад и люди ёжились при звуках чёрного наречия, да и Кердане оно, кажется, было не по душе, тогда она без предупреждения перешла на Раик, заранее зная, что Мартин не сможет ответить. Но тот, выслушав пространственное поучение, резко сказал на всеобщем:
  
  - Я никогда не понимал тех, кто судит правых. Не командуй нами этот беловолосый, и мы, и вы все рано или поздно пали бы под мечами или стали рабами. Мы раньше, вы позже, но эта участь не миновала бы никого из вас. И ты, Кердана, это отлично знаешь. И если сегодня ваш надутый королевич прикончит этого варрада, я буду первым, кто воткнёт меч ему в глотку!
  
  - Вот за эти слова я готов простить ему всё на свете! - с чувством проговорил Геррет.
  
  - Боги не забудут твоих слов, - искренно пообещал ему Лаурендиль, обнимая друга за плечи.
  
  Да, воистину сегодня день потрясений! Сначала встреча с асами и столь чудесное исцеление моих друзей, затем весть об измене, потом неожиданная помощь Тхандина, а вот теперь ещё и Мартин. Гордый Мартин, которому ни указ даже боги, Мартин, ненавидящий всех живущих, Мартин, признающий только закон силы, и этот человек теперь готов разорвать любого за того, кого презирал не меньше других, за того, кого когда-то сам же и пытал в застенках ковенских темниц. Но тут мне снова пришлось взяться за оружие, поединок возобновился. Вскоре мне пришлось отбивать удары уже стоя на одном колене. Я слабел с каждой минутой. И вот наступил момент, когда я упал, а Арр"тин приставив лезвия гилвурна к моей груди, стоял надо мной и улыбался. "Неужели он решится убить меня" - промелькнула страшная мысль, - а как же Доррен, Ванарион, Торгрим и другие? Как же?.. Ленос..." мысли путались. Я видел три страшных лезвий, приставленных к моей груди, видел... и не боялся, я не боялся боли, я боялся за всех них, за тех, кому придётся сражаться за себя самим. Ну, что же, придётся им потерпеть, а потом привыкнут. А потом...
  
  - Ты не имеешь права, - истерично выкрикнул Ванарион, вбегая в круг и бросаясь к Арр"тину, и, хватаясь голыми руками за лезвия гилвурна, которые были заточены с обеих сторон, рухнул на колени, - Пощади его! если тебе нужна победа в этом треклятом единоборстве, сразись со мной! Только оставь жизнь Вэрду!
  
  - Это против правил! - взревела толпа варрад, подстрекаемая Теаном. Но их уже никто не слушал. К Ванариону подбежали Торгрим и Арне, Доррен и Мартин, даже Тхандин дёрнулся было, но вовремя вспомнил, что остался без оружия, а попросить у кого-то меч гордость не позволяла. Я не мог видеть происходящее, потому что лежал, боясь пошевелиться и даже повернуть голову. Но тут до меня донеслись и иные звуки, какой-то шум, это армия гоблинов напала на гномьи отряды. Геррет моментально бросился туда. Завязалась битва. Сражения вспыхнули и с другой стороны. Оставшиеся в живых вражеские воины напали на объединённый отряд северян, к которым примкнули и проклятые Мартина, и отлучённые Доррена, эльфы Лаурендиля построили кольцо вокруг нашей живописной компании. Всё это мне, наконец, удалось рассмотреть, когда Арр"тин всё же соблаговолил убрать гилвурн и дозволил мне подняться, тем самым давая понять, что поединок окончен его безоговорочной победой. Но кое-кто громогласно доказывал, что поединок не завершён. И, похоже, это был один из людей Теана. Но его уже не слушали. Все спешно готовились к бою.
  
  К Тхандину вдруг подошёл Ларкондир и с низким поклоном вручил ему золотой меч, и с мольбой взглянул на грозного повелителя:
  
  - Я готов служить тебе, господин!
  
  Тхандин пристально посмотрел на молодого целителя.
  
  - Ты не волен распоряжаться своей судьбой. Ты состоишь под началом алта Вэрднура, как штатный целитель при армии, и если алта Вэрднур позволит...
  
  Я молча улыбнулся им обоим.
  
  - Ну, раз возражений не последовало, можешь считать себя моим знаменосцем.
  
  И действительно, Ларкондиру, вручили знамя острова Юнг: золотой орёл распростёр крылья на голубом фоне безоблачного неба.
  
  Мой бесследно исчез, видимо, в суматохе чей-нибудь конь переломил рукоять, в последствие так оно и оказалось. И тут, когда уже начали свистеть стрелы и закипело настоящее сражение, арбалетные болты гномов полетели в нас, юнгцы поднялись на своих конях в воздух и начали обстреливать наши позиции, а арланцы пошли в лобовую атаку. Тхандин безответно взывал к своим подданным, но те не повиновались ему.
  
  "Предатели!" взревел Мартин, спрыгивая с коня и бросаясь вдогонку за двоими из своих людей, на ходу выхватывая тяжёлые метательные ножи из гномьей стали с отравленными лезвиями. Оба ножа достигли цели, и перебежчики рухнули, не успев даже вскрикнуть.
  
  Бой затихал. Ещё кое-где вспыхивали краткие сражения, но мы уже победили, окончательно победили гоблинов и простомиров, и, к сожалению, среди наших павших врагов было и немало моих соплеменников, вставших на сторону Теана. Тхандин вместе со своими людьми улетел, крикнув мне на прощание, что судить меня всё-таки будут за самоуправство. Но в этом прощальном предупреждении не было ни злобы, ни злорадства, скорее всего он сам не верил тому, о чём говорил. И я пожелал ему удачи! Таких, как Тхандин редко можно встретить как и среди варрад, так и среди людей. Бой кончился. Гроза ушла, оставив сломанные деревья, которые больше не зашумят своими кронами и не порадуются новому дню. Мы молча стояли и смотрели на горы мертвецов, слушая жуткие стоны умирающих. Гномы гнали остатки неприятеля в глухие леса, где с ними должны были расправиться лесные жители. И тут среди хаоса мы увидели человека. он был высок, хотя и сутулился, серый плащ был перехвачен у горла простой железной пряжкой. За спиной висела арфа и полупустой заплечный мешок. Я и другие сразу узнали его. Велиор Странник подошёл и заговорил с нами, ни к кому по отдельности не обращаясь:
  
  - Перестаньте скорбеть о своих павших товарищах. Они обрели вечную жизнь и познали истинное счастье в небесных чертогах. Все они искупили свою вину своей гибелью. Вы, все те, кто был прощён сегодня богами получили от них и ещё кое-какие дары, о которых вам будет известно позже. Распорядитесь ими по совести. А я хочу дать вам один ценный совет: никогда не живите прошлым и доверяйте друг другу. Каждый из вас заслужил милость богов, которую сегодня была вам явлена. И ещё...
  
  И не договорив, он обошёл всех нас, по-прежнему державшихся вместе, и каждый получил от Велиора какой-нибудь ценный совет. А, подойдя, к Ванариону, Велиор вдруг протянул ему лютню красного дерева с медными струнами, такую старую и ветхую, что на ней, казалось, не возможно было играть без того, чтобы она не развалилась.
  
  - Её дал когда-то тебе безвестный скиталец, и ты хранишь её, как дар умирающего. Ты всегда любил играть на ней прежде, помнишь?
  
  - А разве она не погибла в пламени пожара?
  
  - Как видишь, - ответил Велиор с полуулыбкой, - но когда я нашёл её, она потеряла голос. Я думал, навсегда, ведь из мира ушла ещё одна частичка доброты, белое стало чёрным, чистое загрязнилось. Но вот однажды голос вернулся к ней в сто раз чище и звонче. Не догадываешься, почему?
  
  Ванарион отрицательно покачал головой:
  
  - Потому что благородный дух восстал против зла, начал бороться, и вновь зажглись звёзды счастья на небосклоне чистого сердца. любовь и преданность растопила лёд, разрушила оковы зла.
  
  При этих словах Велиора Мартин вздрагивал всем телом. Вдруг, закрыв руками лицо, он простонал:
  
  - За что мучишь ты меня, скиталец? Мало ли того, что я уже наказан богами? Дух ли ты, человек ли, но я не склонюсь перед тобой, ибо боль, которая утихла, ты разжигаешь вновь.
  
  Я вздрогнул, Мартин говорил как... как филид. я пристально взглянул на Доррена. Тот отвёл глаза.
  
  - Я и не подойду к тебе, сын мрака, - с тяжёлым вздохом сказал Велиор, - Ты уже получил то, что заслуживаешь. Сегодня ты проявил себя с лучшей стороны, доказав себе и другим, что ты человек, но этого не достаточно для твоего исцеления. Прости, но больше мне нечего сказать тебе. А теперь, - обратился он ко всем, - прощайте! Вряд ли мы снова увидимся в мире живых!
  
  И он исчез также внезапно, как и появился.
  
  Мы обернулись и взглянули на Мартина, бледного, но спокойного, слишком спокойного. Он поднял лицо и, казалось, обвёл всех нас долгим, пристальным взглядом. Да, он не мог видеть, но его глаза, казалось, прожигали насквозь. И такая боль и безнадёжность читались в этом странном взгляде широко раскрытых неподвижных глаз, такое отчаяние и гордость, гордость - единственное, что у него осталось, у человека, потерявшего всё, лишённого даже надежды на счастье, обречённого вечно скитаться, нигде не находя приюта. Я не выдержал и отвёл глаза.
  
  Мартин молча повернулся и быстро пошёл прочь, отталкивая ногой убитых и перешагивая через раненых. Люди, варрад и эльфы суетились, помогая раненным, хороня убитых, а мы всё смотрели вслед удалявшемуся Мартину, и никак не могли забыть его прощальный взгляд, тяжёлый взгляд остекленевших глаз, взгляд обречённого.
  
  - Наказание никогда не должно превышать вину, - тихо проговорил Доррен, - он заслужил многого, но ни этого! Я пока не могу его простить, но мне его искренно жаль.
  
  Но тут моё внимание привлёк близкий звон мечей. Торгрим бился с высоким варрад в глухом шлеме. Но вот варрад оттолкнул викинга и прорвался ко мне:
  
  - Тебя не убил этот слабак, Арр"тин, убью я!
  
  И Теан прежде чем я успел сообразить, нанёс мне удар в грудь, но поспешность его подвела. Лезвия соскользнули, и лишь одно из них глубоко вошло в плоть. Я дёрнулся, пытаясь освободиться, и тут то ли Теана толкнули, то ли он сам повернул смертоносное оружие так, что два оставшихся лезвия вошли в податливое тело по самую рукоять. Я завалился набок, хрипя и кашляя кровью. Рукоять гилвурна тихо тренькнула и переломилась. Шум битвы стал отдаляться. Вот и всё, конец. Не стоило Тхандину так благородничать, а Ванариону пытаться спасти, всё равно. И к тому же лезвия блестели тускло, как бывает только тогда, когда их смазывают ядом, изготавливать который умеют только гномы, и от которого не помогает не одно известное противоядие, если оно не изготовлено тем же гномом. У меня не было шансов. Прости, Альдис. Простите, друзья!..
  
  Бушующее море, белые чайки, словно молнии, мелькают среди облаков, косые струи дождя хлещут по щекам. Я навзничь лежу на мокрой палубе лицом вверх, надо мной склонился матрос и что-то говорит, потом заставляет меня выпить какое-то питьё, тёплое, но горькое. Я выпиваю и погружаюсь в сон, из которого меня выводит всё тот же матрос, вернее ощущение какой-то мокрой тряпки на моём лбу. Она почему-то душит меня, я пытаюсь скинуть её и не могу, мне не хватает воздуха, я пытаюсь крикнуть и...
  
  - Ты что это разбушевался, а, Вэрд? Ну-ка очнись! - жизнерадостно вопрошает Лаурендиль. Звонкий голос эльфа мгновенно приводит меня в чувства. Я открываю глаза. Я лежу в просторной комнате, даже слишком просторной для простого жилища. В высокие стрельчатые окна льётся дневной свет, какой-то странный, приглушённый, словно дом находится в лесу. Мокрая тряпка на лбу оказалась пропитанной каким-то отваром повязкой. Я начинаю соображать.
  
  - А разве я не умер? Разве меня не убил Теан?
  
  - Убил бы, если бы наш Мэроп оказался менее метким. Он швырнул свой топор и попал. Но Теан успел увернуться и ему дало по плечу. Но зато правую руку раздробило начисто, а одной рукой держать гилвурн невозможно, сам знаешь. Боюсь, правда, что рука у него быстро срегенерирует, так что оставить ему память на всю жизнь нам не удастся, а вот запомнит он нашего мэреина надолго. Вал тоже пытался внести свою лепту в твоё спасение, но его булава пролетела мимо и угадила прямо под копыта рассерженной кобыле этой догарской ведьмы со стажем, Керданы. А тебя с развороченными внутренностями я, Доррен и Ванарион перенесли в лазаретную палату, а Ванарион вовремя вспомнил про пузырёк, что тебе дал Видар и смазал твои раны этим настоем. Они на глазах стали затягиваться. Но дело осложнялось тем, что ты был ранен оружием, отравленным гномьим ядом. Хорошо, что я в своё время очень любил выспрашивать у нашего скрытного Геррета всякие рецепт, ты же знаешь, я обожаю всякие травы, да к тому же, я ведь лесной эльф. Одним словом, Геррет рассказал мне рецепт сильнейшего противоядия и даже дал пузырёк с ним. Но этого было мало. Если бы яд был на наконечнике стрелы, копья или даже на острие кинжала или меча было бы легче. Но три широких клинка, которые вдобавок не были вытащены сразу, и, были добротно смазаны ядом, это дело нешуточное. Короче, ты должен был неминуемо умереть. И смерть была бы мучительной. Хоть ты и был без сознания, но вскоре ты бы начал задыхаться, а потом начались бы ужасные боли.
  
  - Ты издеваешься? Я прекрасно знаю, как умирают от этого яда. Ты лучше расскажи, как вы спасли мне жизнь?
  
  - Ванарион, Доррен, Торгрим и я смешали свою кровь, вылив туда весь пузырёк с противоядием, а Ванарион добавил ещё каких-то серебристых листьев, я так и не выпытал у него, что это было за растение, и дали тебе эту смесь. Ты выпил, и тебе, кажется, она пришлась не по вкусу. Ты в бессознательном состоянии всё пытался опрокинуть на меня кубок, а потом ещё полез драться с Дорреном, так что успокаивать тебя пришлось Торгриму, а он у нас по этой части отличный мастер. Как встряхнул тебя пару раз, так ты и затих, мы уж перепугались навсегда, но ты ничего, живучим оказался.
  
  - Смешали кровь? - прерывая радостную болтовню эльфа, - Ванарион- великий маг всех народов, что когда-либо жил на земле, Доррен лучший боевой маг, Торгрим сын северных фиордов - один из самых стойких и выносливых людей, каких я знал, ты - представитель бессмертного народа, кровь которого напоена магией. Так, значит, я теперь...
  
  - Самый могущественный из нас. Но не переживай, потом каждый из нас сделал по глотку из чаши, и, в общем, мы теперь братья.
  
  - О боги! Теперь мы связаны не только узами преданности, но и кровными. Да уж, воистину сегодня чудесный день!
  
  - прошёл ровно месяц с тех пор, как мы привезли тебя в Ясневой град. И каждую ночь у твоей постели дежурил один из нас, а меня, как местного всё время отправляли за провизией. Так что благодаря тебе я тут уже не хозяин, а мальчик на посылках. Так что давай, поднимайся и уволь меня от дальнейшее сидения в этой душной каморе!
  
  - Лаурендиль, ты не исправим! А где?..
  
  Но тут в раскрытое окно до меня донеслись вопли Доррена, который, как я убедился, встав и подойдя ко окну, вылетел из леса на поляну, прямо под окном следом за улепётывающим Торгримом, крича:
  
  - Почему опять ты без спросу брал мои книги! Я тебя...
  
  - А ты всё время присматриваешься к моим инструментам! - не оставался в долгу викинг.
  
  - Эй там, во владениях его величества короля Оландина и его супруги, королевы Эльвионы, в столице Ясневого града запрещены все ссоры, включая и словесную ругань! И к тому же, вы забыли о нашем друге, который, едва придя в себя, вынужден слушать ваши перепалки. Уж его-то пожалейте, раз меня не собираетесь, я целый месяц вынужден слушать, как вы ежесекундно ссоритесь.
  
  - Постой, какие книги? И что с Герретом? Ты упомянул, что когда-то брал у него рецепты. Что с ним, он здесь?
  
  - Книги? Один телепатически сообщил мне, там, в долине, что здесь для нас приготовлены дары. В старом хранилище действительно нашлась уйма свёртков. Торгриму Хёдом был дан кузнечный молот и наковальня, они занимали собой почти всё хранилище, а Доррену несколько огромных стопок книг. Я так подозреваю, что книги предназначались и Ванариону, но тот наотрез отказался брать их, предоставив это право ему. Я получил чудесный тисовый лук со стрелами из омелы.
  
  - Из омелы?
  
  - Наверняка, - продолжал эльф, - лук был подарком Ульра, он же среди асов самый меткий стрелок, а стрелы Хёда, ведь именно стрела из омелы считается самой меткой.
  
  - Да, и именно стрелой из омелы был убит светлый Бальдр. Не означает ли это, что нас ждут новые сражения.
  
  - Возможно. Но пока идём, скоро дворцовый колокол будет сзывать всех к обеденной трапезе. О, вот и Ванарион.
  
  Ванарион вошёл и сразу бросился ко мне.
  
  - Наконец-то! А мы боялись, что...
  
  - Ванарион, - серьёзно начал я, - ты отдал мне свою кровь, понимая, что сам можешь не выдержать, ты сознательно жертвовал собой ради другого. Ты не единожды спасал мне жизнь. все вы. Разве я стою этого?
  
  - Верность не спрашивает, она действует, - серьёзно ответил маг-целитель, - Я, и другие поступали по зову своего сердца.
  
  Я горячо обнял его. но тут же удивлённо отстранился. От радостного возбуждения я и не заметил, во что был одет возрождённый. Теперь на нём были те самые белоснежные одежды, расшитые зелёным и золотым, с вышитым на груди серебристым деревом жизни с золотистыми листьями, а на плечи был накинут тёмно-зелёный плащ, расшитый серебром и жемчугом, словно капли росы на зелёных листьях, серебристые волосы прижимал серебряный обруч с солнечным камнем, а на пальце сверкал магический перстень со смарагдом, огромный эльфийский берилли, в смарагдовой глубине которого посверкивали золотые блики, дар Ньёорда сиял на груди вместе с золотой медалью, наградой императора. Одежды тоже были сохранены Ньёрдом как и лютня, обруч и кольцо.
  
  - Да, теперь у тебя появился весьма перспективный соперник! - со смехом сказал я эльфу, - дочь короля эльфов ещё подумает, стоишь ли ты её внимания! А тебе, Ванарион, вообще опасно появляться в таком наряде перед дамами.
  
  - Ладно, хватит болтать, а то так до пиршественной залы к сроку не успеем добраться! - прервал мои рассуждения Лаурендиль, а вмиг покрасневший Ванарион поспешил направиться к выходу. Но едва мы сошли по широким ступеням на двор или, вернее, обширную поляну, округлой формы, посреди которой бил фонтан, похоже, прямо из земли и всюду стояли искусно сработанные скамьи, перемежающиеся пнями, тоже хорошо обработанными, к нам навстречу бросились Доррен и Торгрим. После бурных приветствий, я, наконец, вспомнил о своём вопросе:
  
  - А где же Геррет. Лаурендиль сказал, что он неоценимо помог нам...
  
  - Понимаешь, - осторожно начал Доррен, - На войне...
  
  - Говори прямо, - прервал Торгрим, не любивший излишней сентиментальности, как и все воины, а в особенности северяне, - Он погиб, защищая своего кузена Гарольда. мы все видели, как гномы, по своему обычаю, уносили его с поля боя под барабанный бой, величественная была процессия. Как жаль, что я не успел ему сказать, что ценю его дружбу. Я ведь хоть никогда раньше не знал его лично, но от Лаурендиля был наслышан и о его подвигах и о мудром правлении, и о необычайной для гнома страсти к приключениям. Мы, викинги, редко плачем, но я заплакал, когда увидел его тело на руках у воинов и услышал их барабаны, под которые они оплакивали своего вождя.
  
  - Мы все плакали, хорошо, что Ванарион унёс тебя в палатки и не видел этого. Его тонкая натура не выдержала бы.
  
  - Сомневаешься, друг, - грустно улыбнулся маг-целитель, - Услышав барабанный бой, я остановился и несколько минут наблюдал за процессией, пока старший целитель готовил листья Сильверины для отвара. Мне по-прежнему тяжело видеть зло, но я уже не такой, как раньше. Слишком много жестокости и скверны пришлось мне повидать, чтобы теперь падать в обморок при малейшей несправедливости. Я по-прежнему ненавижу насилие и ложь, но теперь знаю, что не в моих силах изменить этот мир. Я буду бороться со злом, но не равнять себя с богами мне уже не под силу.
  
  - Что с тобой, Ванарион, ты всегда мне казался скромным и не жаждущим почестей. А сейчас говоришь о себе, словно...
  
  - Ты прав, я не жаждал почёта и славы, я просто стремился помогать людям, стремился привнести в их жизнь свет и радость. Но иногда, а в башне мудрости почти постоянно, кроме невиданных стран мне виделся и идеальный мир, в котором я обучаю как и по каким законам жить. Но тогда я был молод и мне как и многим юношам моего возраста казалось, что только я живу правильно, а остальные... хотелось учить, что-то и кого-то изменять. А сейчас я понял, что как бы порой несправедлива была жизнь, она остаётся жизнью, настоящей, полной жизнью, и каждый проживает её по своим разумениям и со своими целями, и никто не вправе менять её для других по своему вкусу. Но я также знаю и то, что мы должны бороться с мраком, заполняющим души и сердца многих из нас. Мы должны принимать любые взгляды, но не следует забывать и о чести, верности и долге. Пренебрегших ими, к сожалению, становится слишком много. Но, я надеюсь...
  
  - Слушай, целитель, если ты скажешь ещё хоть слово, я начну поклоняться тебе, как божеству. Я никогда не слышал такого чудесного голоса, как у тебя, не видел таких дивных глаз, - восхищённо проговорил Торгрим, - неужели ты человек. У людей не бывает такой внешности и таких знаний, как у тебя. Ты же ещё слишком молод, - он смутился, вспомнив, что пять столетий вряд ли можно назвать молодостью. Но Ванарион лишь рассмеялся.
  
  - Да, ведь теперь, когда я возрождён, мне по-прежнему всего лишь двадцать пять зим, так что ты прав, Торгрим, и мне очень хочется забыть то время, когда я...
  
  Взгляд его невольно остановился на седовласой голове Доррена, и по лицу пробежала судорога. Он прикрыл глаза и несколько минут молчал, а потом заговорил вновь:
  
  - А ты прав, в моих жилах течёт слишком мало человеческой крови. Моя мать была веллой, прямым потомком самого Велиора, велина, светлого духа, Велиора странника.
  
  - Так вот, кто он такой! - возбуждённо воскликнул Торгрим. А Ванарион продолжал:
  
  - Да. Моим отцом был сам вана Ньёрд
  
  - Так, значит, твоё второе родовое имя Ванахир? - спросил я. - Думаю, ты не против, если мы отныне будем звать тебя так.
  
  - Не забывай, его настоящее имя Ванарион. Именно так должны мы называть самого могущественного из нас, - подал голос Лаурендиль и зря, ибо Ванарион посмотрел на него так, что эльф прикусил язык.
  
  - Я говорил асам, что мне хотелось бы зваться прежним именем, к которому я привычен.
  
  - Хорошо, - легко согласился Торгрим, - значит, ты теперь Ванарион Ванахир. А своё другое имя ты не очень любил, ведь им называл тебя Мартин не так ли?
  
  Викинг вовремя увернулся от увесистого кулака Доррена, коим тот собирался его наградить.
  
  - Не смей упоминать при нём о его прошлом! - прошипел он, но Ванарион только улыбнулся.
  
  - Видимо, мне придётся привыкать к новому имени, раз вы все так единодушны. И, кстати, я неплохо слышу. Доррен, я понимаю, ты заботишься о моём душевном здоровье, спасибо тебе, но не стоит запрещать того, что уже не может навредить другому. Память ведь не скроешь, но она и навредить не сможет.
  
  О Ванарион, Ванарион, если бы знал ты, как обернутся потом для тебя эти слова!
  
  
  
  В этот миг мы проходили мимо небольшого озерца, в котором отразились наши силуэты. Я остановился и заглянул в хрустальные глубины. Ванарион походил на меня словно родной брат.
  
  Вдруг Лаурендиль тихо проговорил, Ванарион с Дорреном ушли далеко вперёд, болтая и смеясь, правда, не забывая то и дело останавливаться, поджидая нас.
  
  - Вэрд, Торгрим, а вам не кажется, что Доррен что-то от нас скрывает. Мне кажется, что голос Ванариона мне чей-то напоминает, не догадываетесь, чей.
  
  - Ты хочешь сказать...
  
  - Вот именно! Вы видели как пылают глаза у Доррена. таким светом не могут светится глаза обыкновенного человека даже прощённого богами мага.
  
  - Да, брось, ты же знаешь, что учитель и ученики становятся похожи друг на друга.
  
  - Да, он рассказал нам эту историю, но как-то не верится мне, что они с Ванарионом просто друзья.
  
  - Не говори ерунды, - почему-то разозлился Торгрим, - Родной брат никогда бы...
  
  - Тише! Не забывай, он видел окружающий мир по-иному, чем тогда или сейчас. Он не мог.
  
  - Да, ты прав, Лаурендиль, - эльф вздрогнул. Незаметно подошедший Ванарион шёл рядом с ним.
  
  - Прости, я не хотел...
  
  - Ты меня не обижаешь. Ты просто удивлён, как я мог я поступать с близким другом. Будучи мертворождённым я видел этот мир словно в тумане и почти не осознавал его. я понимал только приказы на чёрном наречии варатхэ, которым пользуются маги ковена. Лишь после того, как Доррен узнал меня и напомнил мне те страшные события пред тем, как... я стал живым мертвецом, с меня словно спала пелена, окутывающая меня словно кокон. Я стал мыслить яснее, начал понимать, где правда, а где ложь и даже сумел вернуть часть своей силы, ну, вы знаете, но не долго пришлось мне сражаться. Стоило мне услышать эту проклятую речь, как мою волю снова парализовала чёрная воля Мартина и остальных служителей мрака.
  
  - Не надо, Ванарион, прошу тебя. Не стоит воскрешать единожды похороненное, дабы не бередить старые раны. Отпусти своё прошлое, Ванарион, отпусти и прости!
  
  - Есть вещи, которые не прощаются, - серьёзно ответил целитель, - И я не исключение. Если бы мне приходилось даровать прощение только за причинённое мне зло, я бы не задумываясь даровал его, но...
  
  Он замолчал, потому что к нам подошёл Доррен. Его задумчивые серо-зелёные глаза были грустны.
  
  - Зачем вы затеяли этот разговор. Мне бы не хотелось.
  
  - Вот именно, в чертогах светлой властительницы лесов негоже вспоминать о былых грозах. И я бы...
  
  - Ладно, ладно, я виноват, что первым затеял этот неприятный разговор, - сердечно каюсь и готов понести заслуженную кару.
  
  - Мне порой хочется тебя заколоть прямо на месте, - уже улыбаясь, ответил эльф, - такого насмешника, как ты, Вэрд, давненько не видели не то, что древнейшие леса, но и сами звёзды, боюсь, не припомнят такого же нахала, как ты.
  
  - Ну, если я великий насмешник, тогда кое-кто из вас достоин звания первейшего шута во всех северо-западных землях.
  
  Но тут Ванарион зашатался и едва не упал, подхваченный Дорреном. Доррен бережно усадил его на ближайший пень, голова Ванариона упала на грудь, и он мгновенно уснул. Мы все столпились вокруг. Доррен знаками приказал нам молчать и отойти подальше. Когда мы отошли Доррен тихо посвятил меня в суть проблемы.
  
  - Ванарион сутками не отходил от твоей постели. Мы пытались уговорить его отдохнуть, но он нас не слушал, а когда Лаурендиль навёл сонные чары, они не подействовали. А когда он всё же уснул сам, то посреди ночи у него случился приступ, примерно такой же, как у меня, помните, только гораздо страшнее. Лаурендилю не удалось его вывести из этого состояния. А я не владею магией исцеления. Это было страшно, Ванарион кричал и глядел на нас остекленевшими глазами, глазами мертвеца. я слышал этот крик тогда, когда Мартин... пытал его в день, когда я узнал Ванариона. Ты правильно сказал ему, чтобы он забыл поскорее своё прошлое, а то оно убьёт его. потом эти приступы стали повторяться каждую ночь, а иногда он просто лежал без сна, глядя омертвевшим взглядом в потолок и не отвечая на ниш расспросы. А мы ни чем не могли ему помочь. Я был в отчаянии. Ведь, если он сойдёт с ума!.. он дороже мне всех сокровищ на свете. Он, кажется, единственный, кто ценил и поддерживал меня на чужбине, в школе магов, защищал от мальчишек, а потом учил. И он тот, кто простил мне мой проступок, простил и понял. Помоги ему, Вэрд. Только ты можешь спасти его душу.
  
  - О чём ты меня просишь. Думаешь, я брошу на произвол судьбы того, кто дважды спасал мне жизнь, того, кто покорил моё сердце своим благородством и чистой душой, своего друга в конце концов. За кого ты меня принимаешь?
  
  - Прости меня, я должен был понять. А что мы стоим, - резко сменил он тему, - Ванариону нужно выспаться, сейчас ему всё равно ни чем не поможешь, а нас ждёт обильный обед. А он всё равно смотреть не может ни на мясо, ни на вина. Торгрим как-т попробовал варёную фасоль и отвар из каких-то неведомых трав - основу рациона нашего целителя, так после этого несколько часов просидел в добровольном заточении, а выйдя, объявил Ванариону, что тот живодёр и разбойник. Правду сказать, вид у нашего викинга был тогда не столь воинственный, он больше походил на только что выпущенного на свободу пленника, такой же бледный и измученный.
  
  Торгрим без лишних слов попытался отвесить Доррену затрещину, но тот ловко увернувшись, перехватил занесённую руку и слегка вывернул её.
  
  - Не следует нападать на мага-воина, которому много лет приходилось обходиться лишь мечом за место магии! - нравоучительно заявил Доррен, обращаясь к горе мстителю, который изо всех сил старался сдержать стон.
  
  - Либо вы сейчас заключаете перемирие, либо...
  
  - Ты же только что крепко спал?
  
  - Да с вами поспишь, - шутливо ворчливым тоном заявил Ванарион, потирая глаза, - я же знаю, стоит мне задремать, как вы с Торгримом переругаетесь в пух и прах. Хорошо ещё, что Лаурендиль за вами присматривает.
  
  - Они мне уже поперёк горла сидят, - горько пожаловался эльф, - может, ты поговоришь с ними, Вэрд, тебя они послушают, мы для них уже не авторитетны.
  
  Торгрим только собирался отпустить какую-то колкость в адрес эльфа, но не удержался на ногах и полетел кубарем с довольно крутого, хоть и небольшого подъёма, поросшего короткой шелковистой травой, ярко-смарагдовой, несмотря на позднюю осень. Ругаясь и отплёвываясь, Торгрим выкарабкался из-под съехавших на него Лаурендиля, Доррена и Ванариона. Последним по склону скатился я. Поднявшись и стряхнув с себя густой еловый и листовой опад, я философски заметил, что подобные склоны подворачиваются как раз кстати специально для таких циничных остряков, как некоторые из здесь присутствующих, на что Торгрим ответил, что с радостью спихнул бы меня с более крутого склона, который был бы желательно немного более каменистым и скользким, чем местные. Но нашу шуточную перепалку прервал неожиданно тихий голос Ванариона, попросившего:
  
  - Пожалуйста, идите помедленнее, у меня голова кружится...
  
  Не договорив фразу, он споткнулся и упал, едва не ударившись лицом о еловый корень. На сей раз Доррен не успел его поддержать.
  
  - Что с тобой? - встревоженно заглядывая ему в глаза, наклонился над ним боевой маг.
  
  - Всё в порядке, не переживайте, друзья! - с трудом поднимаясь, произнёс Ванарион однако каким-то хриплым, не своим голосом.
  
  До пиршественной залы, до которой можно было дойти по крытым галереям, по свежему воздуху было ещё не близко. Мы, оказывается, шли из западного, самого дальнего крыла королевского дворца. На осенний праздник съехалось множество гостей, преимущественно эльфы из соседних государств, и прибывшему месяц назад военачальнику короля со своими порядком потрёпанными друзьями отвели самые лучшие покои, оказавшиеся слишком далеко от главной залы, так что нам приходилось теперь почти бежать, чтобы успеть к назначенному часу. Теперь мы шли медленно, но не прошло и трёх минут, как Ванарион снова упал, на этот раз на руки Торгриму и мне.
  
  - Сегодня последняя ночь полнолуния, сегодня должен замкнуться малый круг! - толкнув меня локтем, прошептал Лаурендиль.
  
  Я схватился за голову. Сегодня решится судьба несчастного Ванариона. Если зло победит, то он либо сойдёт с ума, либо предаст нас и станет самым великим из тёмных магов нашей эпохи. А если не победит, то сможет оставить его калекой на всю жизнь. у него тогда отнимутся ноги. Одним словом, выбор не велик. Я слишком поздно осознал, что думаю на общей волне. Доррен и Лаурендиль взглянули на меня так, словно видели перед собой грозного палача. А Ванарион, слава богам, либо просто не слышал моих мыслей, либо не подавал виду. Но, я склонен ко второму. Дальше все шли молча, только Торгрим поочерёдно подталкивал нас локтем, стараясь выяснить, в чём дело. Но Лаурендиль зловещим шёпотом пригрозил викингу, если тот не прекратит нас донимать, эльфу придётся обездвижить его. Торгрим, видимо, сообразил, что мы не собираемся ему ничего докладывать и прекратил свои попытки вызнать, но то и дело встревоженно поглядывал на Ванариона, видимо, понял, что молчание и странные взгляды как-то связаны с целителем. Наконец, Доррен не выдержал. Поманив меня пальцем, он тихо спросил, подозрительно всхлипывая:
  
  - Ты уверен, что именно так всё и будет? Неужели нет другого выхода?
  
  - К сожалению, нет. Судя по твоим рассказам и по тому, что Ванарион так долго провёл во власти тёмной магии, она так легко его не оставит. Зло не любит выпускать на волю своих рабов, а если и выпускает, то жестоко наказывает. Я постараюсь сделать всё, что смогу, но я не властен над силами, которые зародились в мировой тьме ещё до начала времён. Прости меня, Доррен!
  
  - Да будьте вы все прокляты! - фальцетом воскликнул Доррен и, оттолкнув меня с плачем бросился прочь. Лаурендиль и Торгрим кинулись за ним. Я подошёл к Ванариону.
  
  - Не стоило тебе говорить ему это, - с трудом, охрипшим голосом выговорил он, - Он слишком ко мне привязан. а я...
  
  - Так ты знаешь?
  
  - Я знал весь этот месяц. Разве Доррен не рассказывал тебе, что я владею и даром прорицания? Но оно мне здесь не слишком помогло. Любому, даже самому лучшему, - он глухо закашлялся, - прорицателю порой бывает трудно расшифровать те видения, которые предстают его мысленному взору. И я не исключение. Я... - он задохнулся. Когда приступ удушья прошёл, Ванарион продолжил, с трудом выговаривая слова, - всегда знал, если мне рано или поздно придётся заплатить за все те злодеяния, учинённые мной и под моим предводительством. И я хочу, чтобы... - новый приступ согнул его пополам.
  
  - может тебе пойти в дом, - мягко предложил я, беря его за руку, но он отрицательно помотал головой.
  
  - Я обещал сегодня спеть за пиром.
  
  - Какие песни! Ты говорить-то толком не можешь! - заорал я, забыв от возмущения, что разговариваю с больным, - а если ты помрёшь у них на руках, а их лекари не успеют, что мы будем делать?
  
  - Завтра утром я в любом случае уже не буду тем, кем являюсь теперь, - спокойно ответил Ванарион, - я либо обезумлю, либо перебью вас всех, либо на всю жизнь останусь прикованным к кровати - четвёртого варианта нет. Так что смерть на подмостках для певцов - самое лёгкое, что меня ожидает...
  
  Мне на шею бросился невесть откуда взявшийся Доррен. Он рыдал так, что понять, что он говорит было невозможно.
  
  - Прости... прости меня, Вэрд, за мои дерзкие слова! Я виноват перед тобой, но я прошу, я умоляю тебя, спаси Ванариона. Если нужна жертва, я готов, убей меня, только спаси его. пускай лучше тёмная сила заберёт меня, но пощадит его, - Доррен рухнул передо мной на колени, продолжая рыдать, но Ванарион положил руку ему на плечо и тихо произнёс:
  
  - Посмотри мне в глаза и скажи, что ты видишь.
  
  Доррен послушался не сразу. До его обезумевшего от горя сознания слова друга просто не доходили. Тогда Ванарион силой приподнял его лицо за подбородок и заставил взглянуть на него. Доррен перестал биться в истерике. Несколько минут они смотрели друг другу в глаза, после чего Доррен медленно проговорил:
  
  - Я понял тебя. Прости, я знаю, что ты желал бы, чтобы я прожил счастливую жизнь и не оплакивал тебя. Ради тебя, я постараюсь быть счастливым.
  
  Затем, тяжело поднявшись, Доррен шатаясь, побрёл наугад, не видя дороги. Я взял его за руку, и словно незрячего повёл к парадным вратам дворца. Ванарион пошёл следом. Лаурендиль и Торгрим бесшумно, словно тени, присоединились к нам. Они, оказывается, наблюдали за всей сценой после того, как появился Доррен, стоя за ближайшим грабом.
  
  В пиршественную залу мы вошли, когда там уже было полным-полно народа. По этикету я сразу направился к монаршей чете, сидевших на возвышениях во главе стола. На монархах были золотисто-алые одеяния, а на головах венцы из кленовых красных и жёлтых листьев и алых ягод рябины, перевитых серебристыми листьями неизвестного мне растения. В этом наряде монаршая чета будет встречать знатных гостей всю осень, а зимой сменит его на белоснежные одежды и венцы из серебристых эльфийских бессмертников, весной наряды правителей станут светло-зелёными, а летом золотисто-оранжевыми или алыми. Эльфийская знать, а тем более правители отдают дань природе и наряжаются ей под стать. По правую руку от монархов сидела их дочь, прекрасная Нимриель, в которую был влюблён Лаурендиль, но король не желал и слышать о браке своей дочери с его военачальником, её дальним родственником. Но юная эльфиня, казалось, тоже не замечала сжигаемого страстью родича. Эта любовная история тянулась уже лет двести, двести пятьдесят. И я сомневаюсь, что она вообще когда-либо завершится, ведь эльфы бессмертны и вечно молоды. Любой бы другой на моём месте и при иных обстоятельствах залюбовался бы величием и красотой монаршей семьи, их лиственных чертогов, но я не мог думать ни о чём, кроме участи бедного Ванариона. Лица правителей туманом подёрнула печаль. Все знали о грядущей неизбежности. Эльфы искренно полюбили Ванариона за единственный месяц, проведённый им в гостеприимной столице лесного королевства. Многие даже знавали его юным. И все без исключения радовались его нежданному воскрешенью, а слава о его подвигах разносилась быстрее ветра. Откуда эльфы узнали о судьбе, ждущей их любимца неизвестно, может, он сам им обо всём рассказал, а может, они подсмотрели это в его сознании, но сегодняшний пир больше походил на поминальный обед. Я только сейчас понял, почему Ванариона так настойчиво просили петь сегодня, все знали, что музыка и пение для него являются вторыми после книг забавами. едва все приступили к десерту, Ванарион поднялся.
  
  Ему вручили его лютню, он поднялся на помост и стал лицом к зрителям. Едва только тонкие пальцы Ванариона коснулись струн, зала словно вымерла, а стоило ему запеть, как по зале пронёсся восхищённый вздох. Он пел, полуприкрыв глаза, голос, словно мощные звуки органа взмывали под своды и разносились по всем уголкам и закоулкам, проникал в душу, ранил сердца, завораживал и уводил за собой в неведомые дали, возносил до небес, в миры, в которых не бывал ещё никто из ныне живущих. Я был поражён до глубины души умеем своего друга, но вместе с тем я неустанно следил за ним. После исполнения примерно третьей композиции его лицо вдруг стало еле уловимо подёргиваться, я заметил, как напрягается его горло, с каким трудом он втягивает воздух. Ему было тяжело стоять, потому что лицо то и дело передёргивалось от боли. И вдруг музыка прервалась на полутакте, голос пресёкся, лютня выпала из безжизненных рук, а сам он без памяти рухнул на пол. К нему тут же подбежали, и тут же ужасный крик прорвал зловещую тишину. Это Доррен вскочил с места и бросился было к упавшему другу, но упал на руки ближайшему эльфу и забился в судорогах. Его унесли, предоставив лекарям, а мёртвое тело Ванариона понесли к выходу, где как назло разразилась гроза. Косой холодный дождь хлестал по стёклам, молнии то и дело озаряли залу зловещим светом. У меня из головы почему-то никак не шла легенда о птице, поющий единожды в своей жизни, когда она бросается грудью на острые шипы. Но мне всё же не хотелось верить, что Ванарион умер. Теперь я шёл возле самого его тела, которое на руках несли двое эльфов, по бесконечным переходам и галереям. Я взял его за руку. Ледяная рука была безжизненно лежала в моей ладони. И тут я не выдержал. Крупные слёзы упали на лоб умершего. "Ты жив, очнись, пожалуйста, очнись!" - шептал я, прижимая его руку к губам. Я шагал в едином темпе с эльфами-носильщиками, но тут оба они остановились и посмотрели на меня серьёзно и проницательно.
  
  - Мы все его любили, и все скорбим по нём, но мне кажется, что твои слёзы и слёзы того человека смогут растопить лёд смерти, сковавший его сердце, - сказал один из них. В его печальных глазах светилось сочувствие и понимание. - Я не смеюсь над тобой, варрад. Бывает, что и сама смерть отступает перед искренним сердцем.
  
  - Куда вы несёте его?
  
  - В его покой, который располагается рядом с твоим. До утра ему положено оставаться там, потом за ним придут и...
  
  - Я этого не вынесу! Неужели ничего нельзя сделать?
  
  - Я же сказал тебе. Кстати, наш король так приветствовал тебя, словно ты император. Я знаю, что все вы герои, но ведь...
  
  - Я Вэрд, - у меня не было сил да и не хотелось называть своё полное родовое имя, да и разве могут они в подобный момент...
  
  - Вэрднур ар Даон Виррд"лау! - воскликнули в один голос эльфы, - Простите, что мы не сразу не узнали вас.
  
  - Ни до почестей! Пусть лучше ваши лекари быстрее помогут Доррену, моему близкому другу. А не хочу потерять и его.
  
  Идя по длинным галереям, то и дело освещаемым резкими вспышками молний через высокие стрельчатые окна, я несколько раз, взглянув в них, замечал в вспышках света силуэт огромного серебристого волка, бесшумной тенью скользящего вслед за нами. Наверное, мне уже начинает мерещиться всякая чепуха от волнения. Но тут мою ладонь словно тисками сжали крепкие ледяные пальцы. Это не было пожатием живого человека. это было пожатие живого мертвеца, чей разум и сознание полностью перевернулись с ног на голову. Пророчество начинало сбываться. Ванарион вновь становился мертворождённым, но теперь в сотни раз хуже, ибо теперь им владели куда более могущественные и страшные силы, чем когда-то был Мартин. Я дёрнулся, но мертвец повернул ко мне голову и улыбнулся страшной звериной ухмылкой. Эльфы в ужасе закрыли глаза, но сообразили крепче обхватить начавшее оживать тело. я, наконец, сумел вырвать руку из смертельных тисков и обхватил его за руки. но мертвец вдруг заговорил каким-то шипяще-свистящим шёпотом:
  
  - Сегодня я, Ванарион Торнфильд, отныне служитель самой царицы тьмы и смерти, объявляю вам и всем живущим войну. Вам не удержать меня, лучше выпустите! - шёпот превратился в резкий крик, похожий на чайчье карканье. Мы одновременно отшатнулись, вскрикнув от боли, запахло палёной кожей. Он теперь стоял перед нами, воздев руки к потолку и начал монотонно читать заклятие, воскрешающее мёртвых, а именно духов тьмы. И читал, и говорил он с нами на варатхэ, языке, который проклинал при жизни и который принёс ему столько горя.
  
  Мы вздрогнули. Ванарион помнил всё: помнил, кем он был на самом деле, помнил своё имя, своих друзей, теперь уж бывших друзей, а это означало самое худшее. он не бессловесный раб, а сознательный прислужник зла. Но нет, не мог он предать! Ведь раз будучи мёртвым он сумел перебороть себя, то теперь просто не мог...
  
  - - Скорее, зовите на помощь! Не давайте ему говорить.
  
  - Дышать становилось трудно, воздух загустел, в полумраке коридора задвигались чёрные тени.
  
  - Обхватив мертвеца за талию, я потащил его вперёд по коридору. Я был сильнее и эльфов, и людей и даже гномов, но справиться с человеком, в чьих жилах текла кровь буквально всех рас и чья сила была в десятеро умножена чьей-то злой волей, не смог бы даже Один. Ванарион просто откинул меня. тогда к нам на помощь откуда не возьмись вынырнул Торгрим. Втроём, один из эльфов побежал за подмогой, мы схватили Ванариона и попытались стянуть ему на спине руки найденными у запасливого Торгрима верёвками. Тут к нам подоспели Лаурендиль и Доррен. Увидев последнего, я на мгновение забыл о грозящей опасности.
  
  - - Тебе нельзя здесь появляться! Ты!..
  
  - Доррен бросился к Ванариону, но тот встретил его ледяным хохотом и отшвырнул одной рукой. Доррен пролетел по коридору и упал, ударившись головой о стену. Вернувшийся эльф поднял раненого и быстро унёс, а пришедшие с ним набросили на Ванариона несколько мешков разом и скрутили верёвками. Наконец, нам удалось добраться до покоев Ванариона и свалить свою страшную ношу на застланную постель.
  
  - Но вдруг тело перестало биться. Мы осторожно сняли мешки. Ванарион лежал недвижимо.
  
  - - Осторожно, он притворяется, - сказал один из эльфов. - Может, убить его?
  
  - - Во-первых, он уже мёртвый. Его телом управляет тёмная магия, а во-вторых, он наш друг, по крайней мере им был, и мы хотим...
  
  - - У него рука тёплая! - заорал Торгрим так, что все находившиеся в комнате, похожей на залу, подскочили.
  
  - Ванарион застонал и пробормотал что-то и снова затих. Но мы уже не сомневались, что он не только жив, но и освобождён. Почему злая сила оставила его? А вдруг она вернётся? У его постели оставили охрану. Первыми вызвали дежурить двое носильщиков. Выбрав себе время дежурства, я ушёл в свои комнаты немного подремать. Я смертельно устал за этот полный переживаниями и событиями день, а ведь я только сегодня пришёл в себя.
  
  - В полночь меня разбудили ужасные крики, и я бросился в соседние покои, иначе нельзя назвать наши спальни. Хорошо, что я не раздевался. Было холодно. В окна светила полная луна. Дождь не переставая хлестал по рамам, молнии освещали коридор. Но луна светила всё также ярко. Странно, ведь небо должно быть сплошь затянуто тучами. Но больше мне никогда было размышлять над этим вопросом.
  
  - Ванарион, связанный по рукам и ногам бился в судорогах у изножья кровати. Трое эльфов держали его, а Лаурендиль пытался заткнуть ему рот кляпом. Живые, золотисто-зелёные глаза Ванариона смотрели на нас жалобно. Среди бессвязных воплей я разобрал:
  
  - - Помогите, я не хочу назад!
  
  - развяжите его, разве вы не слышите, он просит нас о помощи.
  
  - Но Ванарион неимоверным усилием сам освободился от верёвок, вскочил и принялся рвать на себе одежду, так что его пришлось снова повалить и связать руки.
  
  - - Растворите все окна! - гаркнул я, первым подбегая к окну, я догадался, кем был серебристый волк.
  
  - - Но ведь в полнолуние не следует растворять окна! - возразил один из эльфов.
  
  - - Кто ценит свою жизнь превыше чести может убираться ко всем вурдалакам и нетопырям вместе взятым.
  
  - Никто
  
  - Все ринулись к окнам. Тугие струи дождя хлестнули по лицам, ночной ветер сорвал занавеси. Крики Ванариона стали глуше. Я обернулся. Взгляд Ванариона подёрнулся белёсой пеленой. В нём боролись две взаимоисключающие и враждебные силы. Голос стал гораздо выше, а душераздирающие вопли превратились в ледяной хохот. Он разметал державших его эльфов, а Лаурендиля со всей силы ударил кулаком в лицо. Эльф упал, но тут же вскочил, зажимая ладонями разбитый нос и губы. Ванарион бросился ко мне. Я ухватил его за руки, но он вырвался и нанёс мне такой удар, что моя левая рука повисла, переломленная в плечевой кости. Резкая боль заставила меня опуститься на пол. Но тут в Ванарионе вновь возобладала его личность, и он, рухнув на пол, забился в конвульсиях, рыдая и ломая руки.
  
  - - надо что-то делать! - заорал я, пытаясь перекричать вопли Ванариона и завывание ветра, - Лаурендиль, неси скорее подаренный тебе асами лук и стрелы из омелы.
  
  - - Из омелы? Ведь это же...
  
  - - Я сказал живо! А ни то...
  
  - Лаурендиль испарился, видимо, понял, что с боевыми магами шутки плохи. Вернувшись с луком и стрелами, он подал их мне и недоумённо воззрился на тетиву, которую я оттянул до предела и наложил стрелу. Затем я подал лук Торгриму и стал перед ним.
  
  - - Стреляй! - приказал я оторопевшему викингу, тот отрицательно покачал головой. - стреляй, берсерк.
  
  - Но Торгрим, побелев как полотно, бросил лук на землю. тогда я прорычал, кивая на висевший у него на поясе нордландский кинжал.
  
  - - Викинг ты или нет? Ты, ничтожество, прячущийся за чужие спины в бою, ты!..
  
  - Мне, кажется, удалось разбудить в нём зверя. Торгрим глухо зарычав, порывисто нагнулся и поднял лук, до отказа натянул тетиву, и... выстрелил.
  
  - - Нет! - раздался пронзительный крик, и Ванарион бросился ко мне, пытаясь заслонить собой, но в тот же миг на пол посыпались осколки стекла и остатки ставшей ненужной рамы. Сорвав с петель обе деревянные рамы, через подоконник перемахнул огромный серебристый волк со смарагдовыми глазами, перевоплощаясь в прыжке. Могучий воин в медных доспехах и с волчьей шкурой на плечах в полёте выхватил из ножен меч. Серебристый клинок, словно лунный луч разрезал полумрак комнаты. Смарагдовые глаза, теперь зрячие, сияли нездешним светом, Оттолкнув и меня и Ванариона, могучий ас встал туда, где только что находился я, и стрела вошла ему в грудь. Последний раз тяжело взмахнув мечом, Хёд прокричал слова на высшей речи, изгоняющие тьму. Меч, свернув, рассыпался мириадами холодных искр, и лишь фенит, философский камень невредимым остался лежать на полу. Падая, Хёд обернулся ко мне и прошептал:
  
  - - Заверши круг. Найди его! любящие сердца должны объединиться.
  
  
  
  В лучезарных потоках воздуха я поднимался всё выше и выше, яркое солнце слепило глаза, и вдруг передо мной на травянистой поляне я увидел Ванариона, высокого статного в белоснежно-зелёно-золотых одеждах, в зелёном плаще с ослепительно сияющем золотым обручем на сверкающих волосах. Он протягивал ко мне руки, и на указательном пальце первой руки я увидел перстень из белого золота. Два лебедя из горного хрусталя в жемчужных коронах поддерживали клювами фенит или философский камень, переливающийся всеми цветами радуги, когда на него падал солнечный свет, разлитый здесь повсюду. Если же смотреть на камень под другим углом он казался серебристо-серым или иногда ослепительно белым. Алмаз Запада, добываемый только в благословенной стране ванов, камень, носить который достойны только истинные друзья света. Я опустился на колени перед Ванарионом, ведь теперь он стал настоящим повелителем жизни, лишь тот, кто прошёл через смерть и вернулся с победой в праве носить этот титул. Я только не пойму, почему Ньёрд не вручил ему это кольцо там, в долине? А теперь уже поздно. Ведь мы оба мертвы. Ванарион стал повелителем жизни, но уже в ином мире. Но где же мы, в Вальхалле или в чертогах Ожидания, в благословенном чертоге светлых чистых душ Гимле или на Горе Познания за восточным краем мира?
  
  - Ты ещё не выполнил до конца своё предназначение в мире живых. Ступай, а я иду следом! - завораживающий проникающий в самое сердце голос заставил меня поднять глаза на сияющую фигуру, склонившуюся надо мной. Вот, он, тот, за кем я пойду до конца. Он, а не я истинный повелитель!
  
  
  
  Меня разбудили горькие рыдания над моим неподвижным телом. В пролом стены проникал предутренний холод. Ванарион стоял на коленях над моим окоченевшим телом, когда я открыл глаза. Он едва не грохнулся в обморок.
  
  - Ты жив?
  
  - А ты предпочитаешь оплакивать безвременно почившего друга? - поинтересовался я. Но он не дал мне закончить.
  
  - Прости меня. Торгрим мне уже всё рассказал. Я так виноват перед вами.
  
  - Где он? Сегодня ночью он обещался меня прибить, но кажется, расправа ждёт его самого. Кто его просил тебе всё рассказывать?
  
  - Я сам почти ничего не помню. Помню только, что меня словно что-то тянуло куда-то вниз, было очень больно, а потом помню только ощущение бешенства, ярости и ненависти. Никогда, даже будучи мертворождённым я не чувствовал такой потребности убивать и ненавидеть.
  
  - Не надо об этом.
  
  - А потом, - продолжал он, не слушая, - снова была такая боль!.. и вдруг увидел, как Торгрим целится и стреляет в тебя. я бросился к тебе, а потом был резкий свет, словно лунный луч сверкнул перед моими глазами, и я потерял сознание, очнулся, а ты мёртвый. Ну, вернее, ты, наверное, просто спал. Варрад же спят, словно мёртвые.
  
  - Я должен был заставить Торгрима убить меня на твоих глазах. Я знал, что это приведёт тебя в сознание. А теперь давай забудем об этом.
  
  - Я тебе забуду! - опираясь на деревянный посох, вошёл Торгрим с подносом в левой руке. Видимо, ему всё же досталось от нашего Ванариона сегодняшней ночью, - Я тебе всё припомню. Я тебе что, наёмный убийца с большой дороги, у которого ни чести, ни совести.
  
  - Не сердись, друг, так было надо, иначе мне пришлось просить нашего эльфа, а он мог и в обморок грохнуться в самый неподходящий момент. Он же у нас травник-целитель.
  
  - Он прежде всего воин, - сказал, появляясь в дверях Лаурендиль с забинтованным лицом. - Война всех примеряет с оружием и страданием.
  
  Несчастный Ванарион опустил глаза, чтобы не смотреть на деяния рук своих. В довершении всех бед появился Доррен с забинтованной головой. Он, бледный и пошатывающийся пересёк комнату и молча обнял своего вновь воскресшего друга.
  
  - А с ним больше не повторится это... - прошептал Торгрим.
  
  - Посмотри. Он заплатил своей душой за спасение целителя, - сказал я, указывая на могучее тело воина на полу. Торгрим вздрогнул.
  
  - Так это правда? - прошептал он.
  
  Доррен только сейчас заметил мёртвого Хёда. Его глаза округлились. Как могли мы рассказали ему, в чём дело. Ванарион тоже впервые слышал эту историю. Он, кстати, тоже только сейчас заметил мёртвое тело и разрушенную стену, за которой уже начинал брезжить рассвет. Он рухнул на колени возле мёртвого аса, с трудом приподнял его голову и, положив на колени, нежно, кончиками пальцев коснулся сначала висков, затем лба и глаз, словно стараясь разбудить больного, которому нужно срочно дать лекарства.
  
  - Не пытайся оживить неживое. Он мёртв, и ты это знаешь, - тихо сказал Доррен.
  
  - он отдал свою жизнь ради спасение моей! Я не могу принять такую жертву.
  
  - Ты бы предпочёл на всю жизнь остаться умалишённым или стать самым жестоким и беспощадным существом во всех девяти мирах? - подвёл итог Торгрим, - ну, если так, я с радостью прикончу тебя вот этим кинжалом, и пусть вороньё потешается над твоим трупом.
  
  - Торгрим! - укоризненно воскликнул Доррен.
  
  - Я уже пятьдесят зим слышу это имя, и ты ничего нового в нём мне не открыл! - огрызнулся викинг, - а подобные разговоры я терпеть не намерен. Ему жизнь спасли, а он ещё не доволен.
  
  - Да ладно тебе возмущаться-то. вон, завтрак давно остыл.
  
  Но Ванарион по-прежнему гладил мёртвое лицо Хёда. Так, что Торгриму пришлось брать инициативу в свои руки.
  
  - Эй, целитель! Яства готовы. Тело надо во-первых, похоронить, а во-вторых, хотя бы вынести из комнаты, а в-третьих, я бы предпочёл позавтракать где-нибудь в другом месте. Здесь больно дует да и воспоминания не слишком приятные в голове крутятся. Кстати, а как ты умудрился сбежать от лекарей, - обратился он к Доррену, который взял у него поднос и направился к выходу.
  
  - А он уснул.
  
  - А где же эльфы? - поинтересовался я.
  
  - У двоих нервный срыв, а остальные в глубоком обмороке, - излишне жизнерадостно сообщил Лаурендиль, - над ними сейчас колдуют наши целители. так мы будем сегодня завтракать или нет? Тебе нужны силы, чтобы проводить в последней путь нашего спасителя.
  
  В моей комнате устроили пир, как я подозреваю, из остатков вчерашнего. Сразу после завтрака мы отправились на ближайший холм, хоронить тело Хёда, душа его была теперь во власти мрака, а, может, он своим искуплением заслужил право не возвращаться к владычице мёртвых, а отправился в Асгард, к своим братьям или в Гимле, светлый чертог чистых душ. Когда мы молча возвращались по росистой траве, взошло солнце. Ванариона буквально на руках внесли во дворец, и в коридоре столкнулись с разъярённым лекарем, которого Доррен попытался вразумить знаками, но его бурная жестикуляция осталась без внимания, и ему пришлось проследовать следом за лекарем в палаты врачевания, в которых его и продержали ещё с неделю. Ванариона же отнесли в мою комнату и уложили на постель. Я придвинул кресло и сел в него, удобно скрестив ноги. Торгрим остался со мной. "На всякий случай!" - как он выразился, а Лаурендиль, безудержно зевая, пожелал нам счастливого дня и удалился. Видимо, я всё-таки задремал, потому что разбудил меня звон обеденного колокола. Торгрим сообщил, что Ванарион и не думал просыпаться. Я встревоженно взглянул на спокойно спящего друга, но тут же успокоился. Ванарион и собирался помирать. Ровное дыхание говорило о здоровом сне, а никак не о предсмертных страданиях. Я потянулся. Всё тело затекло и ныло, несмотря на удобное кресло и гору подушек. Торгрим вызвался принести мне еду, и я с радостью согласился. Едва викинг ушёл, в комнату заглянул Лаурендиль проведать Ванариона, но, увидев, что наш друг крепко спит, тихо прикрыл за собой дверь. Разболелась рука, которую, я, кажется, заметил только сейчас. Она была тщательно перебинтована. Наверное, Ванарион постарался. Я только сейчас заметил, что одежды на Ванарионе порваны в клочья, уцелел только зелёный плащ, в который он и закутывался от утреннего тумана, поэтому я и не заметил сразу нанесённый урон. Лаурендиль словно подслушал мои мысли, принёс новые одежды, точь-в-точь такие же, как и на Ванарионе, только на тёмно-зелёном плаще были вышиты не только древо жизни и звёзды, но и лебеди. Разжав стиснутые пальцы правой руки целителя, эльф взял фенит, подобранный Ванарионом у тела аса Хёда и вырезанное из кости изображения волка в прыжке,. Талисман висел на тонком кожаном шнурке.
  
  - Торгриму подойдёт, ведь Хёд был его хранителем.
  
  - Дух Хёда всегда будет охранять Торгрима независимо оттого, живо ли тело! - серьёзно заметил я, - ведь покровники всегда незримо помогают своим избранникам, а тела их тут не при чём, так что, пожалуйста, не следует говорить о Хёде, как об умершем, ведь боги не умирают.
  
  - Прости, я не подумал. Он ведь тоже и твой покровник.
  
  - Он покровительствует всем нам, ведь именно в нём соединены все благородные качества остальных асов. Он объединяет нас незримой нитью.
  
  - Теперь нас слишком многое объединяет, - ответил эльф.
  
  Ванарион проснулся только поздно вечером, только для того, чтобы не открывая глаз, высказать на свейском наречии Торгриму всё, что думает о чересчур заботливых и нахальных друзьях и выяснить, собирается ли Торгрим вытрясти из него всю душу сейчас или планирует дотрясти остальное после вечерней трапезы. Торгрим опомнился и выпустил плечи друга. Ванарион облегчённо вздохнув, перевернулся на другой бок, и не собираясь вставать. Так что очередная попытка Торгрима разбудить его увенчалась полным провалом. Ужинали без него. все в большой зале уже знали о чудесном спасении Ванариона и о принесённой ради него жертве. Но по Хёду не скорбели, ведь он был богом, а боги не умирают, они перевоплощаются или развоплощаются, но всегда остаются живы во всех девяти мирах.
  
  Ванарион спал трое суток беспробудным сном младенца. Когда, наконец, он открыл глаза, то сразу же набросился на трёхдневный запас уже давно остывшего картофеля с луком и жареной фасолью, бутерброды с маслом и сыром и фрукты с неизменным травяным отваром. Торгрим попытался подсунуть ему чашку куриного бульона, но Ванарион распознал обман и отставил чашку со словами:
  
  - Не стоит обманывать друзей!
  
  - От такой пищи ты скоро ноги протянешь. Ну, Вэрд, разве можно питаться одной фасолью, орехами и фруктами? Ты что, и молоко даже не пьёшь?
  
  - Ты же видел, Ванарион ест масло, значит, и молоко пьёт. Все маги-целители не едят продуктов животного происхождения, именно тех, которые связаны с умерщвлением, то есть мясо, рыбу, моллюсков, яйца и тому подобное. Целитель несёт жизнь, поэтому он не может употреблять в пищу то, что предполагает смерть. А молоко, мёд, хлеб, фрукты и овощи являются продуктами, произведёнными растениями или животными. Теперь тебе понятно?
  
  - Какой ужас! - резюмировал викинг. - И так всю жизнь? я бы не выдержал.
  
  - Ну ты и не маг-целитель. Питание это ещё что. Вот наш друг покажет тебе памятку ученикам, в которой чётко прописаны правила поведения для учащихся всех факультетов школы магов. думаю, тебе понравится.
  
  Но Торгрим лишь хмыкнул:
  
  - У вас, магов, слишком много дурацких правил, которые, я так понимаю, создаются вашими наставниками, чтобы им было легче управлять. Эй, но зачем сразу колдовать-то. Развяжи меня немедленно, слышь ты, целитель!
  
  - Сперва проси прощение. правила школы придумываются не наставниками, а проверены самой жизнью магов. магия - это не игрушка, не дешёвые фокусы с картами или воздушными шарами. Магия - это искусство, правда, некоторые превратили её в прибыльное ремесло. Правила ограждают мага от самого себя. Ты же сам успел убедиться, как бывает страшна магия, если она выходит из-под контроля.
  
  - Ладно, ладно, извини меня. я же не хотел обидеть магов. просто я не совсем понимаю большинство ваших правил. Доррен пытался мне как-то рассказать, как вы жили в школе, но я так ничего толком и не понял.
  
  Путы соскользнули с рук викинга.
  
  - Впредь никогда не суди о вещах, не разобравшись! - поучительно сказал Ванарион. - а теперь пойдёмте, прогуляемся! Кстати, нашего бедного Доррена эти сатрапы ещё не выпустили?
  
  - Слышал бы тебя Лаурендиль, - мстительно пробормотал Торгрим, но целитель не обратил на его замечание ни малейшего внимания.
  
  Мы столкнулись с Дорреном на поляне. Голова его была по-прежнему перебинтована, но он выглядел свежим и цветущим. Моя рука почти срегенерировала, и уже не болела, хотя повязку было снимать и мне. Лицо Лаурендилю, которого мы встретили у фонтана, Ванарион залечил за несколько минут, только Торгрим ещё охал, опираясь на инкрустированный серебром чёрный тяжёлый посох, подозрительно смахивающий на магический, других у эльфов просто не бывает, они ими, правда, и пользуются, как тростями или костылями при необходимости, ведь эльфы от рождения наделены магической силой и не нуждаются в магических атрибутах. Торгрим просто-напросто побоялся принимать помощь как от Ванариона, так и от эльфийских лекарей. Он не доверял магии, хотя не имел ничего против кое-каких магических радикальных методов, которые всё упрашивал Ванариона применить то против меня, то против Лаурендиля с Дорреном, потому что мы то и дело мешали ему жить и поучали советами. Началось с того, что он начал тренироваться в стрельбе из лука, видимо, опыт с единственным выстрелом в его жизни не прошёл для него бесследно. И как я подозреваю, он собирался рано или поздно прикончить меня. для тренировок он периодически выбирал именно те деревья, которые росли на поляне перед дворцом, на что Лаурендиль негодующе взывал:
  
  - Это благородные серебристые грабы! И вообще, во владениях короля ношение оружия запрещено. На что Торгрим огрызался:
  
  - А ты ведь носишь кинжал под плащом, мы все видели.
  
  - Я состою на службе у короля и имею право!..
  
  - А я состою на службе у главнокомандующего объединённой армии, и ты, кстати, тоже и должен ему подчиняться, - на что Лаурендиль гневно фыркал и, не находя достойного язвительного ответа, удалялся в оскорблённых чувствах. Взаимоотношения с Дорреном с самого первого дня были подпорчены недоверием викинга к бывшему отступнику. Раньше Торгрим ни чем не проявлял своих чувств, да и сейчас его стычки с Дорреном носили шутовской характер, но я с нарастающей тревогой наблюдал, что всё чаще и чаще в глазах берсерка мелькает подозрение. Как-то я прямо спросил его, почему он так относится к Доррену, мало ли тому пришлось испытать в жизни, надо ещё, чтобы друзья подозревали его. от эльфа он уже натерпелся. Но в конце концов мудрый Лаурендиль либо скрыл свои истинные чувства, либо действительно поверил и полюбил его. на что Торгрим ответил, что привязался к Доррену, но я не отступал и в конце концов ему пришлось сознаться. Он сам не понимал, почему, но какое-то предчувствие терзало его душу.
  
  - Ну, знаешь, тогда тебе надо присматриваться и к Ванариону. Ведь именно он, а не Доррен попал под власть тёмных сил на твоих глазах.
  
  Торгрим что-то проворчал, и, отговорившись больной головой, ушёл, оставив меня с невесёлыми мыслями. А вдруг он прав, и Доррен может придать, ведь об этом когда-то предупреждал меня и эльфийский военачальник. Нет, Доррен не способен на предательство. А Ванарион? разве кто-то из нас думал, что он когда-нибудь набросится на нас, стараясь убить?! Нет, нет, одёрнул я себя, если подозревать, то и Торгрима с Лаурендилем надо подозревать тоже. В такое время нельзя доверять никому. Вот Тхандин же поверил Теану.
  
  - Эй, Вэрд! Помоги мне с теорией левитации, - делово попросил появившийся Доррен с толстенным фолиантом теоретической магии.
  
  - Зачем тебе, - невольно спросил я.
  
  - Пытаюсь понять закон, действующий на предметы в момент ливитирования.
  
  - Ну ты же не собираешься учиться летать?
  
  - Не собираюсь, но ведь в школе тоже не вызывают духов умерших, хотя основы некромантии и проходят.
  
  - Некромантию проходят, чтобы научиться от неё защищаться, - разговор принимал опасный и интересный оборот.
  
  Тут Доррен внимательно посмотрел мне в глаза.
  
  - сколько вы собираетесь играть со мной в кошки - мышки? Думаете я не вижу, как уже почти два месяца Лаурендиль и Торгрим, а теперь ещё и ты коситесь на меня, словно на прокажённого, выспрашиваете, вынюхиваете. Что я вам сделал? Если я когда-то совершил ошибку, это ещё не значит, что я способен совершить её снова. Скажи откровенно, вы в чём-то подозреваете меня?
  
  - Да, - после некоторого колебания твёрдо сказал я.
  
  Доррен ничего не ответил, молча повернулся и пошёл в глубь леса, я бросился за ним, нагнал на берегу лесного озера. Он стоял, прислонившись к стволу раскидистого бука, чуть наклонив голову и горько всхлипывал.
  
  - Доррен, ну прости меня! я...
  
  Он не отвечал, наконец, он повернул голову. Глаза его были сухи, и в них читалось презрение и боль. Я бросился к нему, но он отстранил меня и прошёл мимо, глядя, казалось, сквозь меня невидящими глазами. Последующие две недели превратились в муку. Доррен не разговаривал ни с кем из нас, даже с Ванарионом, уходил на другой конец стола в большой зале, а если мы накрывали стол на террасе или в одной из наших комнат, он попросту уходил невесть куда. Ванарион пытался заговорить с ним, но Доррен отворачивался. Нас он не замечал вовсе. Приближался день, назначенный мной для отправления на Ленос. Было решено, что мы все отправимся на остров, и там уже решим, что делать дальше. но отправиться без Доррена мы не могли. Мы не возможно было и думать, что дружба его для нас потеряна. Ванарион вообще сходил с ума, ходил потерянный, забросил свои книги, лютню и травы, а сидел теперь часами на террасе или пытался разыскать друга в лесных закоулках и полянах, что было почти непосильной задачей даже для лесного эльфа, не говоря уже о привыкшем к равнинным безлесным просторам маге. На Торгрима было страшно смотреть. Он, осознавая свою вину то и дело начинал извиняться почему-то перед нами, в сотый раз объясняя, что ничего такого не думал, а просто хотел... однако, чего он хотел, мы так и не узнавали, потому что он, не докончив фразы, горько замолкал или пропадал на целый день на берегу того озера, где я пытался разговаривать с Дорреном.
  
  Наконец, на исходе второй недели, когда уже облетели последние листья, а трава по утру покрывалась серебристым инеем, мы, четверо, прогуливались по берегу затянутого утренним туманом озера, когда из тумана к нам навстречу вышел Доррен. Он молча подошёл и пошёл рядом с нами. Так мы обогнули озеро и уже пошли на второй круг, когда он, наконец, заговорил хриплым голосом:
  
  - Я много передумал за эти две недели. простите меня, я был не прав. Вы были в праве подозревать меня, ведь я же был одним из тех, с кем предлагал бороться Ванарион, с забывшем о чести и долге. Я...
  
  Ванарион молча обнял его. затем тоже самое сделали и мы с Торгримом и эльфом. Все плакали.
  
  - Прости нас, Доррен! Мы не понимали, что творится в твоей душе.
  
  Растроганный Доррен молчал, мы молча переглядывались, ожидая, что он скажет. Тут как всегда обстановку разрядил Торгрим, заметивший заткнутый за пояс Доррена пергамент и тут же без лишних слов выдернул его.
  
  - Эй, куда? А ну-ка верни! - попытался образумить вора Лаурендиль, но Доррен только улыбнулся:
  
  - Пускай прочтёт, ему полезно. К тому же он всегда интересовался жизнью магов.
  
  Торгрим развернул свиток. Это было школьное предписание. В два длиннейших столбца были написаны под пунктами правила для учащихся каждого из магических факультетов прайденской школы. Я телепатически следил за чтением. Вот что мы узнали:
  
  
  
  правила для учащихся:
  
  
  
  Основным является десятилетний курс обучения в высшей школе, начиная с 13 лет и пятилетний курс обучения в академии. особо одарённые отличившиеся ученики автоматом зачисляются на курсы дополнительное образования, то есть прохождение тех же десятилетнего и пятилетнего курсов с углублённой программой обучения. при школе также действует и курс дошкольного образования, составляющий от трёх до шести лет.
  
  
  
  учащимся факультета боевой магии: запрещается наводить чары в полнолуние, проводить запрещённые эксперименты на людях.
  
  
  
  прорицателям: запрещается покидать школу, начиная с 6 курса, требуется соблюдение строгой дисциплины;
  
  
  
  магам специализирующимся по маги стихий: строгая самодисциплина, подавление всех негативных эмоций: гнев, злость, ненависть, обида и т. д.
  
  
  
  магам, специализирующимся по магии перевоплощения и иллюзий: запрещается проведение экспериментов на живых без ведома преподавателей, наведение чар на глазах у несведущих в магии без их согласия.
  
  
  
  магам-целителям: запрещается употреблять в пищу продукты, связанные с умерщвлением: мясо, рыбу, моллюсков, яйца, разрешены продукты, произведённые животными: молоко (сыр, масло), мёд, а также различные соки, фрукты и овощи, травяные отвары, запрещено употребление хмельных напитков, в том числе слабых травяных медов и различных настоев, запрещается обнажаться в присутствии хотя бы одного человека, общение с противоположным полом происходит только в аудиториях или на глазах преподавателей, мужской и женский корпуса располагаются отдельно и ограждены защитными заклинаниями, подавление негативных эмоций, строгая самодисциплина и др.
  
  
  
  Хранителям Знаний: все пункты для магов-целителей, а также запрет покидать стены академии на всём протяжении обучения.
  
  
  
  за несоблюдение правил вводятся карающие санкции, вплоть до отчисления без права восстановления.
  
  
  
  Дочитав, Торгрим минут пять не мог справиться с отвисшей челюстью, а когда челюсть вернулась на место, он как можно спокойнее поинтересовался у Ванариона:
  
  - Напомни-ка на каком факультете ты учился, травников, кажется.
  
  - Магов-целителей, а с пятого на факультете по подготовке Хранителей, - серьёзно ответил Ванарион.
  
  Торгрим схватился за голову, а Доррен добавил:
  
  - И он был лучшим учеником не только на своём факультете, но и во всей школе за последние лет шестьсот. И к тому же обладал знаниями почти по всем известным магическим наукам.
  
  - Так сколько же тебе пришлось бы учиться, если бы Мартин...
  
  Доррен поспешил перебить:
  
  - более чем двадцать дополнительных лет обучения наш Ванарион прошёл за десять с половиной лет, параллельно с основным курсом.
  
  Торгрим взглянул на мага-целителя так, словно тот был полубогом, если не богом, спустившемся на землю. примерно полчаса мы пытались добиться от него хотя бы одной вразумительной фразы, а Лаурендиль отчитывал Доррена за неуместно приведённые сведения. Сам виновник душевного смятения викинга стоял, густо красный, пряча глаза и стараясь казаться незаметнее. За пятьсот лет ему впервые приходилось слышать подобные похвалы в свой адрес, а подобную реакцию он видел впервые в жизни, ведь живя среди учёных магов, он, конечно, неоднократно слышал, что подобных ему не рождалось в девяти мирах чуть не со времён Великой Бури предначальных дней. Его хвалили, почитали и даже побаивались, в основном, малыши, поступившие в школу досрочно и обучавшиеся три года в отдельно стоящем здании, обнесённым чаронепроницаемым забором, дабы уберечь подрастающее поколение от нежелательного вторжения злых сил и заодно пресечь соблазн маленьких магов попрактиковаться, например, на ничего не подозревающих прохожих, ведь правила школы на семилетних малышей не распространялись, даже за дисциплина следили не так строго. Так вот, эти малыши просто боготворили "мудрого дяденьку" как они называли Ванариона, боготворили, немного побаивались, но всё же любили, и любили куда больше сверстников, завидующих его талантам. А ведь он никогда не стремился к славе и почёту, разве он виноват, что тянулся к знаниям и постигал науки лучше других. Как бы ему сейчас хотелось оказаться дома, но это невозможно. Его родители погибли, а младшие братья... о как он перед ними виноват!.. а как же друзья? Если он бросит сейчас друзей, то никогда себе этого не простит. Но как не хочется ему становиться придворным целителем при дворе...
  
  - Эй, Ванарион! ты живой? - делово поинтересовался Доррен, трогая друга за плечо. Ванарион открыл глаза.
  
  - Я, кажется, задумался. А что, уже пора обедать?
  
  - Да погоди ты обедать, ещё и часа не прошло, как ты позавтракал. Говорил я тебе, что не следует питаться одной жареной фасолью! - подвёл итог Торгрим. - Давай, я тебе хотя бы колбасы принесу.
  
  - Не надо! - Ванариона передёрнуло.
  
  - Ну, как хочешь, если помрёшь от голода, твоя смерть останется не на моей совести, и на том спасибо!
  
  - Так что же мы будем делать дальше. откладывать наш отъезд нельзя. Сегодня утром получил по телепочте сообщение от повелительницы Ленос. Она немедленно требуят меня к себе. На Ленос готовится восстание, которым руководит Теан, руководит тайно, но повелительница узнала о готовившемся перевороте и просит помощи у всех двенадцати долин. Она сообщила мне, что на её призыв откликнулся пока только Тхандин, повелитель Доар занят, на его границах кипит война, Арланская повелительница не собирается помогать государству, второй человек в котором считается военным преступником, правители Волии, Транланда и Хенера закрылись от внешней телепатии, а другие государства находятся слишком далеко, и телепатический сигнал достигает их в сильно изменённом виде и слишком слабый, чтобы его можно было разобрать тем более ответить. Так что нам срочно нужно отправляться на Ленос.
  
  Торгрим понял мои слова буквально и сорвался с места, направляясь ко дворцу, но, упал, споткнувшись о корень величественного граба.
  
  - Бабка твоя ведьма! - выругался он, вызвав улыбку на всех без исключения лицах, но граб остался глух к его гневному выпаду, так что Торгриму пришлось подниматься так и не дождавшись ответа. Я не дожидаясь приглашения отправился в приёмную залу, добро нам пятерым доступ туда был открыт в любое время. Доложившись о своём прибытии, я опустился в богатое кресло. Ко мне вышла королева. Услышав, что нам надо срочно уехать и узнав о причине столь поспешного решения, она задумалась, а потом произнесла мягким приятным низким голосом:
  
  - Вы отправитесь завтра же. Твой скакун сам прилетел к нам несколько недель назад. Мы его выходили, и он отправился за помощью, видимо, догадался, что на одном коне вам впятером не улететь.
  
  О, мой милый Ильвар! А я-то уж не надеялся снова увидеть его живым! А он ещё и о моих друзьях подумал. Лошади варрад умные и сообразительные животные, но что настолько!..
  
  Королева улыбнулась светлой, немного грустной улыбкой.
  
  Выйдя к друзьям, я выслушал пространные сетования Лаурендиля. Эльф возмущался бессердечием Нимриель, которая в очередной раз посмеялась над его чувствами. Разозлённый эльф подал прошение об отставке. Его пока не удовлетворили, но он не собирается ждать, и отправляется вместе со всеми на Ленос.
  
  - А я и не сомневался, что ты полетишь с нами! - улыбнулся Ванарион.
  
  - "Полетишь" - сразу позеленев, переспросил Торгрим, Доррен лишь судорожно сглотнул.
  
  - Да, а вы разве не в курсе. Мы вылетаем завтра.
  
  Тут настала моя очередь изумляться.
  
  - Откуда ты...
  
  - Ближайшие события я могу предсказывать довольно точно. Ладно, пойдёмте, пора собираться.
  
  Но тут уже его вызвали на аудиенцию. Ванарион удивлённо вскинул брови. Видимо, этого события он предугадать не мог. вернулся он в новом тёмно-зелёном плаще, расшитым серебристыми звёздами, лебедями и с деревом жизни на груди, одним словом, том самом плаще, в котором я видел его в моём сне. На волосах сиял не серебряный, а золотой обруч, а на пальце философский камень переливался всеми цветами радуги. Торгрим раскрыл рот, а Доррен приклонил колено.
  
  - Приветствую тебя, Повелитель Жизни!
  
  - Да вы что, совсем все обезумили! Я, правда, так и не понял, почему эльфам понадобилось вправлять фенит в мой перстень.
  
  И он удивлённо замолчал, обнаружив на перстне двух лебедей из горного хрусталя в жемчужных коронах, поддерживающими клювами заветный камень. Глаза медленно полезли на лоб. До него стал доходить туманный смысл дара.
  
  - Так, это что получается, я теперь считаюсь повелителем всего сущего во всех девяти мирах?! - изумлённо воскликнул он.
  
  - Тот, кто хотя бы единожды прошёл дорогами смерти и вернулся обратно, не разбив и не расплескав драгоценного сосуда своей души, оставив её не замутнённой, тот становится властителем судьбы или повелителем жизни на всеобщем! - охотно, но излишне пафосно подтвердил я. - А ты дважды оказывался за гранью мира живых и дважды сумел вернуться победителем.
  
  - Ну так почему же асы не дали мне этих символов ещё там, на поле битвы.
  
  - Наверное, они хотели испытать тебя, потому что знали об предстоящем тебе испытании. Но ты прошёл его с честью, поэтому Хёд и оставил тебе фенит, а не забрал с собой, как свой лунный меч.
  
  Мне вспомнился лунный луч, разлетевшийся на тысячи звёзд после смертельного ранения аса.
  
  - Нет, но я не могу принять этот дар! - протестующе возвёл глаза к небу Ванарион.
  
  - Ты должен! Избранник богов не в праве пренебрегать их дарами!
  
  Ванарион взглянул на свой перстень так, словно на пальце у него было не страшно дорогое кольцо, а стальной кастет, к тому же ещё и раскалённый, обречённо вздохнул и не глядя на нас, пошёл к воротам дворца.
  
  В предрассветном тумане мы навьючили узлы и свёртки на трёх крылатых коней, наковальня и молот Торгрима оказались волшебными ещё и потому, что уменьшились в мгновение ока, когда владелец разъяснил им их права. Привязав покажу ремнями, мы вскочили на пятерых скакунов, вернее, летунов, и я скомандовал взлёт. Высыпавшие нас провожать эльфы замахали руками, подбрасывая вверх венки из дубовых жёлтых листьев. Мы сделали пару кругов над ставшим родным дворцом и, набирая высоту, взяли курс на юго-восток.
  
  Тугая струя воздуха стегнула по лицам пополам с рассеивающимся туманом. Ветер засвистел в ушах. О, это знакомое чувство полёта, эта лёгкость, это стремительная, ни с чем несравнимая жажда движения, скорости. Я оглянулся. Торгрим, белый, как полотно, судорожно вцепился в гриву коня, Доррен, выглядевший немногим лучше опасно клонился в сторону, постепенно съезжая с конского бока. Я мгновенно дёрнул поводья полёт замедлился. Поравнявшись со мной, Доррен прохрипел:
  
  - Ты уверен, что мы не разобьёмся где-нибудь на шхерах?
  
  Вместо ответа я довольно грубо дёрнул его за ворот, пытаясь выровнять на спине каурого жеребца, но Доррен уже выровнялся сам и крепко вцепился в гриву.
  
  - Если боишься, нечего было соглашаться, отправились бы на корабле, но только тогда я сомневаюсь, что на Ленос нас ожидала бы алта Альдис, а не разъярённая ватага разбойников во главе с Теаном и не дымящиеся руины селений и вырубленные леса. Ты этого хочешь. Так что я бы посоветовал тебе не разжигать панику, вон, Торгрим и так полумёртвый.
  
  Торгримом уже занимался Лаурендиль. Он и Ванарион оставались невозмутимыми. Ну, если Лаурендиль был спокоен, то Ванарион, раскрыв глаза, смотрел вперёд таким восторженным взглядом, что я убедился, что выбрал правильный способ передвижения. Когда мы пролетали над пиками Эльгарского хребта, Торгрим зажмурился, и Лаурендилю пришлось подлететь к нему вплотную, чтобы поддержать начавшего терять сознание викинга. Доррен, впрочем, скоро освоился, и даже начал любоваться ледниками и покрытыми лесами склонами. Но вот мы, наконец, летим над морем. Ванарион поравнялся со мной, все остальные кони летели за своим вожаком, то есть за моим Ильваром.
  
  - Как это чудесно! - восхищённо выдохнул он. - Теперь я не жалею, что отправился с тобой.
  
  - А раньше жалел?
  
  - Я боялся, как примет меня твоя повелительница. Ведь я же...
  
  - Ты опять за своё? Я поручился за вас за всех перед нею.
  
  Отдыхали на шхерах. Уже подлетая на закате второго дня к Ленос, я заметил большой отряд варрад Юнг во главе с Тхандином, тоже летевший к Ленос. Но они были ещё далеко, слишком далеко, для...
  
  Видимо, это судьба. Стальной наконечник мелькнул перед моими глазами. Стрела прошла навылет, попав в шею моему жеребцу. А до берега оставалось порядочное расстояние. Белые барашки волн расступились, ощерившись острыми клыками прибрежных шхер. В последний момент Ванарион ухватил меня за руку и буквально приподнял над падающим конским телом. Я рухнул к нему на колени. Так, одной рукой придерживая меня, а другой держа поводья, он и опустился на серый бесприютный берег. Всё было тихо, на нас никто не нападал и, по-видимому, не собирался. Но, кто же тогда стрелял? Пришедший в себя Торгрим высказал предположение, что это один из стражей границ спутал меня с Тхандином. Торгрим никак не мог поверить, что такой гордец, как Тхандин может быть великим и уважаемым правителем, а не ярмарочным фокусником, возомнившим себя королём. Все засмеялись и я вместе со всеми, но как-то невесело звучал наш смех. Что-то было не так, хотя дворец, был цел, чистилище, в котором находился друидский круг, тоже. На улицах, если их можно было назвать улицами, дома были разбросаны по холмам, покрытым лесом, не были разгромлены. Ни одного человека, варрад, эльфа или представителя иной расы видно не было. Ленос словно вымер.
  
  - Лучше бы нас встречали тучей арбалетных стрел и болтов, - глубокомысленно заметил я, начисто забыв о единственной стреле, едва меня не погубившей. Но тут же заметил, что у чистилища полным-полно народу. Просто мы сначала подошли с другого конца площади и никого не заметили. Я схватился за голову. Обряд замыкания друидского круга был в самом разгаре, а я, как доверенный советник повелительницы должен был на нём присутствовать. Вдруг толпа зашевелилась и раздалась, сквозь неё быстрым шагом прошёл Теан, что-то сказав стражам и, не глядя на меня, направился к гавани. Я бросился к дверям. Стража, узнав меня, беспрекословно расступилась. Я ворвался внутрь. Вокруг алтаря, белоснежного куска мрамора, собрались представители знатнейших родов Ленос.
  
  - Кто проводил обряд! - заорал я с порога, не обращая внимание на обычай, запрещающий говорить в полный голос во время проведения обряда.
  
  - Теан. Вы же отсутствовали.
  
  Я глухо застонал и подбежал к алтарю.
  
  - Сколько прошло времени с того момента, как стилет был выдернут из груди?
  
  - Двадцать минут, - мрачно ответил один из присутствующих, - Но Теан сказал, что алта Альдис очнётся позже обыкновенного, ведь он проводил более глубокий обряд.
  
  - Взгляни на её лицо, - от возмущения я забыл о почтительном обращении. Но, бросившись к Альдис, распростёртой на холодно камне, прикованная к нему серебряными цепями, так полагалось по обряду, я понял, что уже поздно. Самостоятельно отстегнув цепи, я взял мёртвое тело Альдис на руки и медленно пошёл к выходу. Время для меня остановилось, не существовало ни звуков, ни красок, окружающий мир потонул в каком-то зыблющемся тумане. Я шёл и, кажется, люди расступались передо мной, видимо, на моём лице было что-то такое, что заставляло беспрекословно подчиняться. Так я миновал всю площадь, за которой, почти сразу начинался подлесок. Я сообразил, где нахожусь только тогда, когда упёрся в дерево. Рядом со мной стоял Ванарион, пытаясь взять меня за плечи, а Торгрим пытался взять у меня тело. я крепче прижал тело любимой к своей груди, но на помощь Торгриму подоспел один из стражей и придворный лекарь. Только тогда я отдал им тело и, прислонившись спиной к древесному стволу, замер, не в силах двинуться. Я не плакал. Но мир для меня отныне не существовал. Я умер, оставаясь живым, умер для всех и даже для себя самого.
  
  - Да очнись ты в конце концов! - услышал я отчаянный вопль. Это Доррен пытался докричаться до меня, как позже выяснилось, уже второй час.
  
  Я медленно поднял гилвурн, тот сухо щёлкнул, освобождая клинки.
  
  - Не подходите ко мне, - не своим голосом вскрикнул я, выставляя перед собой национальное оружие.
  
  - Что нам делать? - жалобно спросил Торгрим, - он, кажется, обезумел!
  
  И он попытался отобрать у меня оружие, но я вовремя взмахнул рукой, и гилвурн едва не пронзил отскочившего берсерка.
  
  - Он был дан тебе для защиты, а не для нападения! - Тхандин выхватил у меня своё оружие. - что у вас тут происходит! - заорал он. Если повелитель мёртв это ещё не значит, что в стране должен процветать произвол. Почему никто не свяжет его, раз он настолько обезумел, что бросается на друзей с оружием в руках! Я вас спрашиваю?!
  
  Но связывать меня не пришлось. Мир словно взорвался, сперва сжавшись до размеров слепящей точки, а потом пронзив мой мозг жгучей болью. Колени подогнулись, и я провалился в небытие.
  
  
  
  Очнулся я в своём убежище. В пролом в стене светила луна. За дверью слышался шум сражения. Какой-то варрад пытался подхватить меня под мышки. Когда, наконец, ему это удалось, и он выволок меня в лес, я удивлённо воззрился на него.
  
  - Реднар? Откуда? Разве Налдира вняла просьбам Альдис?
  
  - Молчи! - прошипел советник, - я самовольно прибыл сюда, знал, что тебе может понадобиться помощь. Несколько преданных мне людей сейчас сражаются вместе с твоими друзьями и отрядом Тхандина с людьми Теана, - прошептал он мне в самое ухо. - Тебе нельзя здесь оставаться. Теан приказал тебя повсюду искать. у верховной травницы тебя искать не будут. А если и будут, то там удобная позиция для обороны.
  
  Он толкнул низенькую дверь, пропахшего кореньями и травами маленького домика. Его хозяйка, пожилая травница Таэрелина, тут же засуетилась вокруг меня. оказывается, я был ещё и ранен, а я не заметил. Один из людей Теана прорвался внутрь и пырнул меня кинжалом. После этого Реднар буквально вышиб часть задней стены, чтобы вызволить меня из ловушки, которой оказался мой укромный домик в лесу. Затем Реднар протянул мне золотой обруч.
  
  - Ты теперь повелитель, - объяснил он, - Теан удрал, да к тому же Альдис завещала тебе...
  
  - Всё-то ты знаешь, - беззлобно пробормотал я.
  
  Тут дверь открылась, и Лаурендиль, кажется, невредимый внёс на руках... окровавленное тело Торгрима. Я мгновенно очутился на коленях подле друга, тело которого Лаурендиль опустил на кровать.
  
  - Ду хора вэнт, Торгрим, ёг хаттар, вэнт! - шептал я в полном отчаянии на свейском диалекте нординга. - Вернись, я прошу тебя, вернись! Мы не сможем без тебя! я, твой побратим, прошу тебя вернуться в мир живых.
  
  Одновременно, шепча эти слова, я с силой полоснул по руке кинжалом, оброненным Лаурендилем. Удар пришёлся по вене. Густая алая струя фонтаном забила в потолок. Я повернул руку так, чтобы моя рана соприкоснулась с окровавленным боком Торгрима.
  
  - Быстрее, дайте какую-нибудь ёмкость! - крикнул я, но Лаурендиль уже подставил под стекающую кровь кружку. На глазах там, куда попала моя кровь раны Торгрима стали стягиваться тонкой коркой. Я взял кружку здоровой рукой и вылил её содержимое на грудь викингу, где зияла самая страшная рана. А потом начал наполнять кружку снова до тех пор, пока не потерял сознание.
  
  Пришёл в себя я на маленькой кухоньки травницы. Хозяйка заканчивала перебинтовывать руку. "правую, - почему-то подумалось мне, - недавно сняли лубок с левой, а вот теперь и другую заматывают!" темноволосые варрад не столь восприимчивы к телепатии, поэтому травница не расслышала моих мыслей, хотя я думал на общей волне. У меня не было сил думать иначе.
  
  Дверь открылась, и на пороге, словно призрак возник шатающийся Доррен. По его плечу бежала кровь, смертельно бледное лицо осеняли спутанные седые волосы, широко раскрытые глаза горели лихорадочным возбуждением. За его спиной виднелся Ванарион, безуспешно старавшийся уложить раненного рядом с Торгримом, который, похоже, пришёл в себя и теперь спал крепким сном выздоравливающего человека.
  
  Я вышел в основную комнату. Лаурендиль колдовал над Торгримом, а Ванарион пытался обработать рану на плече у Доррена.
  
  - Лаурендиль мне всё рассказал. Теперь он твой хранитель.
  
  - У меня не было выбора. Если бы я не отдал ему свою кровь, он бы умер.
  
  Но тут я принуждён был сесть, потому что слабость и головокружение напомнили мне о том, что крови пришлось отдать немало.
  
  - А если бы ты умер, чтобы мы делали?
  
  - Подобный вопрос я задавал и тебе. Помнишь, что ты мне на него ответил?
  
  Но тут дверь распахнулась, лязгнув о косяк, и овеянный ночным холодом на пороге возникла высокая фигура в белом, забрызганном кровью плаще. Алмаз в серебряном обруче сразу подсказал кто это. Повелитель Юнг скорым шагом прошёл мимо нас, словно не заметив, и громко крикнул:
  
  - Эй, травница, кто-нибудь, в этом доме не найдётся воды и бинтов! - потом, обернувшись к нам, добавил, обращаясь ко мне, - алта Вэрднур, я не смог задержать Теана. Я сразился с ним у самых гаваней, но он сумел уйти от меня и моих воинов. Мои люди перебили почти всех его людей, но, видимо, их было больше, чем нам казалось. Я видел, как отважно рубились эти двое людей, - он кивнул в сторону лежавших на кровати раненых. - и...
  
  Он закашлялся. Изо рта хлынула кровь. Ванарион схватил его за плечи и развернул к свету. Под лопаткой у Тхандина зияла рваная рана. Лаурендиль, Ванарион и я, головокружение прошло мгновенно, сорвали с повелителя одежды и принялись обрабатывать раны. Тхандин пытался возмущаться, но его никто не слушал. Такие раны не регенерируются за пять минут, а пяти минут хватит, чтобы Тхандин истёк кровью. Приведя подобные доводы, Ванарион резонно заметил, что и повелителям порой бывает полезно побыть в роли простого воина. Тхандин ничуть не обиделся, но даже улыбнулся. Когда, наконец, рана была зашита и заговорена, и теперь осталось немного подождать, чтобы она полностью срегенерировала сама, я сказал:
  
  - Как мне благодарить тебя, алта Тхандин. Ты слишком много для меня сделал. А я ничем не могу отплатить тебе.
  
  - Плоха та дружба, что требует награды за помощь! - величественно изрёк Тхандин и, простившись, ушёл. Тут зашевелился Торгрим.
  
  - Жаль, что ты не видел нашего гостя, вполне себе приятный собеседник, - сказал Ванарион, видя, что Торгрим открыл глаза. - он, кстати, не упомянул, что тебя вытащил из самой гущи схватки, передал твоё бездыханное тело Лаурендилю, а сам остался сражаться. Я сам видел.
  
  - Да слышал я его, - он так громогласно возмущался по поводу твоего непочтительного обращения к нему, что я аж проснулся. Кстати, а разве мне следовало помереть? - цинично заметил он, со стоном приподнимаясь на локтях, на что мгновенно отреагировал Лаурендиль, бросившийся к кровати с завидной поспешностью.
  
  - Лежи, лежи, тебе ещё рано вставать.
  
  - Ага, обо мне вы так не заботились! - обиженно протянул я, - Ванарион вон предпочёл оплакивать безвременно почившего друга пару месяцев назад.
  
  - Может, ты снова потеряешь сознание, а? - поинтересовался Лаурендиль. - вот Реднар тебе поможет. Кстати, Реднар, что там происходит.
  
  Реднар, которого оставили следить за улицей, зашёл в дом и доложил, что пока всё тихо.
  
  - Ну раз тихо, пошли! Думаю, нас никто больше не потревожит. А вы лежите, лежите! - Лаурендиль попытался пресечь неповиновение, но безуспешно. Доррен и Торгрим вскочили одновременно. Кровь варрад делала своё дело. Торгрим держался на ногах твёрдо, хоть и был бледен. Доррен по-прежнему вызывал у меня ассоциации с восставшим из могилы умертвием, но уже не пытался потерять сознание. Меня буквально вытолкнули в предрассветный сумрак. Плотной группой, сплотившись вокруг меня и выставив оружие, друзья повлекли меня к центральной площади, то есть ко дворцу.
  
  - Так я здесь кто, правитель или почётный пленник? - поинтересовался я, на что Торгрим ответил:
  
  - Конечно же второе. Мы не выпустим тебя до тех пор, пока не убедимся, что повелитель ничего не угрожает.
  
  Не успел он произнести эти слова, как примерно два десятка стрел засвистели вокруг нас.
  
  - Ого! А Тхандин обещал!
  
  - Это восставшие, наслушавшиеся лживых речей Теана! - крикнул я, заметив среди деревьев мелькнувшие тени и, узнав парочку знакомых лиц. Для варрад не составляло труда разглядеть лица на далёком расстоянии и при неверном свете начинающегося дня.
  
  Реднар громко и призывно свистнул. Тут же со всех сторон сбежались арланские воины и закипела битва. Жаль, что Тхандин со своими людьми уже покинул Ленос, тут бы он нам здорово помог. Нет, не справедливо требовать от него большего. Его самого чуть не убили, а ведь он мог преспокойно сидеть в своей крепости на Юнг вместо того, чтобы в конце осени, в период штормов и ураганов, бросив свои дела, нестись на помощь ничтожно маленькому по сравнению с крупным и укреплённым Юнг острову, рискуя жизнями своих людей и своей собственной. Захлопали ставни и двери, едва проснувшийся народ высыпал из домишек и вставал на сторону нового правителя. Слава богам, на Ленос далеко не все продали свою совесть за иллюзорные будущие богатства, которые, наверняка, пообещал им Теан, если народ поможет ему свергнуть нынешнюю власть. Так, что когда мы с боем добрались до сверкающего в первых утренних лучах дворца, нас окружала вооружённая топорами, кухонными ножами, а кое-где и мечами воинственная толпа. Подхватив меня на руки, Ванарион с Дорреном пробились к дверям и буквально втолкнули меня внутрь, захлопнув массивные резные двери, оставшись снаружи держать оборону. Дальнейшие события я благополучно проспал. Разбудил меня прямой закатный луч, светивший прямо в окно. Я оделся и прислушался. Снаружи не доносилось ни звука. Ко мне, сперва робко постучав, но тут же без приглашения, распахнув дверь, стремительно вошёл Доррен.
  
  - Достопочтимый алта Вэрднур ар Даон Виррд"лау! - с низким поклоном начал он, - ваши покои находятся по другую сторону. И вообще, вы на весь день заняли комнаты, принадлежавшие первому советнику. Так что же прикажете мне под дверями ночевать?
  
  - Ну, ты и нахал! Я тебя ещё не назначил! И вообще, с чего ты взял, что?..
  
  - А придворный прорицатель нам на что?
  
  - Убью обоих! - грозно пообещал я. кстати, где он, и где все остальные, и что там случилось, - я махнул рукой в сторону окна.
  
  - Торгрим распорядился!..
  
  - Распоряжаюсь здесь я!
  
  - Ну, так, вы повелитель изволили потчевать! А мы тут разогнали недовольных, пригрозив им гневом повелителя, они так униженно молили о пощаде, что даже неловко стало, осмотрелись, Лаурендиль отправился в ближние леса на предмет разведывания тайных и не очень убежищ, в коих могут обитать недовольные нынешним правителем, а Торгрим отправился инспектировать стражей границы, дабы выявить и истребить возможные семена предательства среди личной охранной гвардии повелителя и стоящих на страже границ воинов. Ванарион же покорно ожидает твоего пробуждения, о владыка!
  
  Закончив столь пламенную речь, Доррен снова согнулся в нижайшем поклоне, при этом хохоча так, что я тоже не выдержал.
  
  - Где это ты так навострился.
  
  - Да подслушал пару официальных приветствий в при эльфийском дворе. Да к тому же нас и в школе обучали, ведь многим после выпуска предстояло стать придворными магами.
  
  Так, болтая и переругиваясь, мы вышли на крыльцо, тьфу, за ворота, где нас ожидал Ванарион, при видя меня согнувшийся в земном поклоне, но я заговорил первым, упреждая поток красноречия.
  
  - Ты что тут весь день проторчал.
  
  Ванарион мгновенно сбросил с себя маску подобострастия и делово сообщил:
  
  - Я телепатически проверял нет ли поблизости магических ловушек. Пока ничего подозрительного не обнаружил. Ну, так что будем делать. собирается ли достопочтенный алта Вэрднур приступить к своим обязанностям по управлению государством? Или нам ещё с денёк поотваживать настырных просителей, жаждущих предстать пред светлые очи?
  
  - А тебя кто обучал? - грозно вопросил я, нащупывая рукоять меча, гилвурн мне так и не вернули. Друзья предусмотрительно отошли на безопасное расстояние.
  
  - Жизнь научила! - без тени улыбки пояснил целитель. - ни раз и ни два мне приходилось слышать как приниженно обращались к верховному магу ковена.
  
  - Ты что, всю жизнь теперь будешь вспоминать про...
  
  - Такое не забывается! - грустно вздохнул Ванарион. я обнял его за плечи.
  
  - Прости, я не подумал.
  
  - Ах, Вэрд, я бы всё отдал, чтобы забыть эти ужасные столетия горечи, боли и стыда! Теперь всю жизнь сознавать, что по моей вине сотни тысяч детей остались сиротами и бродягами, что я собственными руками помогал казнить и мучить ни в чём не повинных людей...
  
  - Хватит! Ты теперь мой подданный. И первый мой приказ, никогда больше при мне не упоминать об этом отрезке твоей жизни. Отныне ты верховный маг-целитель. А ты, Доррен, назначаешься первым советником повелителя, то есть доверенным лицом, вторым в государстве. Торгрим становится начальником береговой стражи и моей личной охранной гвардии, Лаурендиля я назначаю главным уполномоченным, то есть доверенным лицом за пределами государства, ибо он не является моим подданным, но самолично изъявил желание содействовать мне целиком и полностью. Кстати, никто не в курсе, где эти двое, вернее, скоро ли они окончат разведывать и инспектировать. Они мне очень нужны. До официального назначения и приступления к своим обязанностям, то есть до завтрашнего утра, вы можете быть свободны.
  
  - Ты, кстати, тоже ещё не официальный правитель. Совет старейшин ещё не вынес решение.
  
  - Плохо ты знаешь наши законы. Совет старейшин собирается в том случае, ежели безвременно почивший повелитель не назначил приемника, а приемником обычно бывает старший сын или младший брат, ежели у правителя не было ни того, ни другого, то власть переходит к одному из представителей знатного рода, обязательное условие, чтобы новый правитель был светловолосым с молочно-белыми волосами. А Альдис оставила явные свидетельства того, что свои приемником хотела бы видеть меня. помимо этого золотого обруча на моих волосах я нашёл в моей комнате официальный бланк, в который рукой Альдис было вписано моё имя, бланк скреплён её личной печатью, которую подделать невозможно. К тому же, Доррен, ты видел на острове хоть одного светловолосого варрад с такими же как у меня чистейшими молочно-белыми, серебристыми волосами?
  
  - Ладно, я же не оспариваю твои права на престол или как это у вас там называется. Ты лучше скажи, где мы сегодня ночевать будем?
  
  - Ты же сам выбрал себе покои, - напомнил я, - Ванариону, Торгриму и Лаурендилю я распоряжусь отвести покои во дворце, как и полагается доверенным приближённым, по нашим законам, по крайней мере. А теперь мне бы хотелось б=побыть одному.
  
  Друзья понятливо кивнули, но отойдя с полмили, я заметил, что они бесшумно идут следом на почтительном расстоянии. И я их понимал, мало ли какие опасности могут подстерегать новоявленного правителя на недавно неспокойной территории. Но всё же подобное поведение друзей меня задело, что я обыкновенный мальчишка, неожиданно ставший государем и поэтому задравший нос или боевой маг, владеющий навыками и в других магических науках. Неужели меня надо охранять в собственном государстве? А, впрочем, не всё ли равно. Если хочется, пускай охраняют. я быстро шёл по лесистым взгорьях прямо на пылавший закат. Шёл, наугад, не разбирая дороги, так что тайные провожатые скоро безнадёжно отстали. Мысли, встревоженным роем кружились в моей голове. "Почему?.. за что?.. что я теперь буду делать без Альдис? Ведь я теперь один на всём белом свете... а как же друзья?.. да, какая в сущности разница, если я уйду, они поплачут, поплачут и успокоятся. Доррен будет править мудро. А с Ванарионом им никакие беды не страшны. Великий светлый маг сумеет отстоять и свободу и справедливость на острове... что меня удерживает в этом мире?.." буквально налетев на эльфа, я затормозил на вершине очередного невысокого холма, к тому времени я успел обойти чуть ли не половину острова, правда, я не прибегал к помощи магического свёртывания пространства, благодаря которому маленький Ленос оказывался обширными земными угодьями, покрытыми лесистыми холмами. Лаурендиль стоял, задумчиво изучая подкрашенные розовым облака на вечернем небе.
  
  - Ну, что подсказывают небеса, собирается ли сегодня ночью новая охота на повелителя и его приближённых? Ты, кстати, назначен мною доверенным лицом вне наших границ. Что-то вроде министра внешней политики.
  
  Лаурендиль обернулся так стремительно, что я заподозрил, что разведка была отложена для более удобного случая, но эльф ответил:
  
  - Я прикончил парочку чересчур назойливых охотников за твоей головой, о повелитель! Кстати, Вэрд, что ты делаешь так далеко от дворца в одиночестве?
  
  - Инспектирую окрестности на наличие верноподданных, бдительно охраняющих покой своего повелителя. И пока я вижу, что кое-кто из них бдительно изучает небесные сферы, а не заботится о более насущных делах. Где Торгрим? Ты его не видел? Доррен сообщил мне, что он проводит инструктаж стражей границы. Интересно, они его сразу в шею вытолкали или сперва хотя бы ужином накормили.
  
  Торгрима мы нашли возле городской, вернее, дворцовой, кузнице. Он стоял в дверях, явно поджидая нас. Введя нас внутрь он подробно описал свой визит на главный охранный пункт. Ему, против моих ожиданий, сразу поверили, что он уполномочен говорить от лица нового повелителя. Потом они несколько часов поспорили с командиром стражи о методах и тактики, после чего Торгрим обещался ежедневно инспектировать стражей, что им не очень понравилось. Торгрим с полчаса пытался объяснить им, что человек на государственной службе в стране, исконно принадлежащей представителям иной расы, это вполне обычное явление. Но они почему-то не верили. Так что ему пришлось продемонстрировать им не только знание законов боевой науки в земных, но и в водно-воздушных условиях.
  
  - Интересно знать, как ты сражался с Марредом на летающем коне, если вчера тебя чуть лине откачивать пришлось! - со смехом поинтересовался я, не соблаговолив дослушать гневно-шутливый монолог до конца.
  
  - Ну, замялся Торгрим, - сначала мы сразились на корабле, а уже потом мне усложнили испытание, и мы бились в воздухе на этих ваших летающих лошадях. Мне досталась слишком строптивая кобыла. Она, зараза, почему-то никак не хотела признавать авторитет своего нового хозяина, и мне пришлось немного её поучить.
  
  Доррен и Ванарион, появившиеся в дверях в разгар занимательного рассказа, теперь стояли, раскрыв рты и выпучив глаза и, казалось, ещё немного и они осядут на пол. Лаурендиль как-то странно посмотрел на меня, а Торгрим, ничего не замечая, продолжал.
  
  - После чего она стала как шёлковая. Командир стражи меня, правда, одолел со второго раза, но всё же... а что это вы на меня так смотрите?
  
  Мы опомнились.
  
  - Да нет, ничего, продолжай!
  
  Когда все расходились по своим опочивальням, Лаурендиль поймал меня за рукав.
  
  - Сколько же понадобилось твоей крови, чтобы он так изменился? Ты видел, как блестят его глаза? И он совсем освоился с т"арх, вашими чудо-конями. Разве подобное происходит с хранителем за один день, если не сказать за несколько часов?
  
  - Он потерял много, слишком много крови. А в моих жилах течёт не только кровь варрад, вы об этом позаботились, побратимы. С ним вы, кстати, судя по твоим же словам тоже побратались, так что не удивляйся, что наш Торгрим стал слишком походить на мага.
  
  
  
  Прошло около семидесяти лет. За это время нам пришлось повоевать, кстати сказать, защищая границы Юнг. Наконец, мне удалось оправдать доверие Тхандина. Совместными усилиями мы отбили несколько кровопролитных атак. Теан не терял времени даром. Не удалось заполучить в свои руки Ленос, он отправился попытать счастье на Юнг. Тхандин был уверен в надёжной охране своих границ, и был неприятно удивлён, узнав, что подвидом стражей скрываются шпионы объявленного вне закона Теана. Впрочем, до Юнг люди Теана пытались завоевать сначала Арлан, опутав интригами и ложью повелительницу Велеену и её двор, но забыв о её брате, верном служители своей родины, Реднаре, собравшем войско и выступившим против людей Теана, разумеется, против воли своей строптивой сестрицы. Лежащую в руинах Догар ему тоже не удалось заполучить. Временное правительство в лице верховной травницы Керданы и совета старейшин в два счёта выставили его за порог с обещаниями дальнейших проводов с многочисленной армией прямо в судилище по обвинению в подстрекательстве к мятежу и убийстве правителя. Кстати сказать, Догар переживала не лучшие времена. Сразу после своего триумфального возвращения, молодой Арр"тин был сражён вражеской стрелой у самых границ Догар. Объединённая армия людей ворвалась в долину, убивая всех на своём пути, не щадили ни женщин, ни детей. Ренш"ер сражался до последнего, защищая разгромленную долину и свою жену. Его новорождённого сынишку спас от рук налётчиков один из светлых магов, магистр школы в Белеланде. после подписания мира, маленького Арр"килла вернули в родную долину, где ему предстояло стать повелителем, а до его совершеннолетия, регентом при нём стала Кердана. Так вот, после неудачи и в Догар, Теан и переключился на Юнг. Войска у Тхандина было предостаточно, оно могло бы вместить в себя всех жителей Ленос, Арлан и Догар вместе взятых, но, вовремя распознав тревожный телепатический сигнал, я собрал войско и вместе со своими верными воеводами, то есть Дорреном, Торгримом и Ванарионом вылетел на подмогу. Тхандин был приятно удивлён, если не сказать поражён нашим неожиданным появлением над его территориальными водами.
  
  после триумфального разгрома неприятеля, потери были велики и с нашей стороны, но по меркам Ленос, а не Юнг, Тхандин устроил в нашу честь грандиозное пиршество, на котором присутствовали послы Белеланда, Вильмара и Вольтнии - трёх человеческих государств, правители коих активно содействовали подписанию мирного договора, после того, как на сторону варрад встала добрая половина всех рас. После десятидневного пира у Тхандина меня пригласил верховный маг белого совета, магистр I степени по боевой магии Деянир Рагвильский, так что мне пришлось, распростившись и извинившись, срочно выезжать, тьфу ты, вылетать в Стургард, державную столицу вышеупомянутого Белеланда, ибо в планы глубокоуважаемого архимага не входило почтить нас своим личным присутствием. Так что мне пришлось преодолев не одну сотню миль по воздуху и изрядно напугав лучников на стургардских стенах, опуститься в черте школы магов. архимаг и директор в одном лице беседовал со мной лично. Я закрепил своей личной печатью мирный договор, как тут же и выяснилось, под моей личной печатью уже стояли печати Арлан, Догар и Юнг. Ну что стоило премного уважаемому магистру вызвать меня на Юнг несколькими месяцами или неделями раньше и прибыть туда самому вместо того, чтобы заставлять проделывать долгий путь до Стургарда, столь утомительный для моего Ильвара, да и для меня тоже. Кстати сказать, мой любимый жеребец поправлялся очень медленно. Несколько лет ушло на полное заживление и регенерацию, и ещё лет пять на тренировку мышц. Деянир долго и пространно распространялся о том, какой вклад внёс белый совет в дело прекращение затянувшейся войны. Я совету очень благодарен, но при всём моём уважении к нему и к архимагу лично, я не могу вызвать в себе столь же тёплые чувства после трёхнедельного почти безостановочного перелёта, после которого у меня ныли все кости и суставы, несмотря на привычку к длительным полётам. Одним словом, по возвращении на Ленос верноподданные имели удовольствие лицезреть своего повелителя исключительно в мрачно-приподнятом расположении духа. А тут ещё вернувшиеся с затянувшегося празднества друзья-соратники наперебой рассказывают об уморительной потехе: попытке Тхандина женить Ванариона на одной из своих давно перезревших дочерей. Ванарион мастерски воспроизведя священный ужас, тьфу, трепет,, в длинной пространной речи, беспрестанно извиняясь и благодаря за оказанную честь, объяснил безутешному отцу, что магам-целителям, к сожалению, запрещено вступать в брак, дабы не осквернить своё чистое искусство плотской близостью, оная в браке неизбежна. и, о ужас, я готов был ему поверить, потому что сам неоднократно видел и знал из рассказов Доррена и из заветного пергамента с предписаниями, что маги-целители, а в особенности Хранители Знаний, коим Ванарион уже не являлся, но от предписаний отказываться не спешил, запрещено полностью обнажаться прилюдно, так что Ванарион даже при нас входил в море исключительно завернувшись в полотенце, отбрасываемое лишь при почти полном погружении и высушиваемого заклинаниями на лету. На девушек и молодых женщин он не смотрел не только в школе, но и на Ленос. Видимо, не особо и солгал, говоря, о чистом искусстве, оное отнимало у Ванариона все силы. Если Торгрим, щеголявший в алом плаще стража границы, успевал между делом работать в кузнице, а Доррен в свободное от государственных дел время кокетничать с миленькими барышнями, то Ванарион целыми днями разъезжал, кстати, на простой лошади, по острову, исцеляя больных, заговаривая дома и амбары от пожаров, а скот от морового поветрия или разыскивал вместе с часто наведывавшимся к нам Лаурендилем по лесам целебные травы и коренья. Мы все, то есть Лаурендиль, Торгрим, Доррен и я не по одному разу интересовались у целителя, долго ли он намерен оставаться не женатым, но Ванарион неизменно отшучивался. Не знаю почему, но этот вопрос нас занимал довольно долго. Почему-то не холостая жизнь Лаурендиля или Доррена нас так не заботили. Наверное, потому что всех развлекала затянувшаяся история Лаурендиля и его строптивой возлюбленной, сердце Доррена было безнадёжно занято, он всё ждал свою валькирию, Гунхильд, дочь Хауга Хёвдинга, которая уже несколько раз вместе с отцом бывала на Ленос, но каждый раз снова уходила бороздить морские просторы, а Торгрим своим воинственным видом мог отпугнуть и самую бесстрашную валькирию.
  
  Как-то я как всегда любовался закатом. Глядя, как величественно солнце опускается в морские глубины, я неспешно прогуливался по широкой и длинной прибрежной полосе. Мелкие камешки, обтёсанные водой то и дело выворачивались у меня из-под ног, массивные булыжники и огромные серые валуны, о которые разбивались мелкие волны как нельзя лучше гармонировали с моим грустно-спокойным настроением. Сколько лет прошло, а я всё никак не привыкну, что со мною нет Альдис. И снова оставившие меня было мысли заполонили мою голову, как мыши, впущенные в амбары с зерном. Зачем я живу, когда она бродит по дорогам безмолвия и тьмы? Почему так случилось, что я несколько раз избегал верной гибели, а её не смог уберечь? а завтра ещё и день обряда, придётся снова в какой уже раз замыкать друидский круг, то есть приносить себя в жертву на жертвенном камне, тьфу, алтаре, пронзив сердце кинжалом-стилетом из розоватого камня, добываемого где-то в лесах эльфами. Смысл обряда заключался в том, чтобы прохождениям по тропам смерти открыть дорогу в мир живых каким-то там древним силам, которые, якобы оберегают повелителя при жизни и соответственно, его государство. Я неукоснительно следовал обычаям, но сам в них не очень верил. И вот завтра мне снова придётся возлечь на эту ледяную каменюку, дабы принести себя в жертву... "в жертву. А что, если провести обряд самому, ведь тогда можно и не успеть вовремя выдернуть стилет... подданные не при чём, и Альдис ждать по ту сторону не придётся!" Меня передёрнуло. На пустынном берегу показался Доррен, спешащий ко мне, вернее, к своему излюбленному валуну, с которого целыми часами глядел на море, в немой тоске ожидая увидеть вдали ярко-малиновый квадратный парус, принесущий ему долгожданную Гунхильд.
  
  - И не надоело тебе тосковать, а? - спросил я, тут же подумав, что он находится в похожем положении, в тем только отличием, что мою деву мне не вернут уже никакие ветра.
  
  Он промолчал, наверное, не услышал. Ну, почему так тоскливо? На дворе весна в самом разгаре, а в душе будто глубокая осень. Однако этим вечером никого, кроме молчаливого Доррена да неугомонных чаек я так и не встретил и не услышал, так что спать я отправился в подавленном состоянии.
  
  На рассвете я поднялся, оделся и тихо вышел через один из запасных ходов, чтобы не привлекать внимания бдительно дремлющих, но почему-то всегда не вовремя просыпающихся стражей, и направился к чистилищу.
  
  Тяжёлая дверь бесшумно закрылась за мной. Я скинул одежды и опустился за холодное каменное ложе. Приковывать сам себя я не стал. Рука со стилетом бестрепетно нашла нужное подреберье. Стилет глубоко вошёл в плоть.
  
  
  
  Дорога, уводящая всё ниже и ниже во мрак, ноги по щиколотку утопают в сухом песке, нет, в пыли, мёртвой, безжизненной пыли. Спёртый воздух не даёт дышать. Но вот впереди веет прохладой. Я стою на берегу реки, нет, озера, нет, так это же море, волны с лёгким шелестом бьются о берег. Я отлично вижу в темноте, но в этом мраке не способны видеть даже боги. Но вдруг я различаю что-то белое. Женская рука опускается на моё плечо.
  
  - Ты пришёл. Я ждала тебя.
  
  Альдис, моя милая, незабвенная Альдис! Я бросаюсь на колени и целую край её белоснежных одежд. Но что это. На руках Альдис держит маленькое тельце. Это наш зачатый, но так и не рождённый сын. Как больно сознавать, что твой род мог бы продлиться.
  
  - Я знала, что ты придёшь, но это слишком рано. Возвращайся назад, ты нужен своему народу, своим друзьям. Они не справятся без тебя. ты же помнишь просьбу того, кто отдал свою жизнь за чужую, выполни её.
  
  - Но, что мне делать там без тебя?
  
  - Нити судьбы переплетаются в слишком сложный узор, и даже мёртвые не всегда способны разобрать его. ты ещё будешь счастлив, Вэрд. А теперь, иди, пора!
  
  Я протянул руки к ускользающей тени, я звал её, плакал, кричал, но Альдис не обернулась. Я в отчаянии рухнул на прибрежную пыль и закрыл руками лицо.
  
  - Вэрд, прошу тебя, вернись! - послышался за спиной знакомый, но изменённый смертью голос. Я не ответил.
  
  - Алта Вэрднур ар Даон Виррд"лау, вернитесь, немедленно! Вы нужны своему народу!..
  
  И меня с силой потащило назад и вверх.
  
  Я открыл глаза. Свет сотен факелов заливал обрядовую залу. Вокруг алтаря столпилось чуть ли ни всё население Ленос. У левого бока что-то ощутимо мешало. Я скосил глаза, и мне захотелось почить вновь и прямо сейчас. Рядом со мной, намертво стиснув в пальцах рукоятку ушедшего в плоть на две трети стилета, лежал Торгрим. Приподнявшись, я заорал на всю залу:
  
  - Верховного мага-целителя, быстро!
  
  Но Ванарион, расталкивая толпу, уже бежал к алтарю. Увидев меня, он воскликнул:
  
  - Ну, слава богам, - но осёкся, увидев неподвижное тело Торгрима. Тут же с разбега рухнул на колени, так что последние метры до алтаря его по инерции протащило по полу, простёр руки над мёртвым, если бы Торгрим успел выдернуть стилет, он мог бы прийти в себя самостоятельно, телом и на распев начал произносить заклинания на высшей речи:
  
  - Йоуль яве клаэрдинна,
  
  Оглор вета ноэ глас,
  
  Стевэ инглас эвэрдинна,
  
  Лао сфагда квэа дас!
  
  Песнь-заклинание было долгим. Я не отрываясь глядел на Ванариона. Пока он пел, его лицо словно озарилось изнутри светом. И я, вдруг понял, что прекрасно понимаю слова заклинания.
  
  Лёд и холод, силы смерти,
  
  К вам взываю я в миг сей,
  
  Разомкните ваши цепи,
  
  И верните свой трофей.
  
  Далее следовало уже не обращение, а заклинания, направленные на разрушение оков смерти, сковавших неподвижное тело Торгрима, а также на силы мрака, могущие завладеть его душой. Эти заклинания были очень схожи с очищающим заклинанием. Ванарион поочерёдно обращался к каждой из четырёх основных стихий, а также к некоторым другим стихиям и силам света и тьмы, то прося, то требуя вернуть назад взятое не до срока. Пел довольно долго, когда я, наконец, заметил, что все присутствующие упрямо смотрят в пол. Сообразив, в чём дло, я оделся и встал с ледяных каменных плит. Ко мне тут же протолкались Доррен и Лаурендиль и попытались совместными усилиями вытащить меня из храма, но я наотрез отказался идти с ними. Наконец, Ванарион перестал петь. Несколько томительных минут стояла оглушительная тишина. но тут Торгримзпошевелился, застонал и открыл глаза. Первым, на ком сфокусировался его взгляд был я. мнезахотелось провалиться ко всем известным мракобесам, упырям и зомби вместе взятым. В этом взгляде, ещё затуманенным смертной пеленой, читалось презрение, боль и, даже как мне показалось, отвращение. Он поднялся без посторонней помощи, накинул плащ и прошёл к выходу, гордо вскинув голову. Со мной он не разговаривал два дня. Доррен с Лаурендилем шарахались от меня как от прокажённого, лишь Ванарион несколько раз пытался заговорить со мной, но Доррен как-то увидев нас вместе, ястребом налетел на Ванариона и, ругаясь, увёл его с собой. На третий день, под вечер, проходя мимо дворцовой кузнице, я услышал весёлую болтовню и смех друзей. Стараясь, не шуметь и казаться незаметным, я отворил дверь и встал в уголке. Разговоры сразу смокли. Торгрим начал так усердно работать молотом, что, он, кажется, должен был расплавиться в его руках. После некоторого замешательства Ванарион подошёл ко мне, не взирая на гневно сдвинутые брови Доррена и грозное бормотание Торгрима. Он взял меня за руку и вывел на середину кузни.
  
  - Я считаю, что мы должны отбросить распри и примириться. За все эти годы...
  
  Но Доррен гневно перебил:
  
  - Из-за него чуть было не погиб наш друг!
  
  - А Вэрд разве не считается нашим другом? Мы ведь тоже едва не потеряли его.
  
  - А он правитель и вообще не имел права. И вообще я не собираюсь иметь с ним ничего общего, - начал было Торгрим, но Ванарион не собирался дослушивать.
  
  - Вот и прекрасно, - повысил он голос, - Можешь отправляться на все четыре стороны. Не забывай, именно Вэрд объединил всех нас, дал нам жильё, работу! Кем бы вы все были, если бы не он.
  
  - Не заговаривайся, - рассвирепел Торгрим. - Ты, прислужник зла!..
  
  Договорить он не успел, с проклятиями полетев на пол, нет, не связанный магией, а от могучего удара Ванариона. Даже Доррен не успел сообразить что произошло. А на Ванариона было страшно смотреть. в прежде таких ласковых глазах теперь пылал гнев, лицо не просто побледнело, а побелело от еле сдерживаемой ярости, жилы вздулись, рельефно обозначились мускулы, учащённое дыхание вырывалось из груди с гневным шипением, глаза налились кровью. Торгрима оттеснили в другой конец кузни, и Доррен и Лаурендиль встали плечом к плечу, отгораживая его от Ванариона. Я попытался схватить его за руку, но он вырвался, рванулся вперёд, схватив лежащий на наковальне молот и поднял его над головой, готовясь метнуть через всю кузню.
  
  - Успокойся, я прошу тебя, успокойся! - безуспешно взывал я к помутившемуся разуму целителя.
  
  Ванарион неожиданно выпустил молот, грохнувший о пол так, что кузня содрогнулась и, без видимых усилий, подняв тяжеленую бадью с колодезной водой, легко оторвал от неё один из стальных обручей, затем сплющил его в ладони и отшвырнул в сторону. Ограничившись демонстрацией силы, он сплюнул, повернулся и быстро вышел. я бросился за ним, успев услышать хриплый стон оседающего на пол Доррена, нервы лучшего боевого мага не выдержали.
  
  Я догнал Ванариона у самого берега. Он стоял, заложив руки за спину, и глядел на неспокойное море. Солнце давно скрылось в чёрных тучах, набежавших с севера. Весенние шторма были не редкостью в наших краях, но этот казался чересчур недобрым, зловещим.
  
  - Ванарион, ты не...
  
  Ванарион вдруг разбежался и, скинув на оду просторные одежды целителя бросился в бурные волны. Я заорал не своим голосом:
  
  - Тебе нельзя в такую погоду прикасаться к воде. Асы говорили...
  
  Он будто не слышал. Со смехом развернулся ко мне, без усилий на руках приподнявшись над водой на полтуловища, махнул рукой, что-то крикнул. Вспыхнувшая зеленоватым огнём молния осветила его фигуру, заблестела в зелёных глазах, посеребрила длинные белокурые волосы. В этот миг Ванарион действительно походил на бога морских глубин, а в следующий миг он снова скрылся в бурных волнах.
  
  Подбежали запыхавшиеся Доррен с Торгримом. Доррен начал было что-то кричать Ванариону, но я решительно остановил его, положив руку на плечо и, сбросив полотняные штаны и рубаху, следом, за целителем, бросился в воду. Торгрим заорал что-то вроде: "Нельзя, погибнешь!", но мне было не до него. Предостережение асов грозно звучало у меня в ушах. Ванариона я нагнал лишь у сторожевых утёсов, на один из которых он как раз и собрался взобраться. Цепляясь за мокрые камни, мы выбрались на каменный выступ, и оба повалились на спину, тяжело дыша.
  
  - Ванарион, ты же знаешь, что тебе нельзя...
  
  - А ты знаешь, что я чувствую с тех пор, как асы оживили меня? Меня словно вырвали из привычной жизни и забросили в чужую незнакомую.
  
  Я вспомнил, как часто удивлялся выражению его глаз, за смешливыми лукавыми искорками мне нередко чудилась горечь, неизбывная горечь ищущей души. А он между тем продолжал:
  
  - Когда я был мальчишкой, мы все мечтали выучиться, странствовать, постигая новые тайны, а теперь... теперь мальчишки мечтают вырасти и отправиться за золотом и драгоценностями. Я немало слышал таких разговоров, ведь я с утра до вечера езжу по острову, излечивая больных или заговаривая их скот, утварь, поля и посевы. Даже живой я чужд этому миру. А бури... бури заполняют пустоту в душе.
  
  Он отвернулся и стал смотреть на мчащиеся по небу чёрные тучи. в разрывах туч мелькала полная луна, молнии больше не сверкали, гроза ушла, ветер понемногу слабел, но волны продолжали яростно налетать на утёс. Я тронул верховного мага за плечо.
  
  - Разве тебе не холодно в такую погоду? - ласково спросил я. Самого меня начинал чувствительно колотить озноб.
  
  - Ты же знаешь, что я привык к холоду за долгие годы, пока был мертворождённым, - со вздохом ответил Ванарион. - хотя ты прав, вернёмся домой.
  
  И он изящно соскользнул с камня в ледяную воду. Я последовал за ним, и только на полпути к берегу осознал, что у меня отнялась от холода левая нога и, похоже, начали неметь руки. К своему ужасу я начал тонуть.
  
  Открыв глаза, я с минуту соображал, почему я могу дышать, а солнечные блики сквозь зелёную воду так режут глаза. Потом сообразил, что зелёная вода, это пышная крона развесистого дуба. Ко мне спешил Ванарион, в сопровождении могучего серебристого волка, почему-то с пронзительными зелёными глазами и какой-то белой птице на своём плече, кажется, ворона. В руках он держал высокую деревянную чашку, видимо, из ближайшей пивной, наполненную, кто бы сомневался, на редкость горьким травяным отваром, который мне пришлось выпить за раз, а волк и странный белый ворон, один из-за дерева, другой с ближайшей ветки, ехидно наблюдали за моими стараниями сделать более или менее приветливое выражение лица, что удавалось с трудом после Ванарионова лечения.
  
  - Ну, как, всё цело? - заботливо спросил Ванарион, наклоняясь ко мне, после того, как выпил принесённое зелье.
  
  Я попытался подняться и тут же со стоном упал. Вроде бы ничего не болело, пока лежал, а теперь заболело буквально всё. Ванарион сочувственно покачал головой.
  
  - Как... как ты меня спас?
  
  - И это вместо благодарности! - рассмеялся Ванарион. - ты же знаешь, я не боюсь моря. Море - это моя стихия. Ты начал тонуть и запутался в водорослях, в колдовской сети владычицы Ран, у самого берега. Я вытащил тебя и перенёс сюда.
  
  Но тут я сумел подняться и подошёл к волку, смирно сидевшему у самых ног Ванариона, рассеянно гладившего его по шелковистой шерсти. Мне вспомнилось утро, когда он также гладил по лицу мёртвого аса.
  
  - Прости, я до сих пор не выполнил твоей просьбы! - сказал я волку, тот лишь укоризненно взглянул на меня и кивнул, тычась мордой в руку Ванариону. Я понял, он пытался сказать, что Ванарион носит философский камень, а значит, часть его просьбы уже исполнена. Затем, махнув на прощание хвостом, волк белой молнией мелькнул между деревьями и исчез в чаще.
  
  - Ну, с волком понятно, а что это за странная птица. Это же ворон, а почему он белый?
  
  - Это символ.
  
  - Символ чего?
  
  - Сам не знаю, но знаю, что эта птица прилетела не случайно.
  
  Ворон громко каркнул, словно подтверждая его слова, сорвался с ветки и исчез в утреннем небе раньше, чем я успел сморгнуть. В утреннем небе? Да, над холмами вставало солнце.
  
  - ты пролежал здесь всю ночь. Я несколько часов пытался привести тебя в чувства. Лаурендиль занялся Дорреном.
  
  - Он что так бурно воспринял мою возможную гибель?
  
  - Нет, пошли, сам увидишь.
  
  Доррена мы нашли на берегу в окружении выброшенных на камни обломков снастей и самого судна, среди которых мой взгляд сразу наткнулся на малиновый квадратный парус и на доску с вырезанным на ней названием: "Варг" и с изображением волчьей головы. "Варг" был боевым дракаром, принадлежащий Хаугу хёвдингу. Сам хёвдинг лежал лицом вверх, раскинув руки. золотистые волосы слиплись от крови, которая уже не текла, а запеклась вокруг глубокой раны, видимо, его смыло с высокого места у кормила, в правой руке он держал обломок кормового весла, он ударился головой о камни. На Доррене не было лица. Я тихо подошёл к нему.
  
  - Доррен, ты же знаешь, что близким родичам по законам викингов нельзя плавать на одном корабле. Значит, твоя Гунхильдьд жива.
  
  - Да? - робкая улыбка показалась на обескровленных губах мага.
  
  Я взглянул на Ванариона.
  
  - Ему уже не поможешь, - горько сказал тот, беря на руки не гнущееся тело. - на шее нет амулета, видимо, он отдал его дочери, и Ньёрд отвернулся от него.
  
  К тому времени, как Лаурендиль появился из леса с травяным сбором, мы с Дорреном быстро шли ко дворцу, и Доррен уже улыбался и лихорадочно болтал, видимо, пытаясь заглушить тревогу.
  
  - Ванарион остановил бурю одним движением руки. я никогда не думал, что он способен на такое. Потом он нырнул,, долго искал тебя в воде, я уж думал, вовсе не вынырнет, и, наконец, вытащил всего облепленного тиной и водорослями... - и тут он резко переменился в лице. Я мгновенно сообразил, в чём дело. Сеть морской владычицы Ран, великанши, супруги аса Эгира, властителя бурь, собирает с морского дна своей великаньей сетью из водорослей и волос утопленников тех, кто прогневил морскую богиню или тех, кто приглянулся ей. Если живой невзначай коснётся её сети, а тем более, если попытается отнять её добычу, его ждёт страшная кара, если не насылаемая самой морской царицей, то иными, более могущественными силами, ибо никто ещё не вставал на пути у смерти безнаказанно. Мы вошли в высокие резные двери и увидели, что Торгрим стоит чуть не в дверях, поддерживая Ванариона, который буквально висит на его руках.
  
  - Что случилось, - разом бросились мы к ним.
  
  - Идти не могу, ноги болят, - пожаловался Ванарион.
  
  - Отнеси целителя в его комнату и скажи, чтобы его не беспокоили.
  
  Ванариона уложили в постель. Подоспевший Лаурендиль настойчиво предлагал ему свой сбор, но после моего гневного взгляда, запнулся на полуслове.
  
  - Никакой сбор тут не поможет. Владычица Ран не прощает своих врагов, - слабо улыбнулся Ванарион. и тут же закричал, содрогаясь всем телом. Когда приступ прошёл, он прошептал:
  
  - Вэрд, сделай что-нибудь, у меня ужасно болят ноги. Я не могу дольше терпеть.
  
  Действительно, от боли он не мог спокойно лежать, мечась по кровати и стеная так, что нам становилось не по себе. Он отлично знал, что не я, не Лаурендиль, не тем более Доррен ни чем не можем ему помочь. И всё же он попросил меня о помощи. Значит, ему настолько плохо, что он хватается даже за призрачную надежду. Я присел на край кровати и взял его руку, пылавшую не хуже раскалённой головни. Я мог только позавидовать его выдержки. Боль нарастает постепенно, но сразу после прикосновения к магической сети. Судя по словам Доррена, Ванарион вытащил меня почти сразу же, значит, прошло более полусуток, и за это время он ни разу не подал виду, что ему плохо. Вот и теперь он сжал зубы, стараясь сдерживать стоны, но у него не получалось. Ладонь то сжималась, то разжималась, пальцы бессознательно шевелились, посеревшие губы шептали то ли заклинания, то ли молитвы, то ли он пытался нам что-то сказать. Я наклонился.
  
  - Когда я умру... - лицо вновь перекосилось от нестерпимой муки.
  
  Я схватил его уже за обе руки.
  
  - Ты не умрёшь. Мы обязательно поможем тебе.
  
  Я не представлял, что делать. Ванарион был в сознании и пока ещё в разуме, значит, врачевать душу или вызволять её из тенёт смерти не приходилось, а иного способа для изгнания демонов я не знал.
  
  - А ты сам разве не можешь унять боль? - задал наивный вопрос ничего не смыслящий в магии Торгрим.
  
  Ванарион слабо улыбнулся.
  
  - Наведённое зло блокирует светлые заклинания. Я не могу пользоваться своей силой.
  
  Сутки друзья не отходили от его постели, мне пришлось отправиться в приёмную залу, где я должен был, как единственный на весь остров телепат разбирать мелкие тяжбы окрестных крестьян и ремесленников. Я попытался было отменить всё запланированное на день, но Ванарион устыдил меня, сказав, что там я нужен больше, чем ему.
  
  Когда вечером я зашёл к нему в комнату, она была больше похожа на палату целителей. Лаурендиль, Доррен и приглашённая травница были в белоснежных целительских одеждах, носились туда сюда, готовя различные отвары и мази, а Торгрим, о чудо, сидел на краю кровати, держа на коленях голову больного и гладя того по щеке, что-то тихо то ли говорил, то ли напевал. Торгрим, никогда не терпевший любых проявлений нежности теперь трепетно ухаживал за больным товарищем, это было выше всяких похвал. Ванарион, видимо. Не слыша, периодически хватал его за руки и в бреду начинал умолять его унять боль. Я взглянул на него и ужаснулся: пальцы и ладони Ванариона были изрезаны. Кинжал валялся на скомканном и отброшенном одеяле. Я схватил его.
  
  - Вы совсем обезумели! - заорал я, - кто дал ему кинжал? А если бы он порезал бы себе не только руки? он же не в себе!
  
  - Он постоянно жаловался на невыносимую боль, и мне пришлось! - оправдывался Торгрим.
  
  - Ладно, всё хорошо, что хорошо кончается. И откройте окна, или вы хотите, чтобы он и мы все задохнулись.
  
  - Да он же перебудит весь остров.
  
  - Мне всё равно, кого Ванарион перебудит, пускай даже сюда сбегутся все оборотни и волкодлаки вместе взятые, я не допущу, чтобы наш друг задохнулся в этом друидском котле! - безапелляционно заявил я, распахивая окна.
  
  После чего я довольно непочтительно оттеснил Торгрима, не желавшего без боя сдавать свои позиции, и попытался успокоить Ванариона. Тот вдруг открыл полуприкрытые глаза и прошептал:
  
  - Отошли Доррена, он не должен видеть... и остальные пусть уйдут. Останься со мной. Я... я скоро умру, и мне бы хотелось провести последние часы с тобой.
  
  - Значит так, Ванарион не хочет никого из вас видеть. Вы ему своими лекарствами за день надоели до жути. Если через пять минут в комнате останется хоть один человек... хоть одна живая душа, - поправился я, глянув на эльфа и травницу, - пинайте на себя.
  
  Комната моментально опустела. Я присел на нагретое Торгримом место и взял обе руки Ванариона в свои. К вечеру боль перекинулась и на руки, и на всё тело. теперь Ванарион уже не кричал, а только изредка стонал, правда, так что у меня волосы на голове становились дыбом.
  
  - Ты не умрёшь! - убеждённо сказал я. честно говоря, я знал, что его ожидает, но надеялся, что сам он об этом не догадывается.
  
  Всю ночь я бодрствовал у постели больного, а к утру задремал. Проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Это был Доррен, молча указывающий мне на Ванариона, который лежал с открытыми глазами. Руки были холодными. Он был жив и в сознании, и, увидев, что я смотрю на него, улыбнулся:
  
  - У него отнялись ноги, как тогда в школе, - тихо шепнул мне Доррен, - Это какая-то чёрная враждебная магия, природы которой я не понимаю, ведь и тогда ноги у него отнялись после долгого пребывания в воде. Кто-то с той стороны хочет его смерти.
  
  - Ни кто-то, а богиня Ран. Слишком часто он вставал у неё на пути, мешая забрать то, что по праву принадлежало ей: тело матери Мартина, самого Мартина, теперь меня.
  
  - Я боюсь, что его разум... - он замолчал, не в силах продолжать.
  
  Я угрюмо молчал. Тода Доррен, почуяв неладное, потряс меня за плечо. Я повернулся к нему и с неохотой проговорил:
  
  - Тёмная магия владычицы Ран заключается в том, что после тяжелейших припадков безумия и боли наступает полный паралич, а постепенноясным сознанием больного завладевают страшные видения, которые и сводят его с ума.
  
  - Ну за что? Что он сделал?..
  
  - Да, не только Ран он насолил. Подумай, кто бы ещё желал его погибели?
  
  - Силы самого предначального хаоса, предначальной тьмы, - в ужасе прошептал Доррен.
  
  - К сожалению ты прав. Если ты заметил, его аура не жемчужно-белая, как у светлого мага, а серебристо-прозрачная, а это значит, что его душой владеют силы Истины и света, более могущественные, чем мы можем себе вообразить. К тому же он ускользнул из лап тьмы, когда начал бороться ещё тогда, будучи мертворождённым. Потом, в эльфийском дворце он сумел вырваться из власти предначального хаоса, завладевшего его душой. Зло не прощает неповиновения.
  
  - А что происходит дальше с такими больными. Они умирают? - как мне показалось с надежой спросил Доррен, он уже понял, что навряд ли болезнь, насланную такими могущественными силами, можно вылечить.
  
  - Нет, - тихо ответил я, - парализованный не способен умереть и вынужден пребывать в таком состоянии вечно, и оно, как ты, думаю, догадался, не поддаётся лечению.
  
  Кажется, я переборщил. Доррена в глубоком обмороке пришлось сдать на руки травнице, а Торгрим с Лаурендилем занялись кормлением нашего пациента. Его пришлось поить через полую соломину. На мясной бульон Ванарион отреагировал довольно апатично. После завтрака мне пришлось держать его на вытянутых руках, пока друзья перестилали постель, простыни отсырели от пота. Мыть Ванариона пришлось втроём. Он не возражал и против этого действия, видимо, мясной бульон и нагота уже не смущали его. да и что уже может смутить перед перспективой вечного лежания в одной позе и сознания своей беспомощности. Я хотел было уйти, мне как повелителю, приходилось сегодня присутствовать на народном гулянье в честь начала посевных работ, но Ванарион повернул голову и взглянул на меня так жалобно, что я остался, отправив Доррена, как своего официального заместителя.
  
  С Юнга прибыл Тхандин, а через день и Ларкондир. Целыми часами оба они просиживали в комнате Ванариона при наглухо закрытых окнах. Как-то я спросил их, как же жители Юнга обходятся без своего повелителя и верховного мага, на что Тхандин с улыбкой ответил, что повелитель им давно не нужен, всем заправляет верховный маг, а Ларкондир серьёзно посмотрев на меня, сказал:
  
  - Мой школьный друг, с которым я сидел за одним столом более десяти лет, тот, кому я обязан своим воскрешением, для меня дороже всех богатств, дарованных властью. И я ни за что его не оставлю.
  
  Ванарион таял буквально на глазах. Однажды, утром, придя сменить Лаурендиля и Тхандина я увидел, что Доррен рыдает на груди своего беспомощного брата. Я бросился к постели:
  
  - Что случилось! - заорал я, - он жив?
  
  - Жив, но не узнаёт меня.
  
  - Ванарион, Ванарион, раскрой глаза, посмотри на меня! Ты узнаёшь меня, это я, Вэрд, твой друг и побратим!
  
  Ванарион стиснул мою руку и прошептал:
  
  - Оставь меня! Уйди! Я виноват... я виноват перед вами, друзья!.. я не достоин жить среди вас... уходи или убей меня, слышишь, Радогар, перестань играть, я не могу слышать звуки арфы, они убивают меня, перестань, перестань!
  
  С неимоверным усилием подняв руки, он зажал ладонями уши. Внезапно он закричал, и судорога прошла по всему онемевшему телу.
  
  - Нет, нет! - кричал он, - он убьёт нас всех, я сам своими руками веду вас к гибели! Простите меня, я вынужден служить вашему убийце! Нет, нет, я не могу! Не мучь меня, мне больно! Я сделаю всё, что угодно, только не мучь меня.
  
  На крики Ванариона сбежались только что освобождённые от ночной вахты Тхандин с Ларкондиром, Торгрим, дежуривший в ночную смену и Лаурендиль с тяжеленным старинном фолиантом целителя в руках.
  
  - Что с ним! - в один голос завопили друзья, бросаясь к нам. Тхандин утратил свою обычную сдержанность и буквально рухнул на колени, не успев вовремя затормозить у изножья кровати. А Ларкондир простёр руки над бьющемся в судорогах Ванарионом и принялся было нараспев произносить сложнейшие целительные формулы, как его прервал вопль Доррена, рухнувшего к его ногам:
  
  - Молю тебя, Ларкондир, спаси его! У меня нет никого дороже его.
  
  - А мы, - возмутился Торгрим, но Ларкондир перебил его, и его красивое всегда спокойное лицо внезапно вспыхнуло:
  
  - Если ты не будешь мне мешать, я постараюсь сделать для него всё, что в моих силах. Но я не всесилен. Мы все отлично знаем, как дорог тебе Ванарион, - но...
  
  Я не слушал. Моё внимание занимало лицо Торгрима, красноречиво говорившее о том, что он-то как раз не понимает, почему Ванарион так дорог Доррену, что тот готов унижаться перед лучшим другом. Лаурендиль тоже недоумённо пожимал плечами. Но тут всё выяснилось. Ванарион вдруг вскочил и, повернувшись на кровати, схватил за плечи Ларкондира, выкрикивая бессвязные отрывки фраз, явно безумных, потому что его глаза, мутные, дико блуждали по лицам присутствующих, он хрипел и задыхался, на губах выступила пена. Ларкондир с трудом высвободился из этих безумных объятий и с силой уложил Ванариона в постель, а Доррен вдруг кинулся вперёд, и, упав на грудь Ванариону, обхватил его руками, словно обнимая и заливаясь слезами, выкрикнул:
  
  - Очнись, прошу тебя, брат, очнись!
  
  Я бросил быстрый взгляд на друзей, но эффекта это заявление не произвело, потому что почти все мы были повязаны кровью, значит, и были названными братьями, но Доррен истерически продолжал:
  
  - Когда наша мать думала, что умирает от смертельной болезни, помнишь, что она сказала тебе: "Позаботься о братьях, замени им мать, когда меня не станет, особенно о Мартине!"
  
  Тупой стук и громкая ругань оповестили меня, что известие произвело впечатление:
  
  - Если я ещё раз увижу эту проклятую книжищу, я своими руками задушу тебя, Лаурендиль! - орал Торгрим, - я сотни раз обжигался у горна, никогда ещё мне не было так больно!
  
  - Это не книга! - равнодушно ответил Лаурендиль, - а вот тот бронзовый канделябр, который ты почему-то смахнул себе на ногу.
  
  Торгрим страдальчески зарычал, наклонился и поднял подсвечник, а Лаурендиль наклонился за всё-таки упавшей книгой.
  
  Торгрим посмотрел на спокойное бесстрастное лицо эльфа и пробормотал, мгновенно остывая.
  
  - Смахнёшь тут, когда тебе навязывают ещё одного родственничка, да при том такого.
  
  И тут до него неожиданно дошёл весь смысл сказанного, и он застыл с раскрытым ртом.
  
  - Мартин? - прошептал он наконец, - Мартин брат Доррена?..
  
  - Да, -вмешался Ларкондир, - Мартин родной младший брат Доррена и брат Ванариона по матери.
  
  - Так вот оно что! - поражённо пробормотал кузнец, - почему же вы все молчали, зачем отпустили Мартина скитаться вдали от... от родных?
  
  - Торгрим, - потрясённо воскликнул я, - неужели ты жалеешь Мартина? Как давно я ждал этого благословенного часа.
  
  - Я?!... Мартина?! - возмутился Торгрим, - просто я удивлён, что...
  
  - Может быть, вы заткнётесь, наконец, и дадите возможность нашему целителю завершить обряд? - не слишком любезно поинтересовался Тхандин, - вон, у него уже руки затекли, - указал он на опущенные руки Ларкондира и улыбнулся, что было воистину небывалым зрелищем.
  
  - Я рад, - продолжил он, - что вы все, наконец, узнали своих родичей, и, надеюсь, примирились, но давайте вернёмся к нашему страдальцу. Эй, Ларкондир, он ещё жив?
  
  Ванарион, видимо успокоенный родным голосом, замер, и Ларкондир снова простёр над ним руки и нараспев забормотал заклинание. Я ни раз видел, как исцелял Ванарион. Теперь я понял, кто был его учителем. От рук Ларкондира разлилось снежно-белое сияние, постепенно становившееся сначала нежно-розовым, потом золотистым. Оно становилось всё ярче и ярче, ширилось, заполняя собой, казалось, всю комнату. от него, казалось, исходило нежное благоухание и таинственная неземня музыка. Ларкондир стоял, закрыв глаза, подняв лицо к потолку, но я понимал, что там ему чудится не потолок, а живительное всё пробуждающее солнце. Когда сияние стало нестерпимо ярким, он вдруг пошатнулся и без сил рухнул на Ванариона. Тот открыл глаза, взглянул на потерявшего сознание друга, ничком лежащего на его груди и улыбнулся:
  
  - Опять он перестарался с векторами? - спросил он будничным тоном.
  
  - Ура-а! - завопил Торгрим.
  
  - Ты чего орёшь? - поинтересовался Ванарион, и тут же помрачнел. - я помню, что сегодня утром я лежал и ждал, пока Лаурендиль соизволит проснуться, чтобы подать мне судно, а потом... потом...
  
  - Не надо, Ванарион, всё позади, ты поправишься и всё будет хорошо, как прежде.
  
  - Как прежде не будет, - мрачно заметил самый рассудительный из нашей компании. - Ларкондир вернул нашему другу разум, но не смог вернуть тело. Ты же ещё не можешь двигаться, - делово и довольно бестактно, в своей обычной манере, спросил он, вставая с кресло и подходя к кровати.
  
  Торгрим тут же взъярился:
  
  - Разве можно так сразу напоминать о недуге, когда... когда... - слов у него не хватило, и он замахал руками, как ветряная мельница.
  
  - Ты, алта Тхандин, всегда умел охладить даже самую бурную радость, - миролюбиво заметил я, - Торгрим прав, может, тебе стоило бы подождать с расспросами?
  
  - Подождать? Зло никогда не ждёт! - нравоучительно заметил Тхандин и, без всякого смущения, сорвав одеяло с Ванариона, стал ощупывать нижнюю часть его тела, то и дело с силой нажимая ладонью на бледную ледяную кожу. Ванарион попытался приподняться, чтобы оттолкнуть его руки, но Тхандин только усмехнулся:
  
  - Значит, сам будешь массировать себя. Согласен? Ты что же, считаешь меня варваром, собирающимся надругаться над твоим бренным телом? А я-то всего-навсего хочу проверить, скоро ли нам хоронить тебя, целитель!
  
  - Мартин! - с трудом произнёс Ванарион. Поймав недоумённые взгляды Лаурендиля и Торгрима, я вполголоса пояснил:
  
  - Ещё в школе Мартин надругался над ним, и с тех пор он никому не позволяет притрагиваться к себе... ну... ниже пояса... да к тому же в правилах всех магов созидателей стоит пункт о соблюдении строжайших правил поведения, касающихся подобных вещей. Ты же читал, Торгрим, им нельзя не обнажаться в присутствии хотя бы одного человека, будь то мать или родной брат, нельзя купаться без одежды и так далее. А то, что сейчас делает Тхандин подрывает все моральные устои нашего друга.
  
  - Значит так, - громогласно объявил Тхандин, - двое из нас должны раздеться и, отбросив в сторону соображения морально-нравственного характера, лечь под одеяло рядом с нашим умирающим и попытаться согреть его ледянеющие члены. Всем ясно? Кто готов?
  
  Я с готовностью разделся и лёг под одеяло, позади Ванариона. Доррен тоже попытался последовать моему примеру, но Тхандин ухватил его за рукав:
  
  - Постой-ка. Ты нам ещё пригодишься. Ну-ка, принеси свою арфу. Я слышал, что филиды в вашей школе игрой на арфе отгоняли болезнь.
  
  Доррен помчался выполнять приказ повелителя Юнга, который теперь, казалось, стал ещё величественнее. Ларкондир, его неистовый почитатель, так вообще смотрел на него с обожанием.
  
  - Лаурендиль, разожги-ка очаг, да посильнее, чтобы наши страдальцы вспотели. Пот выгоняет из тела любую хворь.
  
  - Кроме магической, - тихо пробормотал Лаурендиль, но Тхандин взглянул на него так, что эльф поспешил исполнить приказ, благо, что на Тхандина можно было не глядеть, пока разжигаешь очаг. Вернулся Доррен, что-то тихо наигрывая на арфе.
  
  - А ты чего расселся?! - вдруг накинулся Тхандин на Торгрима, - давай, полезай в добровольную могилу, ибо я что-то очень сомневаюсь, что вы выберетесь оттуда живыми, ведь я не собираюсь гасить огонь по первому вашему жалобному стону. Пока наш целитель не станет пылать от жара, вы с кровати не встанете, всем ясно?! - и он грозно оглядел собрание, словно ожидая возражений, которые последовали незамедлительно:
  
  - Не стану я ложиться в одну кровать с мертвецом! - возопил возмущённый Торгрим.
  
  - Не станешь, так мы поможем! - мрачно заметил Тхандин, подступая к нему. В двоём с Ларкондиром им удалось запихать Торгрима под одеяло по другую сторону широченной кровати.
  
  - Ну, ближе, ближе, прижмись к нему, тепло так лучше сохраняется, - командовал Тхандин.
  
  - Может, мне ещё его голову себе на грудь положить? - парировал Торгрим.
  
  - Надо будет и положишь, и в губы целовать начнёшь, если это поможет его исцелению.
  
  От возмущения у Торгрима не нашлось слов, а Тхандин продолжал распоряжаться:
  
  - Ларкондир, подтяни ему ноги к груди, в таком положении ему будет теплее, да смотрите, чтобы он не откусил себе язык, когда начнёт оттаивать придерживайте голову!
  
  - Вот ещё! - пробурчал Торгрим, пока Ларкондир, с немалым трудом, перевернув Ванариона на бок, буквально складывал его пополам, а потом сомкнул его руки на коленях, чтобы Ванарион, как бы сам поддерживал себя в таком положении. Ванарион не сопротивлялся. Ему было ни до этого. Его бил такой озноб, что кровать буквально тряслась вместе с ним. Голову пришлось поддерживать мне, потому что Торгрим наотрез отказался от подобной чести.
  
  - Я, конечно, люблю и очень уважаю нашего целителя, но быть для него подушкой не согласен.
  
  Доррен заиграл громче, как бы напоминая нам о своём присутствии. Все замолчали и погрузились в тягостную дремоту, навеваемую волшебными звуками арфы. Правы были те, кто велел первым филидам исцелять при помощи музыки. Мало кто представляет себе, какой это труд - играть на арфе с туго натянутыми жильными струнами, играть без перерыва несколько часов подряд, дабы окончательно погрузить больного в целительный сон, навевающий сладкие грёзы. Филид должен вложить в свою игру всю душу, дабы музыкой передать свою жизненную силу, свою энергию жизни, что даёт начало всему сущему, даже безжизненным камням. Какими волдырями и мозолями покрываются пальцы и ладони филида, когда он заканчивает играть свою исцеляющую Песнь Жизни. Ни раз приходилось мне видеть подобное в магических школах, когда я, вместе со студентами, проходил там кратковременную практику. Многое мне приходилось видеть, но то, что сейчас делал Доррен мне видеть не приходилось. Арфа не играла, она журчала сотнями успокаивающих струй, звенела весенней капелью, плакала голосами ветров, пела трелями соловья, шелестела весенней листвой, шептала уснувшим прибоем.
  
  По лицу Ларкондира катились тихие благоговейные слёзы:
  
  - Так играл когда-то Радогар, - прошептал он, и я вдруг подумал, ведь Доррен несколько лет жил в одной комнате с филидом, который словно бы завещал ему своё мастерство, а Ларкондир был старшим товарищем и соседом по комнате Ванариону. Да, как порой чудно свиваются и переплетаются нити судьбы на ткацком станке трёх сестёр...
  
  Всё словно оцепенело, замерло. Я тихо поднялся и, указывая Доррену одними глазами на освободившееся место, вышел, тихо прикрыв за собою дверь. Но не успел я миновать и половины коридора, отделяющего меня от своих покоев, как меня нагнал один из придворных.
  
  - алта Вэрднур, прибыло посольство из Харбера, и они хотят видеть вас, при чём немедленно!
  
  - По какому праву вы пропустили их, разве забыли указ о закрытии наших границ для всех рас, а тем более людей. Какого лешего вы их пропустили? Кто давал добро на въезд? Я самолично задушу этого болвана его же форменным поясом. Чтобы через пять минут за милю от острова не было чужих!
  
  - Но, алта...
  
  - Выполнять! - рявкну я так, что задрожали стены, с потолка посыпалась штукатурка, а хрустальные подвески на люстре зазвенели. - или тебя не учили, что приказы правителя не обсуждаются, а выполняются.
  
  - Но они сказали, что только вы...
  
  - Мой друг никогда больше не сможет ходить, если вообще сможет когда-нибудь вернуться к настоящей жизни! Ваш верховный маг, кстати. Больше он никогда не зайдёт ни в один дом, никогда, ни-ког-да! Что смотришь, не знал?! А он мне дороже сотни союзных государств! Так что пусть Харберский монарх разрывает с нами все связи, мне наплевать, и никто, слышишь ты, никто не заставит меня плясать под чужую дудку! Они, наверняка, снова прибыли, чтобы сообщить нам условия, на которых собираются сотрудничать... тьфу, что я говорю, что я теряю время, болтая с бездельником. Отправляйся немедленно к посланцам и чтобы я больше не слышал ни о каких визитёрах. Пошёл прочь!
  
  Столь пламенная речь возымела действие. С грохотом распахнулась дверь из комнат Ванариона, и взволнованный Тхандин показался на пороге.
  
  - Что тут такое стряслось? - поинтересовался он у придворного, который при видя грозного правителя Юнг как-то сразу сник и попытался дезертировать под прикрытием тени от стоявших у стены рыцарских доспехов, но Тхандин ловко перехватил беднягу за ворот камзола.
  
  - Что тут стряслось? Какие послы? Вэрд, ты немедленно должен переговорить с ними. Нам не годится терять полезные связи с иными государствами.
  
  - Люди - наши враги! Война закончена, но люди от этого добрее не стали. И я не намерен, чтобы они появлялись вблизи моих границ, а тем более водили свои корабли в наших водах.
  
  - Если ты выгонишь посольство, это неизбежно приведёт к новой войне, в которую будет втянут весь наш союз. Ты этого хочешь, Вэрд?
  
  - Я хочу, чтобы это поскорее закончилось! - и я махнул рукой в сторону открытой двери, - чтобы Ванарион встал на ноги и забылись дни, десятилетия, столетия боли, обид и унижений! Но только почему-то судьба не желает услышать мои мольбы, и... - я бессильно махнул рукой и, бросив через плечо, чтобы послы ожидали меня в большой зале, направился в свою опочивальню, дабы достойно подготовиться к официальному приёму.
  
  Когда, вечером, я вошёл в жарко натопленную спальню Ванариона, тот лежал в постели неподвижно, закрыв глаза, но веки чуть подрагивали, значит, он не спал. Остальные всё тем же составом скорбной группой окружали его.
  
  - У него Руки полностью отнялись, - подтвердил мои опасения Ларкондир, - я сделал, что мог, но паралич прогрессирует, и он больше не может говорить. Я не знаю, что нам делать!..- он замолчал и без сил опустился в ближайшее кресло.
  
  - Придётся ему привыкать к своему новому положению! - безжалостно констатировал Тхандин.
  
  - алта Тхандин, не могли бы вы выражаться подилекатнее. Слух у больного не задет! - официальным тоном произнёс, вставая с кресла, Ларкондир.
  
  Но нашим вниманием целиком и полностью завладел Доррен, который вдруг подошёл к Торгриму и попросил:
  
  - Дай, пожалуйста, свой кинжал!
  
  Но Торгрим отскочил от него, как ошпаренный.
  
  - Нет уж! Хватит с меня, один хотел сделать убийцей, другой хочет зарезаться с моей помощью!
  
  - Да не зарезаться! - раздражённо дёрнул плечом Доррен, - ладно... Лаурендиль, дай свой кинжал, пожалуйста!
  
  Но эльф отступил к стене, убрав руки за спину.
  
  - Пока ты не скажешь нам, что намерен делать, мы не станем тебе помогать.
  
  - Хочу вызвать Радогара!
  
  - Кого?
  
  - Чего?
  
  - Сумасшедший! - послышались со всех сторон восклицания Торгрима, Доррена и Ларкондира.
  
  Но невозмутимый Лаурендиль вытащил из-под плаща серебряный кинжал, и рукоятью вперёд, протянул его Доррену.
  
  - Не смей! - заорал Тхандин, бросаясь к Доррену, но было поздно. Доррен зло полоснув кинжалом свою левую ладонь, уже наполнял кровью сложенные лодочкой руки. Тхандина словно отбросила назад невидимая преграда. А Доррен, неуловимым движением, выплеснув кровь в центр круга, очерченного на полу кинжалом, концы пальцев над местом, куда упал кровяной сгусток, так, что получился неровный круг, начал бормотать старинные заклинания, вызывающие умерших. Затем простёр руки над выплеснутой кровью и что-то громко прокричал на древнем наречии. Вспыхнул яркий свет, воздух сгустился и начал закручиваться на подобие вихря.
  
  Мы зачарованно наблюдали, никогда ещё ни один из нас не видел, как колдует Доррен, дипломированный боевой маг, а за обрядом вызова умерших я так вообще наблюдал впервые.
  
  Тем временем, сгустившийся воздух приобрёл очертания призрачной фигуры, которая, быстро вращаясь, выступала всё чётче, приобретала плотность. И вот из центра воздушной воронки к нам шагнул высокий рыжеволосый юноша. Тяжёлые веки полуприкрыты, за плечами висит старинная потёртая арфа, длинный серый плащ, нет, скорее, балахон мага, спускается складками до самого пола. Молча он пересёк комнату, подошёл к кровати, наклонился над беспомощным телом. Быстро зрячие длинные пальцы пробежали по лицу, плечам, груди больного. После чего Радогар повернулся к нам и заговорил. Голос его звучал странно: словно у живого человека, разбуженного после долгого и глубокого транса.
  
  - Вы правильно сделали, что разожгли очаг! Но только не магическим огнём его нужно было разжигать, а настоящим, живым... дерево пьёт земные соки, а, умерев, питает огонь. Жизненная сила дерева становится силой пламени, одной из самых наидревнейших и могущественных стихий. Всё бессильно перед огнём. Он разрушает города, пожирает мудрость, заключённую в книгах, убивает всё живое, но он и воскрещает. Животворящий солнечный свет - огонь великой звезды, пробуждающий к жизни всё в этом мире, и даже мёртвые камни теплеют под его лучами. Запомните, огонь и вода вернут его к жизни. А когда он встанет на ноги, пусть двое из вас пройдут с ним сквозь очищающее пламя. Но лишь один из вас способен разбудить его душу. Обо остальном вы догадаетесь сами, я не могу дольше оставаться среди живых, воздух жизни слишком тяжёл для мёртвых.
  
  Он шагнул в сторону, словно входя в невидимые ворота и исчез в завихрениях воздуха. А мы всё стояли, зачарованно глядя на то место, где он только что стоял, околдованные его тихим мягким баритоном...
  
  Почти два месяца мы провели в состоянии какого-то жуткого транса. Сливки и мясные бульоны не помогали, Ванарион на наших глазах превращался в скелет. Я шёпотом пояснил друзьям, что тёмная магия высасывает из него жизненные соки, не давая, однако, умереть. Подобное объяснение Торгриму не понравилось, и он принялся с удвоенным энтузиазмом поить Ванариона различными бульонами, отварами, соками, молоком и какими-то только ему известными снадобьями, секрет приготовления коих открыл ему Лаурендиль. Доррен вообще превратился в скорбную статую, сутки напролёт сидел у постели брата, и кончилось тем, что нам с Лаурендилем насильно пришлось его напоить отваром сонных трав, Лаурендиль ещё прочитал сонное заклинание для верности, и Доррен отключился прямо в кресле. Его перенесли в его комнату, и Лаурендиль остался караулить невольного пленника. Однажды, меняя бельё, мы обнаружили, что Ванарион не в состоянии контролировать физиологические потребности организма, и тогда Торгрим сшил из простыней что-то на подобие мешков с дырками для ног, между частей которых вкладывалась вата, которую и требовалось менять, когда мешки стирали. Торгрим хоть и был создателем этих новшеств, но ходить за Ванарионом отказался наотрез, так что ухаживал за ним Доррен.
  
  Три раза в день мы, следуя заветам Радогара, готовили для Ванариона ванну. Шестеро слуг вносили в большую залу большую бронзовую ванну, наполняли её ледяной проточной водой и, поставив на триножник над бушующим пламенем очага, ждали, пока вода не нагреется до обжигающего жара. Потом кто-нибудь из нас на руках вносил Ванариона, закутанного в одеяло. Одеяло сбрасывали, и Ванариона погружали в эту обжигающую воду, предварительно облив двумя полными вёдрами ледяной воды. Через две-три минуты процедура повторялась. И так семь раз. После ванну снимали с огня и ждали, пока вода поостынет. Тем временем Ванариона, с ног до головы обмазав всевозможными ароматическими маслами и целебными мазями, на некоторое время оставляли в покое, завернув в несколько звериных шкур, оставляли в покое до того момента, как подостынет вода, чтобы потом снова опустить его чуть ли ни с головой в тёплые живительные воды. Так он и лежал там примерно полчаса, затем его насухо обтерев махровыми полотенцами и, завернув для тепла в несколько звериных шкур, уносили обратно в комнаты, где слуги тем временем уже застелили новую постель и сменили ароматические травы, которыми были набиты подушки. Ванариону всегда становилось лучше после такого продолжительного купанья, он улыбался и даже пытался говорить. Однажды он даже сжал мою ладонь и повернул голову. Но от усилий у него тут же побелело лицо, и он захрипев, лишился чувств.
  
  Два месяца, два безысходных месяца мы каждые два-три часа переворачивали Ванариона с боку на бок, чтобы избежать пролежней, выносили судно, расчёсывали его роскошные длинные волосы, теперь потускневшие и безжизненные, поили мясными и рыбными бульонами, разжиженным фруктово-овощным пюре, придерживая его в сидячем положении, чтобы он не задохнулся, отчего начинали болеть и неметь руки.
  
  Однажды я, дежуря по постели больного, ненадолго задремал в кремле. Разбудил меня страшный треск. Я мгновенно открыл глаза. В не завешанное окно струился свет полной луны, Отражаясь в изумрудных глазах Ванариона, который выпрямившись, сидел на постели, суродожно стискивая в руках обломанную спинку кровати, дубовую, кстати. А я-то и забыл какой он сильный. Ванарион смотрел прямо на меня, но, явно видел нечно иное. И тут я содрогнулся. Теперь я видел его глазами.
  
  Бурное море и среди волн разбитая лодка. Я судорожно стискиваю доску: то ли рулевое весло, то ли часть бортовой обшивки, со всех сторон ко мне из воды протягиваются белые сморщенные мёртвые руки и слышатся глухие стонущие голоса:
  
  "помоги нам, спаси нас!
  
  Мёртвые мужчины, женщины и дети тянулись ко мне со всех сторон.
  
  Я потряс головой.
  
  - Ванарион! Ты слышишь меня? очнись, это я, Вэрд!
  
  Ванарион повернул ко мне полное страдания лицо, но ничего не ответил. И я понял, что до полного выздоровления ещё далеко. Он может двигаться, но не может владеть своим сознанием.
  
  Где же Хёскуль? Почему, когда он нужен, его нет?
  
  И тут я понял, что мне надо сделать.
  
  Я закрыл глаза и сосредоточился на доболе знакомом облике.
  
  - здравствуй, Вэрд, - мягкий баритон заставил меня открыть глаза, - ты звал меня, но почему только сейчас?
  
  Высокий темноволосый мужчина пересёк комнату и приблизился к постели больного. Лунный свет вырисовывал его статную широкоплечую фигуру, отражался в задумчивых серых глазах, очерчивал красивое мужественное лицо с тонкими чертами: правильный овал лица, высокий лоб, чуть выдающиеся скулы, прямой нос с небольшой горбинкой, тёмно-каштановые, почти чёрные волнистые волосы густой волной падали на плечи, обтянутые простой кожаной курткой. В отличие от сына, Адаон не был бледен и не задыхался. Лёгкая грустная улыбка играла на его губах. Он склонился над Ванарионом и тронул его лоб.
  
  - Учитель! - слабо прошептал Ванарион, - прости, я не выполнил твоих наставлений. Я не могу помочь этим несчастным.
  
  - им никто не в силах помочь, - мягко ответил Адаон, - кроме них самих. Спи, а я побуду с тобой!
  
  Он взял с кресла, оставленную Дорреном арфу и коснулся струн пальцами. О, как давно не слышал я его игру!
  
  Продолжая играть, Адаон посмотрел на меня, затем кивнул на дверь. Я встал и тихо вышел, притворив за собою дверь.
  
  Почему я раньше не сообразил вызвать своего друга? Мы были бы избавлены от тяжёлых двух месяцев... ой, что это я говорю!.. Ванарион наш друг и...
  
  Как я добрёл до своей комнаты, не помню, кажется, я уснул прямо на ходу.
  
  Утром меня разбудил громкий удар двери о косяк и вопль влетевшего ко мне Лаурендиля!
  
  - Ванарион совершенно здоров! Я... я вошёл к нему утром, а он сидит на постели и пьёт воду из графина, а ведь графин стоял на окне. И он не отпускал меня до тех пор, пока я не принёс ему еды. При чём мне приходилось следить, чтобы он не ел слишком много, ему ведь врееедно.
  
  - слушай, во-первых, успокойся, во-вторых, невежливо так врываться в опочивальню к своему повелителю, а в-третьих, никого больше с Ванарионом не было?
  
  - нет, а что? - мгновенно встревожился эльф. И тут же хлопнув себя по лбу, протянул мне маленький клочок пергамента, на котором красивым почерком Адаона было выведено по-кимрски:
  
  "Мне удалось исцелить дух Ванариона, он больше не будеть видеть кошмаров, и сможет говорить, но окончательно исцелить тело мне не удалось. Не знаю, сколько пройдёт времени, прежде, чем он сможет подняться на ноги, если вообще сможет. И, к сожалению, я не властен изгнать из его души хандру. Если однажды он захочет расстаться с жизнью, если не сможет примириться со своей участью... прости меня, Вэрд, я сделал, что смог. и спасибо тебе, что ты позволил мне ещё раз взглянуть на вас обоих!
  
  Твой друг на век,
  
  Адаон"
  
  - Адаон? - спросил, заглядывающий ко мне через плечо эльф. - ты вызывал его? Но почему он не дождался нас утром?
  
  - не хотел пугать тебя и Торгрима. Вы бы сразу его узнали по моим рассказам, и он боялся, что вид давно умершего напугает вас.
  
  - напугает! - фыркнул Лаурендиль, - после Хёскуля, и этих, как их там, полулюдей, полуволков, нас с Торгримом напугать трудно. Да к тому же Радогар ничуть не походил на выходца с того света, а Адаон, как я слышал, гораздо могущественнее сына, и значит, его человеческий облик не только не изменился, но он, как я понял, ничуть не страдал от вохдуха живых, как его сын. А жаль, что он ушёл, мне хотелось бы с ним познакомиться.
  
  - не переживай, - улыбнулся я, надевая лёгкие кожаные сандалии и поднимаясь с кровати, - ты ещё увидишь его. Для таких магически сильных людей, как Адаон, единый вызов в наш мир, открывает дорогу в мир живых, и теперь Адаон сможет без посторонней помощи странствовать между мирами.
  
  Торгрим, у которого открылся плотницкий талант, вырезал из дуба кресло и установил его на четыре колёсика, довольно больших, чтобы преодолевать лесные и даже горные тропы, рассчитанное на длительные прогулки. Торгрим вырезал на спинке кресла охранные и исцеляющие руны, ведь мы всё ещё надеялись, что пусть спустя годы, но всё же произойдёт чудо, и Ванарион встанет, и забудутся все тревоги и опасности. Но это были мечты, безысходные мечты. Ведь если даже Адаон, которого кое-кто считал божеством, Адаон, знающий тайны целительства, давно забытые живыми, если даже он не смог полностью исцелить нашего друга, вряд ли кто-нибудь из нас сможет исцелить Ванариона.
  
  Несколько дней он казался совершенно здоровым, точно таким, каким говорил Лаурендиль: с апетитом ел, весело смеялся и даже пытался вставать, но безуспешно. Самостоятельно переворачиваться и даже садиться в кровати он мог, но едва он пытался встать, как белел, как полотно и падал ничком нам на руки.
  
  Но спустя неделю настроение у него резко изменилось, он стал молчалив, задумчив, и нередко на лице его появлялось отсутствующее выражение. Доррен и Лаурендиль упрашивали меня ещё раз вызвать Адаона, но я не решался. Да, Адаон мог бы помочь и словом и делом, но я боялся нарушить хрупкую грань между мирами, равновесие сил света и тьмы, боялся вызвать бурю нечаянным словом или думой. А таке я знал, как уже говорил Лаурендилю, что Адаон зная путь в наш мир, теперь может сам приходить и уходить, когда угодно, к тому же, и об этом я никому не говорил, мы скрепили нашу дружбу нерушимой клятвой, благодаря которой каждый из нас был духовно связан с другим. Именно такая клятва связывала сейчас меня и с Ванарионом, и с Дорреном и с другими. Я чувствовал, как снова угасает жизнь в Ванарионе, вернее, угасала его воля к жизни. И я был не в силах этому помешать.
  
  Однажды, войдя в занавешанную комнату своего друга, в который раз я уже вхожу в это унылое обиталище горя и безнадёжности?.. вошёл и осталбенел: Доррен стоял на коленях посреди комнаты, а в руке у него был зажат нож. Я вошёл в тот момент, когда он, с силой вонзив нож в руку, уже наполнял ладони кровью для обряда. Нараспев он повторял слова заклинания: "Солнцем и луной заклинаю вас, стихии воздушные, камнем и землёю заклинаю вас, стихии земные, водою и льдом заклинаю вас, стихии водные, светом солнечным и сияньем звёздным заклинаю вас, стихии огненные, смертной плотью человеческой и жаром, горящим в сердце моём заклинаю вас, силы жизненные, взываю к вам, дабы отдали вы жизнь, взятую до срока, душу чистую верните в обмен на другую...
  
  Я не дослушал. Заорав во всё горло, я выбежал из комнаты. Через секунду на мой крик сбежались все остальные. Ворвавшись в комнату, мы увидели, что опоздали, Доррен уже лежал на полу без движения, точно так же, недвижный, белый лежал на подушках Ванарион.
  
  - Почему вы оставили его одного! А что с Ванарионом? Он умер или без сознания?
  
  Задавая этот вопрос, я вдруг обнаружил, что мне совсем нетрудно произнести слово, которое, казалось, целую вечность витало в воздухе. Уж лучше умереть, чем жить вот так, беспомощным, прикованным к кровати.
  
  - Видимо, да, - тихо проговорил Лаурендиль, и Доррен попытался...
  
  Тут его глаза испуганно расширились.
  
  - Он попытался вернуть его душу в обмен на свою, но не завершил как следует обряд или, вернее, завершил-то он его правильно, но противоборствующая магия оказалась сильнее, намного сильнее, и теперь он связал свою душу с душой Ванариона, но вернуть её в этот мир не смог, и теперь, душа Ванариона тянет его за собой.
  
  - Тогда чего же ты стоишь? Сделай что-нибудь, разорви эту связь. А я попробую...
  
  - Нет, Вэрд! А если ты не сможешь вернуться!..
  
  
  
  Но я уже не слышал. Подойдя к кровати Ванариона, я опустился на колени, и вот уже мир начинал расплываться и тускнеть перед моими глазами, погружаясь в туман забвения.
  
  
  
  Я стою на вершине холма. Ни деревьев вокруг, ни травы под ногами, лишь странный земной свет льётся откуда-то сверху, нет, не сверху, сбоку, из-под ног, со всех сторон. На самой вершине стоят двое. Вернее. Один из них пытается удержать другогодругого, стремящегося бежать вниз, по Длинной, усыпанной песком и гравием дороги, уходящей круто вниз, туда, в сгущающийся мрак. Это Доррен. Лаурендиль с трудом удерживает его. Я подбегаю к ним и хватаю Доррена за полу длинного одеяния.
  
  - Возвращайся назад, слышишь, немедленно возвращайся назад! Ты не имеешь права уходить теперь, когда едва познал жизнь с лучшей её стороны. Возвращайся, слышишь меня?
  
  Доррен взглянул мне в глаза.
  
  - Ты считаешь, что я должен вернуться? - глухо спросил он.
  
  - Да, считаю, мы все считаем. Ты должен жить, Доррен, жизнь только однажды дана нам и не следует помогать Скульд до срока обрезать её.
  
  - Я не могу бросить Ванариона. он - единственный, ради кого стоило жить!
  
  - А мы? Я, Лаурендиль, Торгрим, разве мы не твои друзья?
  
  - Я благодарен, горячо благодарен вам, но вы не замените мне Ванариона. без него моя жизнь станет пресной и безрадостной.
  
  И он снова устремился вниз. Лаурендилю с огромным трудом удалось удержать его и схватить в охапку.
  
  - Живо наверх! Пока не закрылись ворота, пока ещё есть время, возвращайтесь в мир живых! - заорал я.
  
  Лаурендиль с Дорреном на руках бросился вверх к мерцающей как туман, пелене и растворился в нестерпимо ярком свете. Я не оглядывался, потому что знал, что в этот миг и Доррен, и Лаурендиль очнулись на полу комнаты с наглухо закрытыми ставнями. Я бегу вниз, прочь от неземного света, туда, во тьму. Я пытаюсь догнать человека в бело-золотом одеянии, который быстрым шагом идёт впереди меня, он идёт, а я уже бегу, и всё равно не могу его нагнать. Но вот человек остановился в окружении бело-розово-голубого сияния. До меня доносится шум и плеск волн. Я понимаю, что он остановился на берегу моря. Я догоняю его и встаю на самом краю утёса, прямо перед ним, не давая пройти. Золотисто-зелёные глаза смотрят на меня с неподдельным ужасом.
  
  - Пропусти меня, Вэрд, я прошу тебя! - каким-то чужим неживым голосом попросил Ванарион, глядя, казалось, сквозь меня отсутствующим взглядом.
  
  Я схватил его за руку, но он вырвался и попытался оттеснить меня в сторону.
  
  - Не пытайся, я тоже светловолосый, и тебе вряд ли удастся, как переубедить, так одолеть меня. Вспомни, разве Хёд отдал свою жизнь ради твоей, чтобы ты так бездарно губил её?
  
  - А что мне остаётся? Вернуться к боли и страданиям? Разве ты не видишь, здесь меня ждёт бело-розовый парусник Зари, и матушка машет мне с палубы рукой, зовёт меня, манит.
  
  - Я никакого парусника не вижу и советую тебе не смотреть!
  
  - А чайки, они так призывно кричат! - глаза Ванариона остекленели, руки в трансе протянулись навстречу невидимому мне паруснику. Он сделал шаг вперёд и застыл над самой бездной. Я ухватился за край плаща.
  
  - А волны ласково шепчут мне слова утешения, зовут присоединиться к ним.
  
  Следующий шаг, и Ванарион повисает на моих руках, вовремя перехваченный мною за пояс. После непродолжительной борьбы мне удаётся поставить его на берег, на безопасном расстоянии от воды.
  
  - Если ты послушаешься их зову, ты упадёшь и разобьёшься о камни внизу, а если всё же вступишь на борт этого корабля, то уже никогда не увидишь земли! Разве забыл ты предупреждение Хеймдалля? Этот парусник унесёт тебя за предел всех видимых миров на остров Разбитых Надежд, где тебе всю жизнь будут видеться картины прошлого и твоего возможного будущего в мире живых, которые сначала приманят тебя, а когда ты захочешь коснуться магической поверхности вод, они растаят, рассыпятся, оставив тебе лишь боль и горечь. Ты этого хочешь, Ванарион?
  
  - Пусти, парусник отходит, я должен успеть!
  
  - Посмотри мне в глаза. Нет, не моргая, смотри прямо! - я взял его за плечи, не давая отвернуть лицо.
  
  Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза, после чего Ванарион медленно опустил голову.
  
  - Прости меня! - сказал он уже обычным живым голосом и повернулся спиной к проклятому берегу, - пошли.
  
  Подниматься оказалось не в пример тяжелее, чем спускаться. Страна мёртвых не желала так легко расставаться со своими гостями. Мы шли, крепко держась за руки.
  
  - Как завывают и грохочут волны! - содрогнулся Ванарион, - и чайки кричат, словно предвещая беду.
  
  - Ну вот, а ты говорил.
  
  - Что теперь со мной будет, Вэрд?
  
  - Теперь всё будет хорошо. Ты вырван из коварных объятий зла, подманивающего тебя иллюзиями счастья, и оно больше не властно над тобой. ну тебе придётся долго восстанавливаться в нашем мире, ты слишком исхудал, и раны заживут не скоро. Но я не оставлю тебя, побратим! Вместе мы всё преодолеем.
  
  - А что за уговор у вас был с Хёдом?
  
  - Я должен найти Мартина, чтобы замкнуть Большой Солнечный Круг, Круг Жизни. А разве не на его поиски ты пропадал с Ленос в течение этих лет месяца на три, никого не предупредив. Торгрим костерил на чём свет стоит и тебя, и Доррена за ваши самовольные отлучки! Но зачем было врать по возвращении, что вы практиковались, ведь, как известно, маги учатся всю жизнь. думаете, я не догадывался, зачем вы покидали Ленос то поодиночке, то вместе.
  
  Ванарион виновато опустил глаза.
  
  - Доррен скрывал сколько мог правду нашего родства, ему было стыдно признаться, что его родные братья - бывший тёмный маг и мертворождённый, принёсшие миру живых столько боли и страданий. Да и мне не хотелось рассказывать. Было как-то неудобно перед всеми вами.
  
  - Ах, Ванарион, Ванарион, когда же ты, наконец, отвыкнешь считать себя чуть ли не чудовищем в человеческом обличии. Мартину, а не тебе надо бы каяться, я тебе уже это говорил. Итак, решено, как только ты сам захочешь, мы отправляемся на поиски твоего непутёвого братца.
  
  - А как ты догадался, что мы все трое братья?
  
  - По глазам. У вас, всех троих, в глазах пылает негасимое звёздное пламя, свет Великой Звезды Запада, Звезды Королей, Олондиль. Пламя этой звезды и выдало вас. Ну, ещё, некоторые типичные жесты, намёки Доррена, недомолвки. Но, главное, глаза.
  
  Ванарион вдруг встревоженно и вместе с тем как-то заискивающе заглянул мне в глаза:
  
  - Скажи, Вэрд, а почему зло охотится на меня? неужели причина только в моих знаниях и умениях?
  
  - Подобный вопрос несколько минут назад задавал и твой брат, - я улыбнулся, - и яотвечу тебе почти тоже, что ответил и ему. Ты слишком чист и невинен и обладаешь внутренней силой куда более могущественной, чем древнейшее зло, силой Освобождения и Гармонии, великой мощью светлых духов и альвов запада и севера. Лаурендиль по моей просьбе привёз мне из прайденской библиотеке древний фолиант, оказавшийся сборником свидетельств магов древности, наблюдавших или слышавших о всех видах и проявлениях магической силы в предначальные дни. Ведь в былые времена знания хранились куда трепетнее, нежели теперь, и древние проявления силы можно было наблюдать куда чаще. Магия Освобождения и Гармонии противоположна магии Стихий, одной из самых наидревнейших форм существования энергии. Но если магия стихий или неистовая магия, магия предначального хаоса призвана не только освобождать, но и смирять подчинять себе энергию, а магия гармонии призвана освобождать и очищать дух и разум, дабы впредь наполнить их той или иной информацией. Магия гармонии призвана не только созидать и исцелять, как светлая созидающая магия. Но и врачевать дух её носителя, в данном случае твой, дабы уберечь его от вторжения зла. В Доррене и Мартине тоже есть частица этой магии, доставшаяся им от отца, прямого потомка великих мореходов запада, вот почему Мартин, став тёмным магом, стал могущественнее других настолько, что ни один тёмный маг не мог сравниться с ним, и дело тут отнюдь не в знаниях и умениях, а в самой сути существования. Ты же, сын светлейшего и мудрейшего из асов и дочери светлых альвов и великого вана, прямой потомок могущественных духов велинов, ты, в чьих жилах течёт ещё не растворившаяся кровь многих, столь могущественных и светлых духов, ты наделён такой, даже не силой, а мощью, какую и представить себе страшно. А ты не используешь даже и миллионной её доли. Дело твоё. Я, например, пользуюсь лишь сотой долей своей силы, и вполне доволен жизнью... От отца, первого и мудрейшего среди ванов, вана-Ньёрда, тебе досталась небывалая усидчивость, вот почему ты мог столь легко заучивать и запоминать столько информации, сколько Доррену или Ларкондиру за двадцать лет не запомнить. От него же тебе достался мятежный дух, тяга к странствиям, которую ты пытался смирить, став Хранителем.
  
  - Если бы я знал, то никогда не учился бы так усердно! - горько улыбнулся Ванарион.
  
  - Ты же сам неоднократно говорил, что учился ни ради славы и почёта, а ради пользы другим и собственной жажды знаний. Разве это не так?
  
  - Я бы с радостью променял большую половину своих знаний на спокойную жизнь где-нибудь в уединении.
  
  - В уединённом ските отшельника! - подмигнул я ему, - вон, в окрестностях Стургарда их полным-полно, хочешь, сведу, они тебе скит поуютнее подберут?
  
  - Лучше не стоит! - искренне содрогнулся Ванарион, - Я отшельников уважаю, но возвращаться в добровольное заточение меня пока не тянет. Так вот, я хотел бы не знать того, что знаю.
  
  - А ещё ты прекрасно знаешь, что это невозможно. Настоящей магии невозможно обучиться, зубря заклинания и размахивая руками, как это делают колдуны-недоучки, магию надо воспринять, понять и принять, впитать разумом, духом и сердцем. Как говорят люди "впитать, как губка". Большинство известных заклятий и заклинаний метаморфны по своей структуре, и забытое или изменённое слово или даже целый абзац не влияют на результат, если сохраняется основной смысл. Есть и строго структурированные заклинания, но они, в основном относятся, к архамагии, стезёй немногих избранных из-за своей сложности и малого применения, науке, в которой, ты, как я слышал, тоже преуспел, как и во многих других.
  
  Я похлопал друга по плечу, тот смущённо отвёл глаза.
  
  - Одним словом, ты, впитав в себя знания уже не можешь расстаться с ними, разве что после смерти, да и то вряд ли, ты уже продемонстрировал свои способности и в этом мире. А разве тебе так уж мешают твои обширные знания. Я не хвастаюсь, но я являлся первым, до твоего появления, среди магов, даже белеландский архимаг обладает меньшими знаниями, чем я, но я никогда не использовал свой резерв больше, чем на четверть. Я видел тебя в деле. По моим подсчётам того количества энергетических мысленных единиц, которых ты тратишь за раз, хватило бы до краёв дважды наполнить мой резерв, и я так понял, что ты тратил всего одну миллионную часть своей силы? Так?
  
  Ванарион неохотно кивнул. А я, воодушевляясь, продолжал:
  
  - Но ты не чувствуешь ни усталости, ни головных болей, как обычно это бывает у магов при длительном наличии неизрасходованной энергии, ты же либо искусно скрываешь, либо действительно чувствуешь себя нормально. В твоей физической силе мы имели возможность убедиться.
  
  Ванарион вздрогнул всем телом и прикрыл глаза, вспомнив, когда именно мы имели возможность в ней убедиться. Даже не читая его мыслей, я понял, о чём он вспомнил, хотя я имел в виду случай в кузне.
  
  - А разве тёмные силы могут одолеть меня?
  
  - Нет, если бы ты сам того не захотел?
  
  Ванарион непонимающе взглянул на меня.
  
  - Воля тёмных магов, и та, древнейшая тёмная магия не наделили твой разум и сознание новыми качествами, а пробудили тёмные стороны твоей личности, твоего "я".
  
  Лучше бы мне было помалкивать. Ванарион буквально навалился на меня, жадно всматриваясь в лицо, стараясь, видимо, найти в нём опровержения только что услышанному.
  
  - Значит, я мог стать величайшим некромантом, - с дрожью в голосе спросил он.
  
  - Хуже, самим воплощением зла, древнейшего мрака, зародившегося в мировой бездне, когда ещё не возникло самого времени. Ванарион, не сходи с ума, сперва выслушай до конца! Могущественный маг должен бояться самого себя почему?
  
  - Из-за боязни нарушить гармонию! - без запинки, как на экзамене отрапортовал Ванарион.
  
  - Правильно, молодец! Внутренняя гармония света и тьмы, живого и мёртвого, созидания и разрушения, как и гармония сил природы необходима для правильной работы мага, ибо жизнь невозможна без смерти, также как день немыслим без ночи. В любом живом существе, всю жизнь борются две взаимоисключающие силы. У животных это различные инстинкты. А в маге эти силы подпитываются светлой или тёмной энергией, что в обыденной жизни мы называем магической силой. Есть, но их слишком мало, инертные маги, то есть маги, поддерживающие обе эти силы в гармонии, и из-за этого почти не могущие ими пользоваться.
  
  - Стражи, Хранители, те, кто стоит на страже высшей мудрости на границе между царствами жизни и смерти, света и мрака, - перебил меня Ванарион.
  
  - И ты, как никто, должен знать это, Белый Страж. Подумай, почему большинство стражей дают обет молчания?.. потому что они постигли секреты высшей мудрости, секреты равновесия, гармонии, секреты жизни и смерти, тайны мироздания и бытия. Ты, обучаясь на Хранителя знаний, читал тайные книги, и я чувствую, как тебе тяжело нести в себе это знание. А немота, на которую обретают себя стражи не даёт им возможности выболтать кому-нибудь мучившие их секреты. Ты же знаешь, что если страж нарушил обет молчания, он погибает.
  
  - не понимаю, как они не сходят с ума!
  
  - Многие сходят, разве тебе об этом наставники не рассказывали?
  
  - Да, они предупреждали о чём-то подобном, но мне тогда казалось всё это шуткой. Лишь теперь я понимаю, что значит быть Хранителем. Но ты сказал, что в каждом из нас есть и свет, и мрак. Ну то есть я об этом и всегда знал, просто думал, что мы, варрад, как одни из Высших, не можем быть тёмными.
  
  - законы одинаковы для всех, - грустно улыбнулся я. - Скажи, что ты чувствовал, когда мучил и убивал людей будучи мертворождённым?
  
  - Наслаждение и ненависть к живым за то, что они живые! - нехотя ответил Ванарион. - я не чувствовал так, как при жизни, но всё же я стремился уничтожить живых, превратить их в таких же немых рабов мрака. А когда я превратился в... прислужника зла - Вот видишь, так что успокойся, ты выбрал служение созиданию, а значит, тьма уже не властна над твоей душой и сердцем.
  
  - Да не переживай ты так. Ты, думаю, сделал свой выбор.
  
  - Нам неоднократно говорили об эффекте натянутой струны.
  
  - Если струну слишком сильно натянуть, она лопнет, а разве может звучать арфа, с лопнувшими струнами? Да, маг должен опасаться себя самого, но не сходить с ума, каждую минуту оглядываясь через плечо, ожидая нападения. Мы должны просто жить, жить и радоваться каждому прожитому дню, ибо только это и есть жизнь...
  
  Я резко остановился, дёрнув за руку Ванариона,, принуждая остановиться. Перед нами начинался обрыв. Мы стояли на том же месте, откуда начинали столь трудный подъём.
  
  - Приплыли! - пробурчал я, - кто-то очень не хочет нас отсюда выпускать!
  
  - Не нас, а меня.
  
  - Ванарион, ты же можешь говорить на варатхэ. Скажи что-нибудь.
  
  = Но этому языку нельзя звучать в царстве теней! - запротестовал маг.
  
  - Я знаю, что говорю.
  
  Под моим прямым взглядом Ванарион сник, но потом поднял голову, вскинул руки и как тогда, в эльфийском замке, только теперь своим настоящим голосом, громко и, казалось, прочувственно проговорил на распев:
  
  - Agche gur дир ара хир!
  
  Рохо гваро дин,
  
  Вогур ира кир,
  
  Лоугха оме дзир!
  
  
  
  Призываю силы мрака,
  
  Поспешите на мой зов,
  
  Повелителю внемлите
  
  Что призвал вас в этот час.
  
  Я вздрогнул! Что он говорит? Я почти не знал варатхэ, но слова Ванариона понять смог. Зачем он так рискует? Ведь он может уже никогда не вернуться... додумать я не успел. Со всех сторон к Ванариону начали сползаться, слетаться жуткие безглазые твари, порождения тёмной силы. Воздух сгустился и потемнел, и во мраке слышалось лишь шуршание чешуи по камням. Замогильные голоса зашептали и завыли что-то неумолимо приближаясь. Я схватил Ванариона за руку, но он вырвался. Вот тогда-то я не на шутку перепугался, ведь если Ванарион и в правду решил предаться злу, мне не спастись. В царстве теней, во владениях древнего мрака я бессилен, а он., самый могущественный маг в мире живых, непобедимый там, здесь станет полновластным властелином вселенского зла, которое будучи живым, выпустит в миры живых. Но тут же мне в виски толкнулось беззвучное: "Я тоже знаю, что делаю!"
  
  Ванарион в каком-то упоении продолжал декламировать страшные строки, а когда к нему потянулись жуткие костистые то ли лапы, то ли руки, он раскинул руки, поднял их над головой,, из которого полилось золотистое сияние, и пропел на высшем наречии запада:
  
  - Лао дис квэнта вэйг,
  
  Дорас ламон вэрэ гильм,
  
  Двэйро лодэн кэро фэк,
  
  Орас мэннас оро тильм!..
  
  
  
  Веют ветры над полями,
  
  Распускаются цветы,
  
  Сгиньте мерзкие создания,
  
  Порожденья темноты!
  
  Моей воле подчинитесь,
  
  Мне, властителю судьбы,
  
  В мрак извечный вы вернитесь,
  
  К свету впредь вам нет пути!
  
  Свечение померкло, подчинённые воле Ванариона, нет, теперь уже Ванариона, твари уползали обратно в темноту, а те, кто попал в круг света, на глазах плавились, растворялись, таяли. Ванарион бессильно опустил руки. не успел я предупредить его, как одна хищная гадина, похожая на чёрную змею, схватила его за ногу. Ванарион взмахнул руками и упал. Гадина скользнула по его телу и обвилась смертельным витком вокруг горла. Светлый маг захрипел, я потянулся было к поясу, но я был безоружен. Последним усилием Ванарион рванулся и схватил тварь поперёк туловища. Мёртвое тело, извиваясь в конвульсиях упало на камни. Ванарион рухнул на колени и заплакал. От перенапряжения. Я подхватил его на руки. исхудавшее тело почти ничего не весело.
  
  - Ты смог, сумел подчинить своей воле вселенское зло, а потом отогнал его от себя и от всех живущих на многие столетия! Ты-то сам понимаешь, что только что сделал? - сам плача, взахлёб расспрашивал я друга.
  
  - Я знаю только то, что зло побеждено, но врата по-прежнему закрыты. Эта проклятая страна не желает выпускать своего врага в моём лице, так что мне придётся остаться здесь, а ты уходи и живи, живи за нас обоих!
  
  - Нет, теперь настала моя очередь! Я не допущу, чтобы ты остался среди мёртвых!
  
  - У меня нет сил! Я очень устал! Отпусти меня. я хочу покоя!
  
  Он потерял сознание, если можно назвать потерей сознание состояние оцепенения здесь, в царстве теней.
  
  Нет, я не позволю ему умереть, не позволю сдаться! Но куда же нам идти теперь! Мираж берега растаял, перед нами снова лежала, уводящая вверх дорога, но упиралась она в глухую стену. Я в отчаянии замер. Что мне теперь делать? Ванарион без сознания, он ничем не может помочь, а моя магия здесь бессильна. И тут мне явственно вспомнилась комната, в которой теперь лежат наши бездыханные тела, и взволнованные друзья, склонившиеся над нами. Вот Лаурендиль выводит взволнованного Доррена, Доррен до сих пор не может спокойно смотреть на угасающего брата. Теперь ему суждено хоронить не только его, но и друга. Торгрим склоняется над моим распростёртым на полу телом, берёт за руку и шепчет что-то на нординге. Я не могу разобрать слов, но вот до моего слуха долетают слова:
  
  "Не уходи от нас, Вэрд! Мы все так любим и нуждаемся в тебе! Пожалуйста, не оставляй нас!" потом он подходит к кровати и берёт безжизненную руку Ванариона: "Хоть ты-то меня слышишь? Ты не можешь ответить, но прошу, услышь меня! не забирай его с собой! А лучше вернитесь вместе! А во многом был виноват перед тобой, можешь не прощать, но только вернись!" в отчаянии он бросается на колени и, протягивая руки к окну, кричит: "Один, ты властвуешь над смертью, верни нам наших друзей! Слишком рано ты забираешь их! На что они тебе?! Молю тебя, Одни, верни их! Забери взамен мою душу, но верни их к жизни! А если они сейчас в твоём царстве, Хель, владычица мёртвых, разве мало тебе одной жертвы, принесённой небожителем? Я готов последовать за ним, если бы ты смилостивилась и отпустила моих друзей. Или вы, вещие норны, три сестры, что придёте пряжу вечности и ткёте узоры судеб, соедините вновь обрезанные нити жизней, что оборвали вы до срока! Заклинаю вас памятью своего рода, мятежным духом моим и счастьем мне отмеренным, верните назад взятое ни ко времени!"
  
  Глухая чёрная стена начала сереть, истончаясь. Ванарион пошевелился и открыл глаза:
  
  "Он звал нас, друзья ждут нас, идём!"
  
  И, легко освободившись из мои рук, он шагнул к зыбкой колышущейся пелене тумана, раздвигая её руками, разрушая последний оплот злых чар. Я шёл за ним словно по светящейся дороге. Мы шли, а голос Торгрима становился всё громче и громче, и вот, едва отзвучали последние слова, обращённые ко всем богам и духам, молящие их о помощи, узкий туманный коридор кончился, и мы одновременно вынырнули в ослепительно сиявший мир!
  
  Я открыл глаза, лёжа навзничь на полу. Встревоженный Торгрим хлестал меня по щекам. На постели стонал Ванарион.
  
  - Со мной всё в порядке. Просто устал. Посмотри, что с Ванарионом.
  
  Удивлённо-радостный вопль Торгрима убедил меня в реальности всего произошедшего. Я вскочил и подбежал к постели больного. Ванарион лежал, раскинув руки, беспрестанно двигая пальцами, которые то сжимались, то разжимались в кулак. Потом он вдруг начал перекатываться на постели, ломая руки. я сообразил, что вернувшаяся чувствительность болезненно воспринимается отвыкшим от неё телом.
  
  - Что это с ним! - не на шутку встревожился Торгрим.
  
  - Сразу видно, что в целительстве ты ничего не понимаешь, Ванарион теперь снова здоров, но за долгое пребывание в неподвижности его тело отвыкло от своего обычного состояния, и теперь ему больно. Но это скоро пройдёт, а пока нам придётся потерпеть.
  
  - Что ты с ним сделал?
  
  - Когда я попытался вернуть его дух из царства теней, он призвал и сразился с силами мрака и победил. Но без твоей помощи нам бы не выбраться. Владычица Хель никого не отпуская, не беря выкуп. И этим выкупом должен был быть Ванарион. без него я бы смог вернуться, и без тебя мне бы не справиться, Ванарион уже умирал у меня на руках. Ты именно ты вывел нас из тенёт мрака. Мы этого никогда не забудем!
  
  Так, под аккомпанемент постепенно стихавших криков Ванариона. Когда он, наконец, успокоился, я присел на край кровати и взял его за руку, о, как долго я ещё буду помнить этот жест, повторяемый изо дня в день эти мучительные два месяца. Как мучительно долго тянулись эти месяцы, дни, часы, минуты, минуты ожидания, ожидания конца, томительно страшные мгновения, превратившиеся в вечность. И теперь это позади. О боги, ну почему я не могу думать как положено на индивидуальной, а не на общей волне? Глаза Ванариона стали медленно расширяться и, наконец, воззрились на меня со священным ужасом, перемешанным с обожанием. Он провёл пальцами по моей руке и сжал ладонь.
  
  - Я догадывался, что друзья не бросят меня, но что так... - слов у него не хватило, но глаза сказали остальное.
  
  Но тут Ванарион сообразил, что полностью обнажён и в ужасе натянул одеяло по самые подмышки. Торгрим со смехом попытался предложить ему мясной бульон, но он переменился в лице, с отвращением воскликнул:
  
  - И этим вы поили меня всё это время? Изверги! Отвернитесь, я оденусь!
  
  - Ну, условные рефлексы в норме, значит, жить будешь! - со смехом констатировал я, закрывая за нами с Торгримом дверь и оставляя Ванариона в гордом одиночестве. Проклиная на чём свет стоит гастрономические пристрастия нашего друга, Торгрим отправился за овощами, хлебом и фруктами, а я, немного подождав, вернулся в комнату. Полностью одетый целитель сидел на кровати, свесив ноги и похоже собирался встать. Я подбежал к нему:
  
  - Куда ты, ещё рано. Ноги не выдержат, ты слишком долго пробыл в неподвижности. При твоей конституции два месяца слишком большой срок.
  
  Ванарион послушно опустился на подушки, затем посмотрел на меня долгим проницательным взглядом. Какой-то новый свет горел в его глазах, свет освобождения и возрождения, слишком много возрождений выпало на его долю.
  
  - Я всё помню! - тихо сказал он. Я знаю, ты рассказал Торгриму. Правильно, он должен знать, ведь это он нас спас. Теперь мы с тобой связаны не только в жизни, но и в смерти! - он улыбнулся. - как странно переплетаются нити судьбы, а ведь ещё недавно мы и не подозревали о существовании друг друга.
  
  - Судя по рассказам, раньше для тебя года имели более весомый счёт.
  
  - Когда трижды побываешь по ту сторону границы, время кажется относительным. Раньше два года, проведённые мною в башне мудрости казались мне вечностью, а теперь я понимаю, что и семидесяти лет мало, чтобы познать истинную цену дружбы и верности!
  
  - Мы будем познавать это всю жизнь! - положил я ему на плечо руку.
  
  Мы замолчали. Так нас и застал вернувшийся с подносом Торгрим.
  
  - Эй ты, вегетарианец, я из-за тебя сам скоро одной капустой и фасолью питаться начну. Сколько ж можно тебе еду носить? То у эльфов из-за тебя пришлось по сотням лестниц вверх вниз бегать, так тут ещё поваров упрашивай наскрести тебе чего-нибудь покислее да пожиже, авось меньше привередничать будешь.
  
  - Ах ты неблагодарный! - Ванарион сделал вид, что собирается выплеснуть Торгриму в лицо сливовый компот. - Я ему не давно, как пару дней назад можно сказать жизнь спас, а он ещё и не доволен.
  
  - Ну, значит, мы с тобой квиты! - улыбнулся Торгрим, и примирённые друзья крепко обнялись, при чём многострадальный компот всё же разлился по одеялу, поднос Торгрим успел вовремя поставить на прикроватный столик, но такие мелочи, как окрасившееся в густо сливовый цвет одеяло и рубашка Ванариона их не никого не смущали. Одеяло и рубашку можно поменять, а вот можно ли поменять настоящую дружбу? На этот вопрос мы уже ответили и будем отвечать ещё не раз, выдерживая экзамен чести на тернистом пути к звёздам.
  
  Доррена решили готовить постепенно. Правда, пока подготовлять никого и не приходилось, после обморока у Доррена случился тяжелейший нервный срыв, и травница вместе с Лаурендилем днями и ночами дежурили у его комнаты, переносить беснующегося мага в дом к травнице не рискнули, слишком далеко, зато она переехала во дворец чуть ли не со всеми своими травами. Доррен приходил в себя две недели. за это время раны на руках Ванариона совсем зажили, он начал стремительно набирать в весе, так что его природная худощавость была восстановлена за полторы недели. правда, ходить ему ещё было трудновато, так что мы вывозили его на специальном кресле на небольших колёсикахна восточную террасу, выходившую в роскошный сад. Там-то и увидел его Доррен, попытавшийся тут же снова дезертировать в безумие, но Лаурендиль привёл его в себя, с силой подпихнув к направлению к террасе со словами:
  
  - Ты радоваться должен, что твой брат жив-здоров.
  
  Напоминание было излишним. Доррен вырвался из рук Лаурендиля и через три ступеньки взбежав на террасу, кинулся к Ванариону. Тот, приподнявшись с кресла, пожал ему руку, но я решительно пресёк дальнейшие проявления чувств.
  
  - Ванарион ещё слишком слаб, и ему нельзя волноваться.
  
  Лаурендиль, как верная нянька, стеная и охая, подбежал следом и буквально утащил Доррена в его комнаты, причитая, что для его неокрепшей психики крайне нежелательны сильные эмоции.
  
  Ванарион вернулся к жизни. И теперь надо было завершить обряд очищения.
  
  - Ну, что? - как-то спросил я, - двое из вас должны пойти с Ванарионом, а двое - со мной.
  
  - Но ведь мы с Дорреном тоже были в царстве теней, - возразил Лаурендиль.
  
  - Вы не спускались так глубоко, как мы с Ванарионом.
  
  - А я разве не должен пройти через пламя? - вдруг спросил Торгрим, - я ведь тоже уходил далеко от границы мира живых, когда пытался вернуть тебя из царства теней.
  
  - Вот ты и будешь тем, кто пойдёт со мной, согласен?
  
  Торгрим покраснел и опустил глаза.
  
  - Я тоже пойду с тобой, - сказал Лаурендиль.
  
  - Доррен? - спросил я, - думаю, с Ванарионом надо идти тебе.
  
  Доррен чуть снова не разрыдался.
  
  - Остался ещё один, - подсчитав, тихо медленно проговорил Тхандин.
  
  Мы взглянули на него, потом на Ларкондира.
  
  - Думаю, тут и говорить не о чем, и так всё ясно, - непререкаемо заявил Торгрим, - Ларкондир, школьный товарищ Ванариона, он и должен идти с ним.
  
  Тхандин дёрнулся было вперёд, но Торгрим невозмутимо продолжил:
  
  - алта Тхандину идти нельзя. Если с их повелителем что-то случится, жители Юнг нам не простят.
  
  - А если что-то случится с их верховным магом, - попытался возразить Тхандин, но решительный вид бывшего викинга не оставлял ни какой возможности для возражений, даже повелителю. и Тхандину, наверное, в первые в жизни, пришлось уступить.
  
  Через час на городской площади пылал высоченный костёр. Час был ранний, и почти никого на площади не было, если не считать двух-трёх молодых парней да старика с клюкой. Но я никого не видел. Мне было всё равно, смотрят на нас или нет. Но вот долгожданный миг настал. Крепко держа Ванариона за руки, Ларкондир и Доррен шагнули в огонь одновременно. Мне показалось, что за рёвом пламени я слышу тихий стон Доррена, но, возможно, это было всего лишь воображение. мы были следующими, и потому стояли за самым пламенем и не видели лица друзей, но вот они показались из пламени, и потерявшего сознание Доррена тут же подхватили на руки дежурившие тут же целители, а Ларкондир, такой же прекрасный и невозмутимый, огонь даже не тронул его дивных волос, подхватив на руки, обмягшее тело Ванариона, быстро отступил от огня, освобождая дорогу.
  
  Мы шагнули в огонь. Я готовился закричать, но нет, ни боли, ни удушья не последовало, лишь мягкое колющее тепло разлилось по всему телу. Я шёл сквозь огонь, словно сквозь колышущееся море света, и вдруг понял, именно такой свет разливался там, на вершине холма за гранью мира живых, именно в этом золотистом сиянии я утопал на лугах светлого мира духов, в чертогах безвременья. Огонь - это свет, а свет - это огонь, вездесущий, всепроникающий и исцеляющий огонь, о котором говорил Радогар. Люди за стенами пламени словно не существовали, не существовало ничего, кроме этого света, живого, изменяющегося света, света, из которого вышли все чистые и благородные помыслы, света, дарующего жизнь, света, который есть начало и конец всего сущего, ибо умерев, мы через тьму, всё равно выйдем к свету. Я почувствовал, как справа Торгрим что есть силы сжал мою руку, слева Лаурендиль безостановочно шептал что-то, дрожа всем телом, но мне было всё равно. Сейчас я всецело принадлежал этому свету, этому волшебному сиянию, наполняющему меня изнутри. в звуках пламени мне слышалась несмолкающая дивная мелодия, похожая на ту, что звучала в комнатах Ванариона, когда Ларкондир пытался исцелить его, но теперь она была громче и прекраснее. Внезапно очарование кончилось. Мы вышли из пламени, словно вынырнули из глубокого озера. Торгрим сразу начал судрожоно хватать ртом воздух и упал бы, не подхвати его Лаурендиль, который, хоть и выглядел шокированным, но был бодр и полон сил. Я дошёл сам до первой террасы, где и повалился в кресло, обессиленный, но счастливый. Ко мне тут же подбежали исцелённые Ларкондир, Ванарион и, пришедший в себя Доррен.
  
  - Ты как, ничего? - задыхаясь, спросил Доррен.
  
  - Со мной-то всё в порядке. А как вы?
  
  - Было тепло и как-то... радостно что ли.- ответил за всех Торгрим. - а ты как?
  
  - Только раз в жизни я испытывал подобное, да и то во сне.- честно признался Ванарион.
  
  - Это в чертогах безвременья, в светлом мире духов, что ли? - небрежно поинтересовался я.
  
  Ванарион так и застыл с поднятой рукой, которой собирался отвести с лица волосы.
  
  - Откуда ты знаешь?.. прошептал он.
  
  - Это был не сон.
  
  - Так, - это что ещё за недомолвки, ну-ка, рассказывайте, что за общие сны вы видите, - это к нам подошёл оправившийся от шока Торгрим.
  
  И я рассказал всё, что произошло в те часы в эльфийском дворце, когда я, как предполагалось, был либо при смерти, либо уже мёртв, а Ванарион крепко спал.
  
  - Ну и ну! - протянул Торгрим.
  
  - Так значит, я... что-то вроде правителя вселенной?
  
  - Ну, северо-западных угодий варрад точно, - ухмыльнулся Ларкондир. - я всегда говорил тебе, Доррен, что нашему Ванариону светит великое будущее.
  
  - Но я не хочу! - взорвался Ванарион, - не хочу быть властителем, не хочу править, не хочу решать судьбы других, не хочу, слышите, не хочу!..
  
  - А ты и так решаешь судьбы других, - рассудительно заметил Торгрим. - ты же исцеляешь болезни, возвращаешь из царства теней умирающих, подаёшь надежду отчаявшимся. Так что можешь быть спокоен, ты и так уже властелин, Властелин Судьбы!
  
  - Торгрим, ты, кажется, стал философом, - рассмеялся я.
  
  - Станешь с вами, бессмертными, - беззлобно проворчал кузнец.
  
  Возвращению Ванариона к жизни радовались все. Эта радостная весть мгновенно облетела весь остров. Ванарион, как верховный и причём единственный маг-целитель был не только уважаем и любим всеми жителями, но и почитался, как божество. Мною несколько раз было категорично отвергнуто внесённое советом острова предложение о строительстве храма в честь чудо-целителя, но некое подобие храма всё же появилось на дальнем заброшенном конце острова подальше от бдительного ока монарха и островной стражи, сразу сделав ту часть острова весьма популярной, к вящей радости контрабандистов, предпочитающих уединённые бухты оживлённым гаваням. Поток народа не иссякал даже ночью, так что Торгриму, выряженному в алый плащ с вышитой на груди золотой головой орла и серебром двумя скрещёнными гилвурнами, в крылатом серебряном шлеме с алым пером и с вышитым крылатым конём на правом плече с заглавными буквами "КС" - форме командира стража границы приходилось, стоя у ворот дворца и скрестив для вящей убедительности руки с зажатыми в них мечом и боевым копьём, объяснять обывателям, что посещения дворца возможны лишь после окончательного восхода идо трети закатного солнца, что по меркам людей означало с восьми-десяти часов утра и до семи-восьми часов вечера. Возбуждённые зрители забрасывали командира стражей границ гнилыми помидорами с редким вкраплением тухлых яиц и оглушали дружным слитным свистом, на что Торгрим отвечал метким броском в толпу парочки метательных ножей, разумеется, затупленных. сперва толпа отступала, но вскоре все поняли, что Торгрим не собирается никого ранить и тем более убивать на месте, и разъярённому викингу приходилось нередко проявлять свой норов берсерка на публики. Это действовало безотказно. Не успевал Торгрим войти во вкус, как толпу словно ветром сдувало
  
  Вот и пригодилось вырезанное Торгримом кресло. Каждый день теперь мы вывозили Ванариона то в лес, то на восточный край острова, на одинокий утёс, с которого он любовался рассветом. Как я уже упоминал, варрад для сна достаточно и пары часов. Торгрим обычно стоял на ночном дежурстве, а Лаурендиль, как истинный лесной эльф, не спал ночами, а предавался грёзам наяву. Так что ранние прогулки доставляли неудобство разве что Доррену, но тот был так переполнен радостью, что не замечал усталости. Целыми часами Ванарион мог стоять, глядя на море. А потом нам приходилось через весь остров катить тяжёлое кресло в глухие леса, но никто не жаловался на усталость, потому что потом были долгие послеполуденные часы, когда Ванарион лежал на траве, глядя на лиственной полог над головой и рассказывая нам истории своего детства и юности. Как-то Торгрим в своей грубоватой манере спросил его о жизни бессмертных, и вот, что он нам рассказал:
  
  "Когда Мартин ударил меня мечом, я словно провалился в пустоту, никогда не думал, что собственную смерть можно увидеть. Я был словно вневременье, ничего не видел и не слышал, но ощущал, ощущал липкий холод. Он наполнял всё вокруг. А потом вдруг свет, тусклый неясный, словно в тумане. Я открыл глаза и поднялся. Я стоял где-то, на какой-то площади. Вокруг было много народа, и все смотрели на меня. Но я видел лишь одного человека, того, кому отныне обязан был служить. Я не знал, ни того, кто он, ни его имени, я просто знал, что именно этому человеку теперь обязан подчиняться. Я не чувствовал ни страха, ни радости, вообще ничего не чувствовал. боль ушла. А потом... потом были годы беспросветного рабства. Я помню, как впервые почувствовал себя иным. Это было, когда Мартин убил Ларкондира.
  
  - Да, Доррен рассказывал, - перебил его Торгрим. - расскажи, как ты ушёл от Мартина?
  
  - Это вышло как-то само собой. Я вдруг понял, что больше не могу. Без волшебной броши я больше не мог ничего вспомнить, я забыл и то, о чём напомнил мне Доррен. Я знал только то, что устал подчиняться чужой воле. Я отправился на очередное задание и не вернулся. Ушёл. Просто ушёл в никуда. Вместе со мной ушли примерно сто, сто пятьдесят бессмертных. Вернее, не ушли, я их увёл, увёл тех, кого успел полюбить, если это слово применимо к тем, кем мы тогда были. Среди них был и Ларкондир. Было трудно, очень трудно. Дело в том, что инфери не могут жить без приказа, и я стал их предводителем. Но мне-то теперь никто не приказывал. Я должен был сам решать, что нам теперь делать, как жить, где укрываться. Мы жили в густых лесах, среди болот. Первым делом я запретил убивать людей. Целыми днями мы спали, вернее, впадали в оцепенение, а ночами бродили по лесам. Тогда я научился и научил своих товарищей вырезать из дерева фигурки животных. и вот от нечего делать мы и вырезали деревянные кораблики, фигурки зверей и птиц, а потом подкладывали их на пороги деревенских домов, где жили маленькие дети, а наутро наблюдали из-за заборов как они радуются нежданным подаркам от лесного духа. Не знаю, как моим собратьям, но мне это очень нравилось. Помню, я даже как-то рискнул подойти к маленькому мальчугану на крестьянском дворе, родители куда-то отлучились. И он не испугался меня, как это случалось со взрослыми. Я начал играть с ним, подкидывая и ловя цветные шарики. Шарики я слепил из глины и выкрасил их соком ягод для забавы, и мы часто забавлялись с ними в нашем уединённом укрытии. И вот теперь, видя, как сияют глаза мальчонки, как он смеётся, я понял, что больше всего на свете, хотел бы развлекать детей. Но потом прибежал с поля отец, схватил ребёнка, а на меня спустил дворовых собак, и с тех пор я перестал выходить к людям. Так прошло много времени, пять зим сменилось. Я научился и обучил своих собратьев игре в шахматы. Шахматы я вырезал сам. Шахматную доску я увидел впервые, подглядел на базаре. Потом я вырезал себе арфу, натянул струны из жил убитых животных. мы охотились ради шкур, ведь наша одежда не была вечной, как мы. Мы научились выделывать шкуры, шить, иногда по ночам мы выходили к людям и делали всякую тяжёлую работу: носили воду, рубили дрова, чинили плетни и заборы, сараи и хлева. Так приятно было смотреть, как по утру крестьяне дивились, что всё уже сделано за них, и считали это помощью добрых лесных духов. Но на глаза людям я старался не попадаться. Я понял, что люди на самом деле жестокие и бессердечные существа. Ведь они не узнавали меня. Если бы они распознали во мне предводителя армий бессмертных и за это ненавидели, это одно, но они ненавидели меня из-за меня самого, за то, что я был другим, не похожим на них. И это было неприятно. Но однажды, был базарный день, и в деревню съехались со всей округи, она была самой большой и богатой на много миль вокруг, остальные поселения представляли собой лесные хуторки в пять-шесть дворов не больше. Так вот, я тоже решил посмотреть на ярмарку. Накинул свой лучший плащ и пошёл на деревенскую площадь. В толпе меня не должны были заметить. Так оно и было, пока не приехала труппа бродячих актёров. Среди актёров был гимнаст, он изображал живой скелет. На его одежде были нарисованы кости. И я вдруг подумал, почему бы мне не стать актёром, ведь я и есть живой мертвец. Помню, как подошёл к балаганчику, а мне навстречу сам хозяин. Как увидел меня, так и затрясся от радости. Схватил меня за руку и потащил внутрь. Ему, говорит, нужен актёр на роль ожившего мертвеца, а взять такого негде. Долго он не подозревал, что я и есть самый настоящий мертвец, думал, что я бродячий комедиант, а лицо и руки специальными снадобьями смазал, чтобы кожа такой бледной стала. А то, что я говорить не умел, ну так это при моей роли и не требовалось. Одним словом, стал я бродячим актёром. Долго колесил я по стране с этой труппой. Узнал, что страна эта называется Галлия. Но однажды раскрылась моя тайна, и мне пришлось уйти. Не знаю, как этого не замечали раньше, но однажды, моясь в бане, кто-то из актёров заметил, что у меня не только лицо и руки, но и вся кожа бледные. Ну, удивились, подумали, что болен я чем-то. Один из них немного разбирался в лекарском искусстве. Подошёл он ко мне, хотел осмотреть, а кожа-то у меня ледяная несмотря на банный жар. Тут-то все и поняли, кто я такой. Поднялся крик, словно со мной не дюжина крепких парней моется, а пугливые доярки волка увидали. Я голым так из бани и выбежал и быстрее в лес, благо он был там неподалёку, хороший густой. И снова бесприютные скитания. Разыскал я своих товарищей. Ларкондир, молодец, сообразил командование на себя взять. Меня увидели, обрадовались. Думали, не вернусь я к ним больше. И стали мы жить по-старому. Охотились, одежду себе шили, игрушки для детей вырезали, крестьянам тайком помогали, на самодельных музыкальных инструментах играли, в шахматы и в кости, на лодках по лесным озёрам плавали. Я научил своих товарищей плавать, и теперь мы целыми днями упались в озёрах, удили рыбу, так ради удовольствия, ловили и тут же отпускали. Только говорить никто из нас так и не научился. Я забыл то время, когда говорил с Дорреном. Теперь мы могли только издавать скрипучи звуки, когда смеялись или плакали, или были чем-то взволнованы. Да нам и не нужна была речь. Друг с другом мы общались при помощи жестов, а с людьми мы не говорили. Но зато я научил всех читать. Сначала мы читали листки с детскими каракулями, вырванные мной из детских тетрадок в местной деревенской школе, потом цветные буклеты и плакаты на ярмарках, а потом я стал доставать книги. Первой книгой, коттторую я прочитааал, был учебник географии из той же школы. Наверное, умение читать пробудило во мне жажду знаний, которая была у меня в крови, и теперь я с маниакальной жадностью набрасывался на книги, которые удавалось достать в школе, в местной библиотеке, на ярмарках. Хорошо жили. И вот снова война. Пришли мы тогда к верховному королю Прайдена, и взял он нас на службу. А потом... маги друг друга перебили, а мы на службе у верховного короля так и остались. Шли годы. Меня назначили верховным главнокомандующим. Моя армия разрослась. К нам присоединились инфери поверженных магов. Под моим началом было теперь свыше трёх тысяч бойцов. Ну, а вскоре я повстречал вас.
  
  - Да, тяжёлая жизнь у тебя была, тяжёлая, но интересная. Я бы не отказался, - с завистью вздохнул Лаурендиль.
  
  - Да, интересная, если бы только я не был тогда мертвецом, которого все боятся, я бы тоже радовался.
  
  - Ой, прости, пожалуйста! - покаянно повесил голову эльф, - я не подумал.
  
  - Ничего. А ведь и вправду, жизнь у меня была счастливая. Сам себе господин, живи в своё удовольствие. Какие в Галлии леса были тогда, а чистые лесные озёра, красота. А живя в балаганчике сколько я разного повидал!.. и большие города, и порты, и разный заморский товар. А ведь будь я тогда живым, никогда бы в актёры не пошёл. А ведь за те несколько лет я увидел больше, чем за всю свою практику в школе. И, честно говоря, друзья у меня тогда тоже были настоящие. Я даже думаю, что люди так дружить не умеют теперь. Да, мы были мёртвыми, то есть не мёртвыми в прямом смысле слова, наши сердца не чувствовали, мы не могли любить, не могли ценить дружбу, чувствовать сострадание, радость. Хотя нет, я ведь ощущал радость, когда играл с ребёнком или наблюдал за удивлёнными лицами крестьян, благодаривших лесных духов за сделанную работу. Мы могли дружить, не так, как живые. Но мы научились помогать друг другу, сострадать чужому горю. Помню, однажды один из моих товарищей сломал ногу, так двое из нас несли его несколько миль на руках, пока добрались до места нашей стоянки. Мы тогда охотились очень далеко от нашей деревни. Именно в те годы мы научились плакать. Тогда мы очень часто плакали. Сейчас ты бы, Торгрим, сказал, что мы были слабыми девчонками, а не могучими воинами. Да, говорят, что плакать не пристало мужчине, но нам было всё равно, да и кто нас видел в лесной глуши, а стесняться друг друга нам не приходило в голову. Мы были несчастнее любого из живущих. Некоторые из нас пытались покончить с собой. Но самому это было невозможно. а порубить товарища на мелкие кусочки никто из нас не мог. Раньше бы мы бы не задумываясь выполнили подобную просьбу. Но теперь, теперь, когда мы стали больше походить на людей, когда в нас проснулись человеческие чувства... нет, всё-таки хорошие были дни тогда. Ведь мы были дружны. Но тоска, тоска отравляла мою жизнь. Я помнил, что у меня был брат. Я не помнил ни его имени, ни наших родителей, помнил только, что мы всегда были вместе, что он был младше меня, и я всё время его чему-то учил. А теперь его не было. И тоска, словно огромная кровососущая тварь, высасывала из меня жизнь, терзала сердце. От тоски хотелось выть. Я и выл.
  
  - Думаю, я тебя понимаю, - на редскость серьёзно заговорил Торгрим, но Ванарион перебил его.
  
  - Нет, Торгрим. не обижайтесь, я знаю, что каждый из вас много страдал, но меня понять не может никто из вас. Это невозможно понять, не испытав. Это непросто одиночество. Я не был одинок. У меня были друзья. Но они были, как, например, для молодой девушки любящая семья. Её любят, а она рвётся прочь из дома, к любимому жениху. Так и мои товарищи. Да, я любил их. Не смейся, Торгрим, я любил их как братьев, как самых близких друзей, но никто из них не мог заменить мне брата, неведомого, может быть, вымышленного, но дорогого. Это невозможно передать словами. Когда ты просыпаешься утром, а изнутри всё как будто жжётся, жжётся, болит и болит. Я физически ощущал эту тоску. Я, который тогда не почувствовал бы даже раскалённое железо на своём теле. Это страшно. В такие минуты я бежал к друзьям. Они уже привыкли, что у меня случались эти странные приступы. Кто-нибудь из них приобнимал меня за плечи, и я тихо плакал, уткнувшись ему в плечо, плакал, а потом засыпал на его коленях. Всё равно мне было тогда хорошо, ведь мы все были вместе.
  
  - Так вот почему ты не мог уснуть, пока Доррен не возьмёт тебя за руку! - догадался Торгрим.
  
  - Слушайте, туман сгущается, холодно, пойдёмте домой! - Доррен, оказывается, уже пять минут кутался в свой шерстяной плащ, стуча зубами от холода. Надо же, а мы и не заметили.
  
  - Твой брат очень уж увлекательно рассказывает. Хотя да, ты прав, пожалуй, пора и домой! - заметил я, - Ванарион, подъём!
  
  Несмотря на наши уговоры, увещевания и даже угрозы, Ванарион возобновил свою общественно полезную деятельность. Сидя в своём кресле на террасе дворца он консультировал, давал советы, назначал лечение и осматривал больных. Но в итоге я категорически запретил ему принимать людей до полного выздоровления. Любому магу нельзя напрягать свой энергетический резерв, а тем более его тратить без необходимости, коей пока не возникало, ведь травники могли справиться и без него. А Ванарион был ещё слишком слаб, и его резерв не успевал восстанавливаться. Среднестатистический маг тратит в среднем за раз не более 2000 ЭМЕ - энергетических мыслительных единиц, Ванарион же тратил за раз примерно 3500 ЭМЕ, и не потому что был слабее других, а просто его магия была в десятки раз могущественнее, если сравнивать её с ветром, то один выброс магической энергии могущественного мага-практика равнялся примерно силе ураганного ветра, способного сбить человека с ног, а выброс магии Ванариона равнялся урагану, не дающему человеку не только подняться, но даже ползти. успевая за ночь восстановить резерв примерно на треть от потраченного количества. Он снова начал слабеть и терять вес, так что нам и пришлось применить радикальные меры, то есть запереть его в его комнатах, приставив к нему охрану в лице Марреда - официального заместителя Торгрима и парочки стражей из числа варрад, дабы Ванариону не пришло в голову их разжалобить. Марред отличался чрезмерной преданностью своему повелителю, а его подчинённые во всём слушались своего командира. А мне стоило раз заявить во всеуслышание, что я, как повелитель, запрещаю подходить к дворцу ближе, чем на сотню шагов, дабы уберечь жителей от болезни, поразившей некоторых из обитателей дворца, как посещения тут же прекратились.
  
  Подходил к концу Август. Ванарион уже две недели как мог самостоятельно передвигаться, не падая и не держась за руки друзей. Головокружения прошли, и он и выглядел, и чувствовал себя совсем здоровым, заразная болезнь, которую мне пришлось выдумать тоже испарилась без следа, Доррен вместе с Торгримом облетали пограничные воды на т"арх, Доррен, как доверенное лицо повелителя имел право принимать участие в регулярных рейдах пограничной стражи. В последние недели рейды зловеще участились. С границ стали поступать тревожные сообщения о том, что в море творится какая-то непонятная магия. Стражам не удавалось засечь источник выброса магической силы, а измеряемая после всплеска энергия давала странные результаты, была не сконцентрирована в одной точке, а рассеяна словно туман и невозможно было определить природу самой магии, разрушающей или созидающей, боевой или магии стихий, иллюзорной или натуралистической. Я сам неоднократно вылетал во главе отряда стражей к местам неконтролируемого выброса магии, но так ничего и не обнаружил. К тому же на все девять магических чувств или "ощущений силы", как говорят, маги, словно действовало блокирующее поле, и я становился беспомощен, как младенец и, главное, уязвим для невидимого противника. Теперь три-четыре раза в сутки мы облетали дозором границы. И вот, под утро возвращаясь из очередного дозора, я шёл по доскам причала, направляясь к мощённой гранитом улице, уводящей вверх к дворцу, собираясь немного вздремнуть, как вдруг меня догнали встревоженные Торгрим и Марред. На мой недовольный вопрос: "Ну что там у вас опять стряслось!" они в два голоса рассказали, что Марред уловил довольно сильный телепатический сигнал. К острову приближается браконьерское судно с весьма странными пассажирами. Марреду пока не удалось определить, с кем именно, но похоже, это как минимум двое варрад и с ними маг-практик. Но, вынырнувший из предутреннего тумана Доррен перебил их:
  
  - А вы знаете, что через три дня праздник летнего солнцестояния?
  
  - Ну и, - мрачно пробурчал Торгрим, - можно подумать Теана это остановит.
  
  - Просто Тхандин приглашает нас на Юнг на церемонию Встречи солнца. думаю, нам не следует отказываться. Ссора с Тхандином ни к чему хорошему не приведёт.
  
  Торгрим проворчал что-то вроде: "Больно надо!", а я весело рассмеялся.
  
  - В кои веки хорошие новости!
  
  На Юнг мы вылетели этим же вечером, и через два восхода уже были на острове. Нас встретил Ларкондир. Нам отвели несколько покоев в гостевом крыле дворца. Такого дворца я никогда в жизни не видывал. Колонны из розового мрамора с позолоченными основаниями, а золотые капетели поддерживались золотыми же птицами, все стены были затянуты золотистым шёлком, а в парадной зале возле возвышения алта стояли по обе стороны колоссальные золотые фигуры двух богов-близнецов: Гоира и Могуира, повелителей солнца и моря. Гоир был облачён в белоснежную шёлковую тунику, а руки его были обращены раскрытыми ладонями к зрителям, когда как его брат был закутан в тяжёлый берюзовый плащ и грозно потрясал над головой сияющим жезлом.
  
  После торжественного приёма, когда мы шли по длинным коридорам дворца в наши покои, Ванарион наклонился ко мне и тихо сказал:
  
  - Нам надо поговорить!
  
  Я, незаметно толкнув в бок Доррена, вместе с нами шли провожающие, шёпотом передал ему слова Ванариона, и тот, как я заметил, передал их остальным. Под предлогом, что очень устал и хотел бы принять ванну, я отпустил провожатых, сказав, что успел уже достаточно осмотреться и не заблужусь, добираясь до своих комнат, я заперся в просторной ванной, судя по её размерам, использующейся в прошлом для ритуальных омовений. Я снял башмаки и включил сразу все краны, ещё одно новшество, о котором у нас на острове даже не слыхивали, я сам еле догадался, как они включаются. Через несколько минут в дверь осторожно постучали, и друзья, по очереди вошли внутрь.
  
  Доррен, сбросив одежду, мигом погрузился в тёплую воду мраморного бассейна и лишь спустя пять минут, вволю наплескавшись, он подплыл к бортику и уселся там, скрестив голые ноги и обвив рукой серебряную нимфу, спросил:
  
  - К чему такие предосторожности, Ванарион?
  
  - Не думаю, что наши стражи обрадуются, услышав, что нам тревожно у них в гостях, - спокойно ответил Ванарион.
  
  - Стражи? - мигом насторожился Торгрим, сказывался многолетний боевой опыт.
  
  - А ты как думал! Дорогих гостей оставят без охраны, чтобы их поскорее прикончили?
  
  - Но что с нами может случиться в таком месте, как остров Юнг? - по-прежнему недоумевал Торгрим.
  
  - Да мало ли что, - как ни в чём не бывало отмахнулся Ванарион - я слышал, на самого Тхандина покушались раз двадцать.
  
  - Что-то ты больно радостные речи ведёшь, приятель! - ухмылнулся Торгрим.
  
  - Так, ладно, а теперь к делу. Мне уже два восхода как не спокойно, а чутьё провидца меня ещё ни разу не обмануло. И я боюсь, что в наше отсутствие...
  
  Договаривать не приходилось. Все тревожно переглянулись и замолчали. Но обстановку разрядил Доррен, поскользувшийся на полу бассейна и с громким плеском исчезнувший под водой, а вынырнув, в красочных выражениях об этом сообщивший. Правда, скорее его замечание относилось к сообщению Ванариона, а к незапланируемому погружению.
  
  - Так что нам делать? - отплёвываясь, поинтересовался Доррен, - не улетать же прямо сейчас!
  
  - Ничего. Встретим с ними праздник солнца, а потом распрощаемся.
  
  - Какого же бешеного единорога ты нам обо всём этом сообщил, коль всё равно раньше чем через три луны мы отсюда не двинемся? - обрушился на него Доррен.
  
  - Просто решил поделиться своими соображениями, - невозмутимо заметил Ванарион, обернулся полотенцем, скинул под ним одежду и шагнул с бортика в бассейн, одновременно подбрасывая вверх полотенце.
  
  - Ну ладно, будь, что будет. От судьбы не уйдёшь, - философски заметил молчавший до этого Лаурендиль, ловя полотенце и кладя его поверх стопки других.
  
  Ванарион, оттолкнувшись от дна, проплыл весь бассейн туда и обратно, а затем затеял с Дорреном шуточную войну. Кончилось тем, что они обрызгали полностью одетого Торгрима, и тот, ругаясь, стал тягивать намокшую одежду и тоже полез в воду. На бортике остались только мы с Лаурендилем. Эльф поманил меня пальцем к дальней стене.
  
  - Я бы мог вернуться на Ленос, и слать вам вести. Моё отсутствие вряд ли заметят, ведь я не такая значимая фигура, как ты или Ванарион.
  
  - Да нет, не стоит. Это может вызвать подозрение, а мне не хочется портить отношения с Тхандином. Думаю, Ванарион прав, не следует пока волноваться.
  
  - Ну, раз ты так думаешь, тогда я спокоен, - улыбнулся эльф, и тоже полез в воду. Я, недолго думая, последовал за ним.
  
  Когда, повинуясь, дворцовому колоколу, мы вошли в обеденный зал, Ванарион ахнул от восхищения, а Торгрим вполголоса выругался, что у него означало высшую степень восторга. Сотни хрустальных шаров на золотых цепях с зажжёнными свечами внутри освещали зал, стены, пол и потолок которого были выложены бело-розовым мрамором с дивным рисунком. Серебряные кубки пенились густым тёмно-красным вином, которое я, при всём желании, не смог бы закупить за всю казну Леноса. Невольнозавистькольнуло моё сердце. Как бы я мечтал быть хоть вполовину таким богатым, каким был правитель Юнга. И почему только Юнг расположен на одном из самых важных торговых путей из северных в южные моря?.. кто бы мне ответил..
  
  От невесёлых мыслей меня отвлёк Торгрим, воскликнувший:
  
  - Как они красивы, кто это?
  
  Он указывал на золотых созданий вполовину человеческого роста, состоящих словно из золотых искорок живого пламени.
  
  - Это Ффламмениты, - пояснил Доррен, - или Дети Пламени, разумные существа из иных миров. Какова их природа неизвестно. Маги многие столетия пытаются разгадать тайну их существования. Их можно призвать на помощь или даже на службу, как это сделал алта Тхандин. Но ими повиливать может только фериллт или очень сильный боевой маг. Честно говоря, я впервые вижу ффламменитов на службе у правителя, пусть даже этот правитель является Высшим. Теперь понятно, почему на Юнг живут самые добропорядочные граждане, страх перед ффламменитами пресекает любые преступление на корню. Ффламмениты обладают огромной физической и магической силой, но они бесстрастны и поэтому беспощадны.
  
  - Смотрите! - Ванарион восхищённо смотрел в дальний конец зала, где две огромные каменные фигуры подпирали высокий потолок.
  
  - Что? Ещё будут танцы? Я так устал?! - воскликнул Торгрим, принимаясь за третью порцию орехов в меду.
  
  - По тебе не видно, вон как наедаешься, словно тебя тридцать лет к ряду не кормили! - со смехом заметил сидевший рядом Доррен, задумчиво выбирая между устричным супом и неведомым заморским кушаньем молочно-белого цвета.
  
  - Да тише вы! - шикнул на них Лаурендиль, выпрямившись на стуле с четвертинкой граната в руке, - сейчас начнётся.
  
  Заиграли трубы, к ним присоединились волынки и флейты. Пары, одна за другой стали выходить на середину залы. Мреди них был и Ванарион с одной из дочерей Тхандина. Никогда ещё я не видел ничего, более прекрасного, чем этот танец. Ванарион, в своём зелёном плаще поверх белоснежных одежд напоминал невиданную птицу, его длинные белокурые волосы струились за спиной сами подобны плащу, а в широко раскрытых изумрудных глазах отражались огоньки свечей. Он скользил по полу, вскинув голову, все его движения были настолько плавны, что надолго приковывали к себе взгляды. Я никогда раньше не видел его танцующим и теперь не мог глаз отвести.
  
  Когда танец кончился, он голлантно поклонившись своей партнёрши, подошёл к нам и опустился на свободный стул.
  
  - Уфф, и жарко сегодня, - потянулся он к начатому Лаурендилем гранату. Интересно посмотреть на церемонию. У Нас на Хавне тоже было много красочных церемоний. мы поклонялись богу моря, и к тому же обряд моего детства был довольно грубым.
  
  - Расскажи, - немедленно потребовал Торгрим.
  
  - Парню в руки давали прозрачный зелёный камень, символизирующий бога морей, и он должен был обнажённым проплыть между самыми коварными подводными камнями и рифами, и если ни одной царапины на теле небыло, считалось, что бог благосклонно принял жертву и год будет удачным. Я часто был таким парнем, потому что плавал лучше и быстрее других.
  
  Мы засиделись за столом до поздна. Не только мы, многие не расходились, наслаждаясь едой и питьём, беседой и шутками.
  
  Когда мы, наконец, отправились в отведённый нам один из остевых обширных покоев, я буквально валился с ног от усталости. А вставать предстояло на рассвете, чтобы не пропустить церемонию встречи солнца или, вернее, инсценированное рождения бога Хеймдалля, которому здесь, на Юнге, поклонялись едва ли не больше богов-близнецов.
  
  - Интересно, кто будет изображать вана-Ньёрда? - кинул в меня подушкой Доррен. Разлепив глаза, я сердито глянул на него. В щель полога было видно небо за окном: синева разбавленных чернил уже подёрнутая розоватой дымкой, признаком близящегося рассвета, хороший признак, значит, день обещает быть погожим.
  
  - Дай поспать! - сердито буркнул Торгрим, голова которого высунулась из неразберихи одеял и подушек. - и задёрни полог,, дует.
  
  - И тебе доброго утра! - улыбнулся Доррен, - Кстати, а где Ванарион? Ах да, он готовится к обряду. Надеюсь, у него всё получится. Я бы от волнения умер, доведись мне сыграть бога. Э-э-э, а ты куда собрался? На церемонию не терпится взглянуть?. Э, подожди нас! - этот крик души относился к Торгриму, который, отчаявшись, заснуть, спрыгнул с постели и на предельной скорости начал одеваться.
  
  - Наш Торгрим торопится на свидание с начальником охраны, дабы провести с ним научный диспут на тему: стоило ли помещать всех нас в один покой или надо было предоставить отдельные, - улыбнулся откинувший полог Лаурендиль.
  
  - Вот именно, - проворчал Торгрим. И мало того, что в один покой, так и кровати всего две.
  
  - Тебе что, места мало? - ехидно поинтересовался Доррен.
  
  - Повезло нашему Ванариону, - продолжал Торгрим, - он вчера то ли вообще не ложился, то ли спал в отдельном покое. Богу не полагает ночевать с простыми смертными.
  
  - Не богохульствуй! - давясь от смеха, попросил Доррен.
  
  - Богохульники только у христиан бывают, мы же вроде как тут все мерзкие язычники.
  
  - Я вообще в богов не верю, - заявил Лаурендиль, - есть Высшие, которым, редко есть дело до низших созданий.
  
  - Но ведь ты видел асов своими глазами! - возопил Торгрим.
  
  - Да видел, - эльф был как всегда невозмутим. - и не скрою оно здорово нам помогли тогда, у Гномьих холмов. Но ни один Высший, не станет помогать низших созданиям ради них самих. Наверняка, у асов была какая-то цель, о которой, разумеется, они нам не сообщили.
  
  Торгрим позеленел, потом лицо его пошло красными пятнами.
  
  Доррен щёлкнул пальцами, и ослепительная вспышка ярчайшего странно золотого пламени вспыхнула в опасной близости от лица Торгрима. Тот закрылся руками и завопил:
  
  - Если ты фериллт, это ещё не значит, что ты должен расбрасываться своими огненными фокусами направо и налево!
  
  - Тише ты, не ори, - примирительно сказал Доррен, - я что, по-твоему, должен ждать, пока в тебе проснётся берсерк и ты станешь решать теологический вопрос своими радикальными методами?
  
  - Теоло... ради... чего? - сбитый с толку Торгрим затряс головой, как намокшая собака.
  
  - Ох, брось, а? - попросил Доррен, - сколько лет ты с нами живёшь, пора бы выучить хотя бы парочку терминов.
  
  - Терми, чего, чего?
  
  - Умных слов, - выкрутился Лаурендиль.
  
  - Знаете что, умники! - снова вспыхнул Торгрим, - я простой коваль, а не профессор из ваших университетов.
  
  - Ага, тоже мне, простой! - рассмеялся Доррен, - сколько государств у тебя заказывает оружие, украшения, и леший знает, что ещё? Шесть, семь?! И, кстати, Торгрим, из какого такого металла ты куёшь мечи и кинжалы, что они не только не тупятся, но и пробивают чуть ли не любой доспех.
  
  - Они, кстати, тёмные, я цвет имею в виду, - задумчиво проронил Лаурендиль, но никто из нас не обратил внимания на его слова.
  
  Мы вышли, поёживаясь, на предутреннюю дворцовую площадь и побрели, именно побрели, потому что никто, кроме Доррена, не чувствовал себя отдохнувшим, в направлении видневшихся пологих холмов, между которыми, как мы слышали, протекала одна из крупных рек острова. Не только мы одни туда торопились: длинными вереницами стекались к месту действия жители со всех концов острова. Белёсый туман, повисший над морем, густым покрывалом укутывал зелёные воды залива, в который и впадала великая река. К её устью и направлялась процессия. У самого устья, по обеим берегам реки были разбиты палатки тех, кто ещё с вечера решил занять самые лучшие места, остальным пришлось расположиться на принесённых с собой шерстяных одеялах а то и прямо на голой земле. Все ждали...
  
  И вот первый солнечный луч, пронзив туман, упал на холмы, и огромное скопище народа разразилось аплодисментами, затем заиграли флейты и боевые рога, и пока огненный лик медленно поднимался над великим морем, звучала странная, торжественная, немного пугающая музыка. И вдруг на дальний берег залива выбежали два десятка нимф в белоснежных воздушных одеяниях, а за ними вышел высокий бог в короне из морских раковин, в изумрудной мантии и длинном аквамариновом плаще, расшитом серебряными лебедями. Его серо-зелёные глаза с весёлым прищуром оглядывали толпу. Я улыбнулся, узнав в образе вана Ньёрда Тхандина. Но не успел я поразиться тому, как Тхандин исполняет свою роль, как из морских вод на дальний берег залива медленно вышел человек. Выйдя из воды по пояс, он огляделся вокруг, словно удивляясь окружающему. Вана Ньёрд вошёл в воду и приблизился к юному богу. Тот молча опустился перед ним на колени, прямо в воду и опустил голову, а вана Ньёрд также молча возложил ему на серебристые волосы изящный золотой венец.
  
  - Нарекаю тебя Хеймдаллем, - прокатился по холмам звучный голос Ньёрда.
  
  Тут к Ньёрду почтительно приблизился и с низким поклоном подал наполненную чашу слепой ффламменит с золотой же повязкой на глазах для пущей убедительности.
  
  Ньёрд принял чашу из рук безмолвного слепого хранителя и передал её Хеймдаллю, а тот, под звуки арф и виол направился к противоположному берегу, на котором, как я понял, собрались люди и иные низшие существа и, размахнувшись, выплеснул половину чаши на землю. В отличие от Одина, кстати, который хранил мёд поэзии как зеницу ока, Хеймдалль же раздал знание смертным, оставив Высшим, разумеется, самое ценное, что людям не полагалось.
  
  Затем Хеймдалль пошёл по воде вверх по заливу и вся толпа Высших,
  
  Вновь наречённый поднялся и улыбнулся собравшимся на берегу ванам, наядам, светлым альвам и прочим Высшим, у некоторых из них, кстати, за спиной ббыли искусно сделанные большие белоснежные крылья. Это Аро, сообразил я, Крылатый народ.
  
  Все эти существа дружно запели, приветствуя юного бога и заиграли на маленьких арфах, спрятанных, как оказалось, в складках одеяний. Двое из нимф, в танце приблизились к Хеймдаллю и набросили ему на плечи белоснежных хитон с вышитым на груди золотым солнечным диском. Затем вана Ньёрд взял за руку юного бога, и оба скрылись от глаз публики. И тут передние ряды зрителей взорвались криками и бурными аплодисментами. Мы с друзьями стояли в одном из средних рядов, и мне пришлось приподняться на носки и вытянуть шею, чтобы разглядеть происходящее. Оказывается, Хеймдалль шёл прямо к зрителям по руслу реки, а за ним шли, распевая благодарственные гимны нимфы и присоединившиеся к ним фавны и сатиры. Но вот процессия, возглавляемая Белым богом остановилось и настал самый волнующий момент: выход бога к смертным. Смертными, как я понял, были все собравшиеся на берегу реки. Хеймдалль повернулся лицом к толпе и медленно пересёк разделяющее их расстояние так, что речная гладь даже не шелохнулась. Я знал этот обряд пересечения реки или озера, означавший пересечение границы миров. Едва Хеймдалль ступил на берег, его подхватили сотни рук и понесли юного бога по вьющейся меж холмов дороге под сень священной буковой рощи. Я не сразу понял, что несущие были тоже актёрами, призванными закончить церемонию и дать богу возможность без всякого шума покинуть арену, иначе разодоренная толпа чего доброго разорвёт любимое божество на мелкие кусочки, как по преданию жрицы разорвали Адаона, я, кажется, не говорил, на Юнге Адаона тоже считали богом, хоть и чуждым. Путь почитателей бога пролегал мимо места, где стояли мы, и я буквально встретился с Хеймдаллем глазами. Охнувший Доррен подтвердил, что ошибиться я не мог.
  
  - Никогда не думал, что наш Ванарион способен так сыграть, тем более самого почитаемого бога! - прошептал мне на ухо Лаврендиль, когда процессия миновала нас. - Пойдёмте, надо бы встретить его. Он, наверное, переживает. Шутка ли, играть бога! - похоже, сцена рождения бога впечатлила всегда невозмутимого эльфа.
  
  И мы направились к роще, но слегка другим путём, минуя стороной процессию. В роще уже находился и Тхандин, уже переодевшийся в свои одеяния правителя.
  
  - Отличная игра, алта Тхандин! - похвалил Лаурендиль.
  
  - Спасибо, эльф! Садитесь, подождём нашего бога! - улыбнулся правитель Юнга, похлопывая по бревну рядом с собой.
  
  
  
  Едва наши кони коснулись копытами родной земли, Торгрим вскрикнул, указывая куда-то пальцем. Мы взглянули в ту сторону и тут же увидели двух невысоких ффламеннидов, которые застыли, словно часовые, у границы земли и моря.
  
  - Это ещё что такое? - громогласно возгласил Торгрим, - я не потерплю чужаков на своей земле!
  
  - Заткнись, - неожиданно грозно рявкнул Доррен, - Дети Огня не любят непочтительного обращения. - отойдите, дайте я поговорю с ними.
  
  Он выступил вперёд, поднимая руку и рисуя в воздухе знак огня: круг, разделённый надвое ригзагом молнии. Затем он замер я видел, как напряглись все его мускулы, он силился передать свои мысли Детям Огня. Наконец, один из них бесшумно выступил, словно выплыл вперёд, и в моём мозгу словно зазвенели, разбиваясь на тысячи кусочков, множество хрустальных колокольчиков.
  
  - Мы посланы на этот остров королём Тхандином. Нам приказано проверить всех жителей и уничтожить тех, что замышляет зло.
  
  Колокольчике в голове смолкли, и я огляделся.
  
  Торгрим и Лаурендиль лежали на земле, зажимая уши ладонями. Ванарион выглядел потрясённым. Только один Доррен оставался невозмутимым. И я понял, голос Детей Пламени человек без магического дара или необладающий Магией Огня или магией Фериллтов, воспринимает как-то иначе, чем фериллты и боевые маги. Ванарион, хоть и не обладал Высшей магией фериллтов, какой обладал Доррен, но он тоже владел магией огня, хоть и несколько иного рода, поэтому голос ффламенноида и не подействовал на него, как на кузнеца и эльфа. Интересно, что они почувствовали?
  
  - Он издевается, - со страхом и благоговением прошептал Торгрим, - то не касаясь отбрасывает одним взмахом руки невесть куда, то едва слуха не лишает.
  
  - Я, кажется, оглох! - потирая уши, поднялся с земли Лаурендиль. - Нельзя попросить его, чтобы он не говорил вслух?
  
  Безмолвная беседа Доррена с Детьми огня продолжалась довольно долго. После чего, оба золотых существа отошли к самому краю прибоя и вдруг... рассыпались роем золотых искорок.
  
  Доррен, бледный и мокрый от пота, буквально рухнул как подкошенный на мокрые камни.
  
  - Это же, это же... - прошептал эльф, - Вычшая магия! Никогда не видел ничего подобного.
  
  - Ты же видел их на Юнге, забыл, - спросил я, но эльф только потрясённо смотрел на Доррена, - почему ты нам не говорил, что можешь общаться с этими существами?
  
  - Да я и сам не знал, не знал, что магия фериллтов способна на такое, - смущённо сказал Доррен, уже сидевший, но для того, чтобы встать, сил ему было явно маловато.
  
  - Помоги, а ладно, я сам, - и Ванарион, без лишних разговоров, легко, словно куклу, подхватил брата на руки и зашагал ко дворцу.
  
  Торгрим, к которому были обращены последние слова зеленоокого мага, пробормотал:
  
  - Ему с его-то силой ещё помощь требуется!
  
  Ещё несколько дней Торгрим оставался под впечатлением второй встречи с ффламменнитами. В себя он пришёл лишь когда Лаурендиль буквально втащил его за руку в кузню и указал на груду драгоценных камней, которые по заказу одного из королевств людей, Торгриму надлежало вправить в серебро и сделать в рукояти не скольких десятков кинжалов и мечей для личной охраны правителя.
  
  Ванарион, для которого колдовство морской владычицы Ран не прошло бесследно, теперь часто жаловался на сильную боль в ногах, и пока Лаурендиль поюбирал и вмешивал для него различные целебные травы, придворный маг разъезжал по острове на довольно норовистом белом жеребце, кстати, совершенно обычном. Так как он сказал, что приступы боли иногда бывают настолько сильны, что он теряет сознание, Ванарион ездил в седле, невиданная дерзость по отношению к лошадям по мнению моего народа. Однажды, уступив его просьбе, Торгрим решил-таки прокатиться на коне, и, разумеется, тут же свалился, отделавшись только вывехнутым запястьем, после чего пожелав Ванариону вместе с его кобылой, величайшее оскорбление для всадника, провалиться в мировую бездну, захлопнул дверь своей кузни и не показывался во дворце два дня.
  
  Ванарион теперь целыми днями разъезжал по острову, занимаясь не только целительством, но и совершенно не своими делами. Так, например, когда ко мне прибыл один из стражей с донесением, что в западной части острова назревает восстание рыбаков, Ванарион уже был там, пытаясь выяснить причину недовольства, под конец, переодевшись в рыбацкую куртку, стал помогать рыбакам распутывать сети. Прибывший на место Доррен позже рассказывал мне, что неотличавшийся особой чувствительностью Хёскуль, увидев придворного мага не в его обычном белоснежном хитоне и зелёном плаще, а в грубой промасленной одежде рыбака, собственноручно возившегося с провонявшими рыбой сетями, закатил глаза и живейше изобразил обморок. Я понял состояние несчастного драуга под вечер, когда Ванарион в своём новом одеянии вошёл на террасу дворца, какое счастье, что была уже глубокая ночь, и его никто не видел. Как он понял, что я не сплю, не понимаю.
  
  - И что это за маскарад? - поинтересовался я.
  
  - А что, - удивлённо глядя на меня честнейшими изумрудными очами, поинтересовался придворный маг.
  
  - Ты маг или кто? - я начинал злиться. - почему ты разгуливаешь по острову в одежде...
  
  - Что тебе не нравится, Вэрд? Я вырос среди рыбаков, и к тому же, я налаживал контакт с местным населением?
  
  - Ну как наладил? - иронично усмехнулся я. - драуга до истерики довёл.
  
  - Ничего, ему полезно. Я, кстати, напомнил ему, чтобы он держал своих... э... подчинённых в узде. Трое рабаков пропали за последнюю неделю. Если им нужна тёплая кровь, вон, морской птицы и морского зверя в наших местах полно! И, скажи мне, пожалуйста, когда ты в последний раз видел Торгрима?
  
  - э, ну, а... - замялся я, - не помню, а что?
  
  - А то, - уже раздражался Ванарион, - что он не появлялся на службе уже две недели. Никто из стражей его не видел ни на внутренних, ни на внешних границах, а разве когда-нибудь было такое, чтобы Торгрим пренебрёг своими прямыми обязанности в должности начальника стражи. И, кстати, насчёт прямых обязанностей, Лаурендиль на днях мне сказал, что Торгрим жалуется ему на боль в пояснице.
  
  - Помаши молотом пару суток, как он, и у тебя спину заломит.
  
  - Вот именно! Раньше он работал у горна по много часов и на что не жаловался...
  
  - Но, - начал я, но меня снова перебили.
  
  - Не болит у него спина, когда ты в последний раз слышал шум в кузнице?.. И что, кстати сказаь, делают целые орды гномов у его кузницы?
  
  - Поставляют драгоценные камни для...
  
  - Лично ему, ничего не сообщая придворному казначею? Ведь все драгоценные, полудрагоценные и так далее камни, руды и прочее должны проходить строгий контроль и, кстати, этим всем, кажется, заведовал Доррен, почему он ничего не знает? Мы сейчас же должны отправиться в кузню и выяснить в чём там дело и найти Торгрима!
  
  - Посреди ночи? - изогнул бровь я.
  
  - Ты правитель или нет! - закричал Ванарион, - пропал твой подданный, а ты волнуешься о том, день на дворе или ночь?
  
  - Извини, ты, конечно, прав, пошли! -
  
  Когда мы вошли в кузницу, то увидели полный разор: полосы остывшего металла, металлические заготовки, драгоценности валялись в диком беспорядке на двух низких деревянных столах. Сам же Торгрим спал, положив голову на скрещённые руки.
  
  - Вот и наш больной! - приветствовал нас преувеличенно бодрый голос Лаурендиля, копавшегося почему-то в остывшем горне. - посмотрите, что я нашёл?
  
  - Судя по радостному голосу разгадал загадку нашего кузнеца: почему его оружие выходит...
  
  Я не закончил: эльф подошёл к одному из заваленных столов, и смахнув с них бесформенные железки, высыпал две горсти чёрно песка.
  
  - вот это он добавляет в металл, и оружие становится...
  
  Ванарион зашатался, побелел и начал валиться на меня, я едва успел его подхватить и усадить на низкий стул.
  
  - Немедленно... - прошептал он, - немедленно уничтожь это. Проклятый камень, он, он может...
  
  Ванарион потерял сознание.
  
  Я подскочил к Торгриму и принялся грубо трясти его за плечи:
  
  - Очнись, очнись немедленно! Сколько клинков ты уже продал?!
  
  Торгрим открыл глаза и изумлённо уставился на меня.
  
  - Клинков? Каких клинков?
  
  - из чёрного металла, сколько?
  
  - Один, кажется.- Торгрим всё ещё ничего не понимал.
  
  - Кому? - орал я, пока эльф спешно разжигал огонь и раздувал мехи.
  
  - Не помню я. А что?..
  
  - Почему тебя не было на службе?! - орал я, - отвечай!
  
  - Вэрд, да что с тобой?.. я был болен. Лаурендиль не говорил тебе? У меня...
  
  Я приложил руку к спине кузнеца, даже через одежду чувствовалось, как горит его кожа. Лаурендиль, швыырнувший порошок и пару чёрный заготовок в пламя, подошёл к нам и молча взял Торгрима за левое запястье, а я отошёл кВанариону, который всё ещё был без сознания.
  
  Эльф беззвучно двигал губами, считал удары сердца. Наконец, тихо сказал:
  
  - Плохо, очень плохо! Упадок сил и учащённом сердцебиении. Внутренний жар, несколько похоже на лихорадку, но какую-то странную. Я никогда не видел...
  
  Торгрим смотрел перед собой пустым отсутствующим взглядом и я явно не слышал ни слова из того, что мы говорили:
  
  - Эй, Торгрим, Торгрим, очнись! - похловал его по щекам эльф.
  
  - Я... я не могу прочитать его мысли, - подал голос очнувшийся Ванарион. Не мысли, не эмоции - вообще ничего! Пусто, словно в пустом глубоком колодце, пусто и темно. Я не...
  
  Пламя в горне взревело, поглотив конец фразы Ванариона, сноп ярко-оранжевых искр вылетел из горна, едва не подпалив плащ эльфа. Тёмные обрезки металла, не плавясь, на глазах становились нормальными, серовато-серебристыми, дышать стало лучше и словно бы ушла какая-то неведомая тяжесть.
  
  Торгрим, наконец, перевёл осмысленный взгляд на эльфа и тихо спросил?
  
  - А какой сейчас час? Я что спал?..
  
  - Откуда у тебя этот песок? - продолжал я допрос.
  
  - Гномы начали новую выработку, где нашли удивительно красивый камень: чёрный блестящий. Они знают, что мне нужны камни, вот и...
  
  - Убью всех! - прорычал я не в силах сдерживаться! Ванарион, найди того умника, который первым придумал нести камень нашему другу, минуя положенную проверку?
  
  Ванарион повернулся к выходу, но нос к носу столкнулся с взволнованным Дорреном. Тот размахивал официальной на вид бумагой.
  
  - Что случилось? - спросили мы все в один голос.
  
  - - На внутренних рубежах найден... необычный туман?
  
  - Что, туман? А почему бумага официальная?
  
  - Её подписал начальник стражи, как его там, Марред, и собирался вручить вам лично, - ого, Доррен от волнения обращается ко мни ни как к другу, а как к повелител, это что-то новенькое. - Но туман, он, это кто-то из...
  
  - Из драугов, - подсказал я, - драуги охраняют наши внешние границы, и иони перемещаются, окружив себя туманным облаком, что тут не ясного? - удивился я.
  
  - Я сейчас разберусь! - взревел Торгрим и, сбив с ног Доррена, бросился к двери.
  
  Но не успел его силуэт мелькнуть на фоне вышедшей из-за туч луны, как раздался сдавленный вскрик, затем удар упавшего тела и сдавленное рычание. В следующую минуту дверь сорвало с петель мощное звериное тело. Огромный белый волк со странными изумрудными глазами вцепился в ногу размахивающего руками человека. В следующий миг, огромный белый кот, больше похожий на снежного барса возник прямо из вохдуха и, в прыжке, перевоплощаясь в человека, рухнул на колени подле распростёртого на земле тела Торгрима. Через мгновение Хёскуль на руках внёс в кузницу залитого крьвю Торгрима. Я молча выйдя за уже несуществующую дверь, потрепал волка по загривку:
  
  - Спасибо тебе, Хёд! Дальше мы сами!
  
  Волк махнул хвостом и растворился за камнями. Я ввёл в помещени, крепко держа за горло человека, он был чуть ли не единственным, кроме Торгрима человеком, служившим в береговой страже.
  
  - По чьему приказу ты действовал? - неумолимо сжимая пальцы, спросил я,
  
  - Теана, - последовал ответ.
  
  - Он сам говорил с тобой?
  
  - Вэрд, не задуши его раньше времени, - попросил Доррен и я, спохватившись, разжал хватку.
  
  - Да, он заплатил мне, чтобы я...
  
  - Зачем Теану потребовалось убивать Торгрима? - глупый вопрос, Торгрим был первым человеком в страже после Марреда, и понятно, что Теану нужно было избавиться от него, чтобы не мешался в самый нужный момент.
  
  Я ещё о чём-то спрашивал бывшего стража, но думал уже совсем о другом.
  
  - Итак, Ванарион с Лаурендилем остаются с Торгримом, - его надо подготовить к... похоронам.
  
  - Смотрите! - воскликнул Доррен, - он жив!
  
  И точно, Торгрим, когда его смертельно ранили, даже не потерял сознание. Никто из нас этого не заметил. Вся левая половина груди залита кровью, но голубые глаза смотрят осмысленно и спокойно, словно он даже не почувствовал боли.
  
  - Остаться в живых после ранения в грудь с десяти шагов?! Это невероятно! - воскликнул Лаурендиль, разрывая на Торгриме куртку и рубаху и неожиданно вскрикнул:
  
  Эльф протягивал нам на разорванной толстой нитке большой плоский чёрный блестящий камень с буквально вплавленным в него арбалетным болтом.
  
  - Вот, что спасло ему жизнь, опять этот проклятый камень!
  
  Но едва Лаурендиль снял с шеи Торгрима камень, как тот заорал от боли. Эльф хотел было вложить камень в руку кузнецу, но я перехватил его руку:
  
  - Нет! Он убьёт его! Защитит от любой боли, от любых ран, но лишит сна, физических и душевных сил. Ты же видел, что сделали с ним несколько крупиц песка из этого камня, а что сделает с ним хотя бы один целый камень, ты подумал? значит так, вы оба остаётесь с Торгримом, Доррен, немедленно разыщи гномов или того, кто у них там главный, и уничтожь выработку. Хёскуль, отведёшь вот этого в башню, поставь кого-нибудь охранять его, а сам возвращайся на пост. А я...
  
  Страж варрад буквально влетел в кузницу с криком:
  
  - Повелитель, повелитель! Нами получено телепатическое сообщение...
  
  Я схватился руками з голову: никакой не могу привыкнуть к этим внезапным телепатическим сообщениям.
  
  - Нам собираются нанести визит повелитель Догар Арр"килл алтар Ардил С"виор и боевой маг-практик, магистр I степени Каталина Эльсон.
  
  - Какого лешего им понадобилось на Ленос? И почему повелитель Догар и боевой маг людей хотят найти на нашем острове, Теана что ли? - возмутился Доррен.
  
  - Они будут у наших внутренних границ через несколько часов. Думаю, уничтожение выработки придётся отложить на потом. Пошли, Доррен.
  
  И мы втроём: я, Доррен и держащий за горло бывшего стража Хёскуль вышли из кузницы.
  
  Уже наступал рассвет, я уже готовился вылетать навстречу незванным гостям, когда вдруг меня поймал а рукав Лаурендиль.
  
  - Что ты здесь делаешь, а же... Торгрим, как ты?..
  
  Торгрим, бледный и перебинтованный улыбался во всё лицо.
  
  - Я с тобой! - заявил он.
  
  - Ни в коем случае! Ты остаёшься здесь! Это не просьба друга, а приказ владыки!
  
  Торгрим покорно пошёл следом за эльфом к палатам врачевания. Но взгляд, который он бросил на меня, яснее всяких слов говорил о том, что стоит мне скрыться из поля его зрения, как он с радостью нарушит все мои приказы. И не он один. Но почему, почему я, властелин и повелитель этого острова, не властен над своими подданными?
  
  Как всё-таки жаль, что мы, варрад, разучились телепортироваться.
  
  Но не успел я об этом подумать, как тут же обрадовался невозможности мгновенной самотелепортации. Пока я свистом подзывал своего летучего коня, и тот после кругами набирал высоту, ко мне с срочным сообщением подлетел один из стражей с южных внешних рубежей, крича на лету:
  
  - Хёскуль, Хёскуль убит!
  
  Я чуть не сверзился на землю. Но предаваться панике было некогда.
  
  - Укрепить охрану южных рубежей, срочно найти Доррена, и пускай он вызывает ффламменитов, отдаёт им приказ уничтожить всех до единого драугов и проследит, чтобы фламмениты вернулись туда, откуда были вызваны. Передайте ему, что это приказ правителя и за невыполнение ему грозит длительное заключение! - проорал я на лету и, не оборачиваясь, полетел в сторону границ.
  
  Я летел, летел и думал, думал почему Торгрим так быстровстал на ноги. Неведомые убийцы мало занимали меня, убийц можно выследить, но встать на ноги почти совершенно здоровым после ранения в грудь арболетным болтом...
  
  Задумавшись, я даже не заметил, как ко мне присоединились несколько молчаливых стражей варрад с восточных рубежей. Примерно через час мы увидели корабль повелителя Догар.
  
  На носу в бело-зелёных одеждах стояла магистр белой магии Каталина Эльсон.
  
  Перестроившись в воздухе, мы по нисходящей устремились к кораблю. Так, расходящимся клином, я на белом жеребце впереди, моя охрана на рыжих конях - позади, мы приземлились на палубу. Повилителя Догар я узнал сразу. Спешавшись, я неспешно направился к Арр"киллу. За пару мгновений я обозрел память и Арр"килла, и Каталины Эльсон и верховной травницы Догар, Кердану, понял, что никакой опасности они не несут.
  
  После обмена официальными приветствиями и традиционного предупреждения "береги спину!", каким должны встречать кровного врага, хотя мне совсем не хотелось бы считать Арр"килла кровником, он был для меня всего лишь заносчивым мальчишкой, играющим в повелителя, ведь ему недавно минуло чуть больше семидесяти пяти лет, я перешёл к деловой части нашей и без того холодной беседы. Выяснилось, что Арр"килл с Керданой и боевым магом людей разыскивают некого Теана, устроившего массовое убийство варрад в Догар...
  
  Я не дослушал: мою голову пронзила дикая боль, сквозь боль, шум и звон в ушах, я понял, что Доррену требуется помощь. Как я сумел понять, он вызвал ффламменитов, а те вдруг вышли из под контроля, и теперь Доррен пытается...
  
  - Алта Вэрднур, - потянул меня за рукав один из стражей, - нам поступил сигнал, что на южных границах обнаружил чужеземный корабль.
  
  - Алта Арр"килл, отдайте приказ капитану разворачивать корабль. На южных границах обнаружен...
  
  И тут до меня дошло:
  
  - Там же ффламмениты, и если... - но я не закончил фразу.
  
  Я видел всё глазами Доррена.
  
  На якоре стоит, удерживаемый мощью магии длинный чёрный корабль, на носу стоит человек в длинном чёрном плаще и делает пасы руками, и, повинуясь его движениям, двое низкорослых золотых ффламменитов атаковали высокого мага в тёмно-красных одеждах. Вокруг ффламменитов бушевал океан живого золотого огня, потоки пламени, словно змеи обвились вокруг тела Доррена, он упал, и словно бы невидимый молот обрушился на него сверху...
  
  Я застонал и открыл глаза.
  
  - Алта Вэрднур, что с вами? - надо мной склонилась Каталина.
  
  - Со мной всё в порядке. Держать курс на юго-восток.
  
  Очень скоро мы увидели его, этот чёрный корабль, и человека на носу. Едва увидев его, Каталина вскрикнула:
  
  - Альдемар...
  
  Я недоумённо нахмурился.
  
  - Альдемар Адред, последний из фериллтов ковена, - пояснила она. - я попытаюсь помочь вашему магу, - она кивнула в сторону, где... казалось, горит сам воздух. Я с новой силой ощутил звон, которым отдавались в голове перекликивания ффламменитов, и едва не потерял сознание. Как Каталина думает справиться... некогда.
  
  Я вспрыгнул на борт и перемахнул на палубу чёрного корабля. Колдун поднял руку, и я словно налетел на невидимую стену.
  
  - Послушай меня, Альдемар! - заговорил я, - зачем тебе это? - я махнул рукой в сторону беснующегося золотого пламени, - кому ты служишь?
  
  - Я никому не служу, - сухим скрипучим голосом ответил колдун, - я выполняю просьбу одного из вас, варрад по имени Теан. Теан хорошо заплатил мне за работу, за то, чтобы я уничтожил ваш остров. Да я и сам, признаться, был рад такой работе. Как я ненавижу вас, Высших Светлых! Вы, говорят, каждый первый у вас белый маг, это правда?
  
  - Хочешь в этом убедиться?? - я шагнул вперёд под изумлённым взглядом колдуна с лёгкостью деактивировав его заклинание. - я не намерен ждать, если кто-либо приходит на мой остров со злом, гибнут раньше, чем успевают пересечь внутреннюю границу.
  
  - Неужели? - Альдемар скривил губы в ироничной усмешке, - Поэтому-то на твоём острове, беловолосый, происходят убийства, а ты и твои маги не могут поймать убийц?
  
  - Все убийцы схвачены, и их ожидает заслуженное возмездие. Оно ожидает и тебя. Сражайся, я не убиваю безоружных.
  
  Альдемар клыбнулся и поднял руку. Меня отбросило назад и приложило головой о палубные доски.
  
  Шатаясь я поднялся на ноги...
  
  Этот магический поединок потребовал от меня куда больше, чем я рассчитывал. Альдемар оказался силён, очень силён. И мне ещё никогда не приходилось сражаться с фериллтом. Одно дело шуточный поединок с Дорреном, за которым я только наблюдал, и совсем другое, поединок с тёмным фериллтом.
  
  В горячке сражения мы оба вспрыгнули на бортовые доски. Наконец, мне удалось пробить защиту колдуна мощной силовой волной. Я понял, что он мёртв за мгновение до того, как сила моего заклинания отшвырнула меня назад. Я не удержался на мокрых досках и рухнул в воду.
  
  Я слишком ослаб, у меня не было сил сопротивляться парализующему холоду морской воды. я даже не заметил, когда в голове смолк звон голосов ффламменитов, а когда заметил, ужене мог радоваться, вряд ли Доррен выжил...
  
  Окружающая зелень всё густела, я понимал, что умираю, и когда чьи-то сильные руки обхватили меня поперёк тулувища, я не сопротивлялся неведомому морскому чудовищу, может, кто-то из драугов Хёскуля выжил и теперь... какая разница?..
  
  Очнулся я от сильного толчка, а, открыв глаза, увидел над собой встревоженное лицо Ванариона. Верховный маг держал меня на руках, с его одежды и волос ручьями стекала вода, а вокруг слышались взволнованные голоса Торгрима, Лаурендиля и Тхандина... а он-то что здесь делает?
  
  - Но как, алта Тхандин, ведь от Юнга до Ленос два дня перелёта, - раздался изумлённый голос Лаурендиля.
  
  - Мои стражи, - последовал сухой ответ, - алта Вэрднур жив?
  
  Я попытался вывернуться из крепки объятий, но куда там, легче было бы голыми руками задушить быка, чем высвободиться из рук Ванариона.
  
  - Что... - я закашлялся, - что вы здесь делаете?
  
  - Отвечаем на вызов Доррена, - в один голос ответили Ванарион, Лаурендиль, Торгрим и Тхандин.
  
  Мы стояли на палубе чёрного корабля. Тут же покачивался на волнах и корабль повелителя Догар. Ни самого повелителя, ни прибывших с ним видно не было. Словно отвечая на мой немой вопрос, Лаурендиль сказал:
  
  - я позабочусь о раненых. Кердана и алта Арр"килл ранены легко, Каталина не пострадала, а...
  
  Он замолчал, повинуясь суровому взгляду Тхандина, который тут же исчез из поля моего зрения, его место занял Торгрим, старательно отиравший от крови свой боевой топор. Удивительно, что не молот. За последнее время Торгрим буквально с ним сросся. А Торгрим между тем заметил будничным тоном:
  
  - девятнадцать человек, насколько я понял - пираты. Занимались бы пиратством, нет, новых приключений захотелось! Неужели не ясно было, что победи колдун, он же сам их и прикончит? А мы уж думали, ты утонул!
  
  Гневный взгляд Ванариона заставил Торгрима замолчать.
  
  - Что с Дорреном? - спросил я, оставив попытки вырваться из крепких рук.
  
  - Вэрд, скажи, а зачем ты такой странный приказ отдал? - вместо ответа спросил Ванарион, наконец, бережно ставя меня на палубу.
  
  - Какой приказ? Вызвать ффламменитов? А ты бы предпочёл, чтобы сбесившиеся драуги, лишившись своего предводителя, перебили бы весь остров? Ведь Хёскуль единственный, кто мог их контролировать. Но что...
  
  Зря Ванарион меня отпустил. Мне пришлось сесть на палубные доски, чтобы не упасть.
  
  Тхандин плыл к кораблю, гребя одной рукой, а другой придерживая... назвать нечто телом не поворачивался язык. Тело Доррена было переломано, правая часть была превращена в кровавое месиво. Ванарион глухо вскрикнул и бросился в воду, буквально вырвал у Тхандина тело брата и больше не выпускал. Я с приувеличенным рвением принялся расспрашивать Торгрима о подробностях их перелёта к месту сражения, а затем вместе с ним помогать Лаурендилю переносить "легко раненых" на корабль. "легко раненые" в сознание не приходили, и я, прекрасно понимая, что мешаю Лаурендилю, ибо мои познания в целительной магии были примерно такими же, как и познания Торгрима, пытался что-то говорить, делать, только бы не видеть убитого горем Ванариона, не видеть искалеченное тело у него на руках.
  
  - Возьмитесь все за руки! - вдруг скомандовал Тхандин, и этот приказ прозвучал так резко и громко, словно хлыст рассёк воздух.
  
  Я бессознательно подчинился: подошёл к Ванариону и обнял его за плечи, за край моего плаща ухватился Торгрим, а на сплетение его рук с руками Лаурендиля, Тхандин уложил бесчувственную Кердану, сам он держал на руках Арр"килла, за его рукав держалась Каталина, а плечами они касались Лаурендиля и Торгрима. Правильным треугольником вокруг нас встали трое ффламменитов из личной охраны Тхандина, и по знаку повелителя, одновременно вскинули руки. я чисто инстинктино сжал плечи Ванариона, когда меня закружило в водовороте звуков и красок. Опустились, не рухнули, а именно плавно опустились мы на берегу моего родного острова. К нам уже бежал Ларкондир и ещё трое из дворцовых целителей. Тхандин отрывисто приказал:
  
  - Быстро перенесите Доррена в палату, за его жизнь головой отвечаете перед алта Вэрднуром и мной! -
  
  - Он жив? - потресённо прошептал Лаурендиль, - но как?
  
  - Аура, Тхандин почувствовал в ней энергию живого, а не мёртвого.- но меня уже не слушали, Лаурендиль пытался расстолкать Ванариона, который словно превратился в скорбную статую. Очнулся он только когда Тхандин что-то прошептал ему на ухо, и они вдвоём с Лаурендилем кинулись к палатам врачевания, за ними последовали Торгрим с Арр"киллом на руках, Каталина и Тхандин, нёсшие Кердану, а мне досталась сомнительная честь замыкать это небольшое и скорбное шествие вместе с тремя ффламменитами, которые с некоторых пор вызывают у меня лишь одно чувство - ненависть.
  
  
  
  рядом с Тхандином сидели его пять дочерей, сыновья, все семеро, остались на Юнг. Зашёл разговор о жёнах, и оба мы помрачнели. Тхандин подошёл ко мне.
  
  - Вэрд, - тихо сказал он, кладя мне руку на плечо, - не стоит грустить. Альдис не вернёшь, а ты должен быть счастлив. Ты знаешь, я вдов уже более ста лет, и прекрасно тебя понимаю. Когда Тарра умерла, я несколько месяцев не мог прийти в себя, потом мне рассказывали, что я всё ходил и ходил по нашей опочивальне и звал её. Я не спал, не ел, - он придвинул стул и сел рядом. - а как я её любил! Мы сбегали под любым предлогом со всех заседаний и приёмов, чтобы побыть вдвоём. мы никогда не уставали от любви, страсти били в нас обоих через край, - он напрягся, сжал мою руку, тело отозвалось на сладостные воспоминания, глазах появилось странное, нежное выражение. Он потряс головой, прогоняя видения и взглянул мне в лицо уже обычным своим пронзительным жёстким взглядом, в котором, однако, читалось дружеское участие и теплота, - Я слишком увлёкся. Ты не должен отчаиваться, ты должен выбрать себе невесту, ведь тебе нужен продолжатель рода. Мы не можем допустить, чтобы рода пресеклись с нашим уходом. Повелитель должен прежде всего заботиться о благополучии своей страны, а наследник...
  
  - Прости меня, Тхандин! Я понимаю, на что ты намекаешь. Пойми, в любых иных обстоятельствах я бы не задумываясь женился бы на одной из твоих прекрасных дочерей, но я не могу забыть Альдис, и к тому же, я обещал ей вернуться.
  
  Он даже не удивился.
  
  - Слово, данное по ту сторону границы, имеет более весомую цену, чем среди живых.
  
  - У меня перед глазами до сих пор стоит тот страшный день, когда я нашёл её мёртвой. Говорят, время лечит, уже семьдесят лет прошло, а я всё никак не могу забыть это.
  
  - Мы, варрад, более легкомысленны, чем эльфы, которые по сей день ведут своё собственное исчисление, не взирая на повсеместное использование людского летоисчисления. Со дня битвы у Гномьих холмов минуло семьдесят человеческих лет, десять эльфийских или семь наших. А семь лет это поистине малый срок. О, кстати, - воскликнул он, ловко сцапывая за воротник проходившего мимо мага, - Ванарион, скажи-ка нам, сколько лет прошло со дня битвы у Гномьих Холмов?
  
  - Два года! - спокойно ответил Ванарион.
  
  Тхандин присвистнул.
  
  - Так значит тебе, Ванарион, сейчас около двадцати лет?
  
  - Но ведь его возраст не менялся пятьсот лет, а двадцать пять ему было, когда Мартин...
  
  - так значит, - это к нам подошёл Доррен, - когда Ванарион учился в школе его возраст не достиг и года по вашему счислению?
  
  - Нет, - единодушно рассмеялись мы с Тхандином, - для всех живущих календарный год одинаков, во всяком случае для всех живущих в кругах Срединного мира живых, но для высших духов, светлых альвов, варрад, ванов и прочих время как бы замедляется, это тоже самое, что для вас, магов-людей, заклинание замершего времени, только оно у нас в крови. Когда Ванариону было двенадцать или пятнадцать лет, то именно столько ему и было на самом деле, но мы, высшие народы, чтобы не путать наш возраст с людским изобрели каждый своё летосчисление. Варрад бессмертны, но существует граница, достигнув которой наши женщины не могут понести и родить, а мужчины не способны к зачатию. У темноволосых варрад это в среднем до трёх тысяч лет, что по счёту людей увеличивается в десять раз, а светловолосых, как мы, пять тысяч.
  
  - алта Тхандин, сколько тебе лет? - это был дерзкий вопрос, и задал его конечно же Торгрим. но Тхандин улыбаясь ответил.
  
  - Двенадцать тысяч пятьсот лет.
  
  Торгрим присвистнул.
  
  - Значит, тебе сейчас около ста двадцати тысяч лет по нашему счёту?
  
  - Всё равно не понимаю, - запротестовал Доррен, - Тхандин примерно в девятнадцать раз старше тебя, а выглядит не старше сорока.
  
  - Процесс взросления и старения у варрад происходят не одинаково. Наше старение замедляется само по себе. Подобно вам, магам-людям, магическая сила замедляет время. А у нас эта сила в крови. Но наше старение ещё более замедлено, если исходить из счисления обычкновенных людей, мы старимся примерно на год за двести лет. Точно также я выглядел и две с половиной тысячи лет назад, когда отмечал свой юбилей. Но обычно никто из нас не доживает до старости.
  
  - Вы же бессмертны! - возмутился Торгрим.
  
  - Если бы мы жили вечно, представляешь, что бы стало с нашим миром! - рассмеялся Тхандин, - мы доживаем примерно до двадцати-двадцати пяти тысяч лет, а затем уходим...
  
  - Как это? Куда? - снова не понял Торгрим.
  
  - На запад. За пределы мира живых. Туда, откуда мы и пришли. И там продолжаем жить, расселяемся по новым землям, путешествуем, женимся, вообщем, живём.
  
  - Ну и ну! - восхищённо выдохнул Торгрим. - хотел бы я так же.
  
  - Не стоит. Долгая жизнь, это тяжёлое бремя, бремя забот и проблем, неисчислимых горестей, потерь, разочарований.
  
  - Если ты так не любишь эту жизнь, почему же не ушёл из этого мира? - спросил Торгрим.
  
  - Я жил ради детей, но теперь дети выросли, своему народу я уже не нужен, у них есть Ларкондир, да и сыновья мои прекрасно со всем справятся, думаю, скоро я вас покину.
  
  - Не уходи, Тхандин. Без тебя мир опустеет.
  
  - Не думаю.
  
  - Не надо, ты нужен нам, мы твои друзья, и если ты уйдёшь до срока?
  
  - А кто знает, когда он будет, этот срок? Мы можем уходить, когда захотим. А я устал, смертельно устал, Вэрд. Ты ещё слишком молод, чтобы понять это.
  
  а может, и больше.
  
  - Интересно, - вдруг заметил Ванарион, - а разве поварам не сказали, что целители не едят мяса и рыбы? А ведь Ларкондир тоже прибыл? - обратился он к Тхандину, надеясь, видимо, что петицию повару ему одному подавать не придётся. Но Торгрим тут же ухватил его за плечо.
  
  - А что же ты нам никогда раньше не говорил, что для тебя, единственного представителя иной расы, не входящей ни в один классификатор, совершенно другое летосчисление?
  
  - Наш Ванарион слишком застенчив! - засмеялся Доррен, - он и мне-то, родному брату, далеко не всё рассказывает.
  
  Тхандин улыбнулся и, пожелав нам приятного вечера, ушёл к накрытым столам.
  
  Примерно через два часа я буквально натолкнулся на него. Он стоял и беседовал с кем-то. Стоял... его шатало так, что непонятно было, как он вообще может держаться на ногах. Мне, совершенно не пьющему, было интересно, сколько же надо выпить не хмелеющему варрад, чтобы довести себя до такого состояния. Увидев меня, он развязно двинулся в мою сторону, по пути чуть не сшибив пару низких столиков для гостей.
  
  - Вэрд, пойдём, надо поговорить.- говорил он на редкость ясно и чётко, хотя и нарочито развязно и растягивая слова. Но взгляд тёмно-зелёных глаз был удивительно ясен, правда он пытался это скрыть, глаза бегали и на чём не задерживались подолгу. и я подумал, что не так уж он и пьян, как стремится показать. Но вот зачем ему это?
  
  Мы отошли за прекрасно выполненную статую кентавра, поддерживающую одну из потолочных балок и опустились в кресла.
  
  - Вэрд, скажи, что ты думаешь о нашем будущем?
  
  Такого вопроса от пьяного я не ожидал. Зачем же Тхандин притворяется?
  
  - Не знаю. Думаю, что мы победим, а потом...
  
  - Потом вся магия иссякнет, и настанет век людей. А знаешь, что такое быть одиноким?
  
  - Знаю.
  
  - Не знаешь. Одиночество, это когда просыпаешься и надеешься поскорее уснуть, чтобы не чувствовать грызущей боли где-то внутри, в самом сердце. Это когда ничего тебя не радует, когда ты забываешь, зачем живёшь, а просто существуешь. Никому из вас этого не понять. Мне даже жаль Мартина, ведь он тоже одинок.
  
  - Он заслужил это!
  
  - Ты так думаешь? Ты думаешь, есть те, кто заслуживают такого наказания? Ежедневную, ежеминутную, ежесекундную пытку болью, презрением и одиночеством? Я знаю, что такое боль, не раз бывал ранен в сражениях, знаю, что такое презрение - когда я однажды выгнал людских послов, мы несколько лет воевали с одним из их королевств, и вот тогда-то люди отворачивались от меня, когда я проходил по площади. И я изведал одиночество, когда умерла Тхар. Если бы я мог, я бы помог Мартину, облегчил бы его участь, он ведь по-настоящему, раскаивается.
  
  - Ты видел его с тех пор?
  
  - Со дня битвы у Гномьих Холмов? Да. Он приезжал на Юнг просить прощение у Ларкондира. Он так и не поверил, что Ларкондир его простил тогда у Гномьих Холмов, вот и приехал вымаливать прощение. он считает себя самым жалким существом на земле. Он всё время плакал, пока я пытался с ним поговорить. Никогда, никогда прежде не видел я человека в подобном отчаянии. Он сломлен, уничтожен. Наверное, несчастнее его нет существа на всём свете. Он всё время выкрикивал в бреду твоё имя, звал братьев. Просил, чтобы его... какие кары он себе только не выдумывал, даже неприятно вспоминать. Вообщем, это было ужасное зрелище - видеть, как он корчится у твоих ног, моля покарать его, как он задыхается от плача, воет не переставая. Разыщи его, Вэрд. Ведь только ты и братья могут даровать ему истинное прощение. а ещё, ещё... - голос его прервался, и он... обнял меня, не приобнял за плечи, а обнял, как друга или брата и прижался ко мне всем телом. Спрятав лицо в моих густых волосах, он вдруг зарыдал, как ребёнок.
  
  - Помоги мне, Вэрд. Я одинок, так одинок! - рыдания заглушили его слова. Горячие слёзы стекали мне за воротник рубахи, которая скоро промокла, руки судорожно обвивали меня за шею. Я неуклюже гладил его по длинным серебристым волосам. И только тут заметил, что волосы у него совсем седые. Сколько выстрадал в жизни этот могучий воин. Что я, собственно, знаю о нём. Что он великий правитель, и только? Почему он так замкнут, неужели потеря жены так подкосила его. Чем живёт он, чем интересуется.
  
  А плечи Тхандина вздрагивали от глухих рыданий. Вдруг он поднял голову и поцеловал меня в лоб.
  
  - Спасибо тебе, Вэрд, спасибо за то, что выслушал.
  
  Я благодарно обнял его за шею и, приблизив свои губы к его уху, зашептал какие-то успокаивающие слова, постоянно называя его по имени. Постоянно повторение своего имени произвело то действие, на которое я и рассчитывал - Тхандин, наконец, успокоился. Вино, видимо, взяло вверх, и он, уронив голову мне на плечо, и по-пржнему не разжимая объятий, задремал. Я продолжал рассеянно поглаживать его по волосам. Какой он слабый, беззащитный, какой ронимый и нежный, этот суровый воин и гордый правитель. Как же мне помочь тебе, о великий вождь первого из народов этого мира? Как облегчить твою участь? Ты дорог моему сердцу, как наставник, как мудрый отец. Пожелай, и я исполню.
  
  
  
  Примерно часа через три, когда многочисленные кушанья были съедены, напитки выпиты, как из-за стола поднялся Ванарион с лютней.
  
  В этот раз он пел, превзойдя своё прошлое выступление в эльфийском дворце. Но в этот раз он пел на всеобщем, а не на высшей речи. Пел Ванарион о дружбе и верности, о борьбе света с тьмой и о победе добра.
  
  Я, привычный к пению Ванариона был спокоен, зато остальные слушатели поскакали с мест, прогуливающие по зале остановились, разговоры тут же стихли. Простая без всяких украшений лютня Ванариона из тёмно-красного дерева с простыми медными струнами звенела, гремела, рыдала, смеялась. Распахнули все окна, опасаясь за сохранность стёкол, и могучий голос лютниста наполнил собой все окрестности. Простые селяне и ремесленники стали стягиваться ко дворцу, заглядывать в окна, столпились в сад, кое-кто даже попытался нахально просочиться в дверь. Когда лютня смолкла, Ванарион спустился с помоста и направился к своему месту никто не проронил ни звука, все замерли в различных позах, словно зачарованные. но вот Тхандин громко сказал:
  
  - Такое пение может быть только у богов или высших духов.
  
  Со всех словно спала колдовская пелена. Захлопали, загомонили одновременно, так что поднявшемуся на помост Доррену пришлось довольно долго ждать, прежде чем ударить по струнам. Чистые звуки, извлекаемые серебряными струнами позолоченной арфы, даром самого Браги, бога поэтов и скальдов, сразу угомонили собравшихся. Все снова зачарованно притихли. Я впервые слышал, как поёт Доррен, вернее, он напевал простенькие мотивы постоянно, но в полную силу запел на моей памяти впервые. Его мягкий, немного сиплый голос резко отличался от глубоко тоже мягкого, но более низкого голоса его брата, но в нём была какая-то иная красота. И по тону, и по манере пения чувствовалось, что оба певца родичи. Но в манере исполнения Доррена было много собственного, что придавало пению ещё большей неординарности. Но всё же если Ванарион очаровал гостей голосом и музыкой, то Доррен душевностью и сутью песен. Он хотя суть их мало чем отличалась от песен Ванариона, но в его балладах был какой-то иной едва уловимый смысл. Только в конце выступления я понял, какой именно: Доррен пел о людях, переборовших себя и сумевших снова встать на путь света, пел о силе прощения и о любви. он сошёл с помоста под бурные аплодисменты. Все снова задвигались, зашумели. Но вот на помост поднялся ещё один менестрель. Он был в чёрном плаще, лицо закрыто капюшоном. В руках он держал лютню чёрного дерева с железными струнами. Все ахнули. Лютня Тёмного Менестреля: проклятый, но воистину бесценный дар.
  
  - Как она попала к тебе, кто ты!
  
  - Брось её немедленно! - раздались разрозненные крики.
  
  - Он и не такое заслужил! - гневно крикнул Тхандин, однако вставая с места и решительно продираясь сквозь толпу и лавируя между столами, стал пробираться к помосту. Благородное сердце могучего воина не терпело напрасного, пусть и заслуженного насилия. А Мартин ударил по струнам. Они пронзительно зазвенели, так, что ушам стало больно. Тёмный менестрель запел. резкий хрипловатый голос, похожий на крик ворона, неприятно гармонировал с звенящим плачем струн.
  
  Вот о чём пел Мартин:
  
  
  
  Песнь была долгой, она проникала в душу, в самое сердце, выжигая на нём древние руны печали и тоски. Он пел о дороге, уводящей во тьму, о путниках, бредущих без цели, давно утративших надежду, о льдистых звёздах, глядящих на них с недоступных высот, о плаче ветра за спиной и беспристрастном шелесте волн, о безутешных стонах чаек и мёртвом сиянии кровавой луны. Он пел о безнадёжности, отчаянии и скорби, обо стёртых гранях между добром и злом, светом и мраком, белым и чёрным, жизнью и смертью, пел о мире, в котором царит день без радости, а ночь без отдохновения, где в бледных небесах льдисто мерцают неподвижные равнодушные звёзды, где красное мёртвое солнце не приносит тепла, а кровавая луна обжигает мертвенным холодом, где ночи длиннее дня, а замёрзшее в веках время продлевает муку. Песнь длилась долго, нескончаемо долго, разрывая сердце и сжигая душу, и я с ужасом понял, что Мартин поёт ни о мёртвых и царстве теней, а о своём собственном мире, мире отверженных изгнанников, обречённых на вечные скитания, унижение и позор. А струны то рокотали бешеной бурей, то рыдали чаячьими голосами, то завывали, хохотали, стенали, жаловались, молили, грозили. Уже после первых аккордов струны окрасились красным. А к середине песни, как раз тогда, когда Тхандин, наконец, подобрался к самому помосту, вся лютня была залита кровью. Красное на чёрном, а алые струйки всё текли и текли по струнам на деревянные колки и деку. Было видно, как всё тяжелее и тяжелее Мартину отрывать ладони от проклятой лютни. Мне казалось, что я со своего места вижу даже окровавленные лоскутья кожи на израненных пальцах. Тхандин протянул было руки, чтобы вырвать инструмент и застыл, не в силах и шевельнуться, такова была колдовская сила лютни, того, кто пытался её взять силой, она обездвиживала, или, вернее, очаровывала, чтобы он уже не смог её коснуться. А Мартин всё продолжал играть, и вот наступил момент, когда кровь перестала течь из окостенелых пальцев, голос певца пресёкся, но он продолжал судорожно сжимать лютню в неподвижных руках даже тогда, когда окаменелой чёрной статуей рухнул на руки Тхандина, с которого спали колдовские чары, как только перестала звучать проклятая лютня. Я взглянул на Ванариона, который стоял у другого конца стола. Он был бледен, руки судорожно стиснуты. Зачем Мартин пришёл сюда, зачем запел о немых воинах, хранителях земли смерти за багровыми скалами, пусть никто, кроме нас, нескольких друзей не знал, что верховный маг острова Ленос, Ванарион Ванахир, это тот же самый Хулдред Свартабранд, но ведь сам Ванарион не забыл того ужасного времени, когда был немым рабом. Зачем Мартин напоминает ему об этом? Зачем он ранит его душу, зачем ранит души всех в этом зале? Тут раздался пронзительный женский вскрик:
  
  - Я больше не выдержу! - Кердана, расталкивая гостей и
  
  Роняя стулья и скамьи, кинулась к помосту, и буквально выхватила из рук Тхандина неподвижное тело чёрного менестреля. Их тут же заслонили бросившиеся к помосту любопытные и желавшие помочь Догарской травнице советами. Я понял, что дольше оставаться в зале нет смысла, к тому же я мало что мог сделать в сложившейся ситуации, и я незаметно вышел через одну из боковых дверей. Пройдя через пространственную перемычку, я сразу оказался в густом подлеске, минуя городскую площадь и часть прилегающих улиц. Было ещё светло. Я присел на вывороченный корень и прислонился спиной к нагретому солнцем золотисто-коричневому сосновому стволу. Озноб не проходил, но в добавок ко всему потянуло в сон. Я прикрыл глаза. Проснулся я на закате, потому что косые лучи заходящего солнца пронизали начавший облетать лес и ударили мне в сомкнутые веки. Всё тело ныло, надо будет попросить Ванариона сварить мне какой-нибудь отвар. снова воспользоваться пространственной перемычкой я не рискнул, может закружиться голова, а мне в моём нездоровом состоянии этого совсем не хотелось. я знал, что нахожусь в самой центральной части острова и до городской площади, как и до любого ближайшего селения не меньше нескольких лиг пути по бездорожью, вернее, по лесным угодьям, которые облюбовали отнюдь не лешие с кикиморами, но не менее дружелюбные создания, огромные бурые медведи, которые в отличие от волков и тех же оборотней, не водили близких знакомств и друзей как среди людей и эльфов, так и среди варрад не имели и не побрезгуют полакомиться одиноко бредущим повелителем. Медведи побрезговали, зато не побрезговал некий детина бандитского вида, выскочивший на меня из придорожных, то есть притропиненых кустов. Он выскочил так неожиданно, что я даже не успел среагировать, и мы оба покатились по земле. После чего разбойник приподнялся и, отдышавшись, чересчур знакомым голосом поинтересовался:
  
  - Повелитель, вам случайно комары не досаждают?
  
  Тут уж рассвирепел я:
  
  - Торгрим, разве можно так набрасываться, а если бы я тебя кинжалом или хуже того гилвурном пырнул? Ты вообще соображаешь?..
  
  Он соображал и при том очень хорошо. Не успел я подняться на ноги, как жёсткая рука довольно бесцеремонно заткнула мне рот, а вторая с силой дёрнула за полы плаща, и в этот миг в древесный ствол, под который мы упали, с лязганьем вонзилось копьё как раз в том месте, где секунду назад находилась моя голова. Торгрим, приложив палец к губам потащил меня за собой. Продравшись, сквозь кусты, порядком ободрав локти и колени мы затаились, выжидая. На тропинке, с которой мы только что уползли, послышались голоса и бряцанье оружие, кусты задвигались, и отдувающиеся Доррен с Лаурендилем пристали нашим глазам, оба крепко сжимали за руки высокого темноволосого воина.
  
  - Вы, что, за мной шпионили всей компанией? - разозлился я.
  
  - Да если бы не мы, этот хорёк тебя укокошил бы в два счёта! - тут же взъярился Торгрим. - конечно, мы наблюдали за тобой с того момента, как ты ушёл из дворца. а видя, что ты преспокойненько спишь, мы устроили засаду неподалёку.
  
  - И вы прождали так весь день? - изумлённо воззрился я на друзей.
  
  - Да, пока не выследили этого! - Доррен грубо дёрнул за обмотанную вокруг его руки верёвку, которой были связаны руки неудачливого убийцы.
  
  Мы выбрались на тропу, где последние лучи солнца ещё позволяли людям хорошо видеть. И остолбенели.
  
  - Алтейн! - в один голос вскрикнули мы.
  
  - Благодарению богам, что о его предательстве не знает Ванарион, - тихо добавил Доррен.
  
  Алтейн, студент высшей школы магов с факультета хранителей, был старше Ванариона лет на восемь, но тем не менее это ничуть не мешало ему бессовестно пользоваться безграничной добротой Ванариона, который ни раз писал за него курсовые работы, первокурсник писал курсовые за восьмой курс! Сам Ванарион никогда недолюбливал Алтейна, говоря, что тот зол и завистлив, но умеет подлизаться к тем, кого считает полезным для себя. Подхалимство и лицемерие - качества, которые по негласному закону осуждались в школе даже больше, чем открытая зависть и даже предательство. И от теперь этот самый Алтейн, однажды предавший. Он был единственным выжившим из людей Доррена, за которого тот хлопотал и которого я, поддавшись, его уговорам, всё же принял на службу под командование Торгрима. Алтейн, который верой и правдой служил мне и своей новой родине, на которого никогда не поступало жалоб ни от Торгрима, ни от Марреда, тайно служил Т еану. Слова Тхандина оказались пророческими. Я пережил и гибель любимой женщины, а теперь ещё и предательство верноподданного. Но на этом мои злоключения не кончились.
  
  - По чьему приказу ты действовал? - сурово спросил Доррен, Лаурендиль молча приставил острие кинжала к шее пленника.
  
  - Тот, кому я подчиняюсь, служит Теану.
  
  - А ты в курсе, что Теана больше нет.
  
  - Я действовал по приказу того, под чьим началом служил все эти годы!
  
  Торгрим сорвал с пояса кинжал и поднёс к самым глазам Алтейна.
  
  - Назови имя, мерзавец! - рявкнул он. На него было страшно смотреть, глаза начали наливаться кровью, лицо пошло багровыми пятнами гнева, и я его отлично понимал, ведь Алтейн мог преспокойно указать на него, он был начальником всей пограничной стражи, хоть и не его непосредственным начальником. Но я, сообразив, под чьим началом находился отряд Алтейна, помрачнел. Неужели...
  
  Но тут из-за деревьев выскочил один из травников, служивших под началом Ванариона и, задыхаясь, прокричал:
  
  - алта Тхандина убили!
  
  - Что?! - мы метнулись к нему. Парень затормозил, налетев, на Торгрима и поправился:
  
  - Он смертельно ранен, желает видеть вас, повелитель!
  
  Мы рванули с места, да так, что Алтейн, который оставался прикрученным к Доррену и Лаурендилю, буквально повис на руках. Лаурендиль мгновенно перерубил ремни и первым бросился к палатам врачевания, как первый в стране травник. Парень, нёсся рядом со мной, на бегу успевая рассказывать о случившемся. Оказалось, что когда Кердана, никого не подпускавшая к Мартину, унесла, потерявшего сознание проклятого, а гости начали расходиться, Тхандин незаметно выскользнул через ту самую дверь, в которую вышел я. не зная всех расположений пространственных перемычек, он попал примерно в ту же часть острова, где находился и я, но немного в стороне. Не зная, где находится, он начал плутать по лесу. Очень давно что Алтейн ил другие следили за ним давно, ибо кто-то из них, по-моему, Алтейн, и ещё двое, выскочили на него из-за деревьев и набросились всем скопом. У одного из нападавших он успел выбить нож, но двое других повалили его и нанесли несколько смертельных ударов, один из которых пришёлся по горлу, но Тхандин успел подставить руку, тем самым направив кинжал в сторону. Всё это он рассказал целителям и травникам, когда его нашли и полуживого принесли в палаты врачевания. Все, кроме меня, поразились необыкновенной жизненной силе, скрытой в Тхандине. Получив столь тяжёлые и множественные раны, несовместимые с жизнью для человека, он, не являясь оным, остался жив, но, пролежать на сырой земле несколько часов, прежде чем на него нечаянно не наткнулся кто-то из заплутавший в хитросплетениях пространственных перемычек гостей, и при этом даже не потерять сознание, было верхом везения. Но не для меня. я неплохо знал Тхандина, хотя большая часть его души оставалась для меня загадкой. Я ни раз видел его в деле, и знал, что Тхандин способен пару часов сражаться с распоротым животом и пробитым сердцем, может молчать, когда калёным железом прижигают открытую рану, но, честно говоря, провести более шести часов с разорванным горлом, даже не теряя сознания, было и для меня удивительным.
  
  - Ванарион с ним? - сбивая дыхание, крикнул я.
  
  - Он примчался сразу, как только его принесли! - проорал в ответ задыхающийся травник.
  
  Ну, хвала богам, значит, всё ещё обойдётся.
  
  Не обошлось... едва мы с друзьями и травником, предварительно отправив Доррена запереть в башню Алтейна, вошли в палату Тхандина, я чуть не потерял сознание. Я ожидал увидеть всё что угодно, но не это. Ванарион и Лаурендиль в белоснежных халатах и с перехваченными на лбу волосами, суетились вокруг лежащего на койке Тхандина, глаза полузакрыты, на в пепельно-сером лице не кровинки, а простыни, подушки и одеяла, в которые его укутали, пропитаны кровью из множества страшных ран, на которых нельзя смотреть без содрогания. Я подошёл к нему.
  
  - Вэрд... - слабым голосом, то ли простонал, то ли прошептал умирающий, сжимая мою руку склизкой от крови и пота ладонью, - я умираю. Прошу тебя, пожалуйста, ради моей памяти, позаботься о моих детях... им будет трудно без отца...
  
  - Ты будешь заботиться о них сам, когда поправишься! - дрогнувшим голосом, но как можно спокойнее, сказал я, - Ванарион не допустит...
  
  - Вряд ли, - прошелестели бескровные губы, - я давно хотел отправиться на запад, за край мира живых, но не думал, что смерть придёт вот так... неожиданно... прощай, Вэрд!.. я всегда любил тебя, как сына.
  
  И он закрыл глаза.
  
  Мы стояли молча, пока, Ванарион, возмущённо не выставил нас за дверь:
  
  - Он ещё не умер, а вы его уже хороните! Он всего лишь потерял сознание, а вы уж решили не весть что!.. ну-ка, все вон отсюда, а то вы начинаете действовать мне на нервы. Лучше в соседнюю палату зайдите, навестите нашего менестреля, будь не ладен!
  
  Подобной речи из уст верховного мага-целителя ещё никто не удостаивался. Так что мы от изумления даже сопротивляться не стали, безропотно позволив себя вытолкать и захлопнуть дверь перед носом. Травника в последний момент он ловко сгрёб за воротник, который зловеще затрещал.
  
  Из соседней палаты вышла Кердана. Большие чёрные глаза лихорадочно горели на бледном лице, встрёпанные чёрные волосы придавали ей сходство с давешней ведьмой, которой её назвал Доррен.
  
  - Как Тхандин?= спросила она, не решаясь, однако, удостовериться лично, видимо, не хотелось встречаться с разгневанным целителем.
  
  - Плохо, очень плохо, но Ванарион сказал, что поставит его на ноги. А как Мартин.
  
  - Сами взгляните, - милостиво разрешила Кердана, отступая в сторону.
  
  Я тронул Торгрима за руку.
  
  - Нет уж, я к нему не пойду!
  
  - Ну, хорошо, я один, - и я решительно шагнул через порог.
  
  Мартин разметался по простыням, бледный, но вполне живой, руки забинтованы чуть ли не по локоть. Он бредил. Я постоял, послушал, посмотрел и, повинуясь внезапному порыву, подошёл и взял его за руку. рука обожгла меня могильным холодом. Но это не была рука мёртвого, это было колдовство, которое ещё продолжало действовать.
  
  - Ну, что, он перед тобой покаялся во всех преступлениях? - цинично спросил Торгрим, когда мы вышли из лечебницы.
  
  - Ох, Торгрим, до чего вы с Дорреном и все вам подобные невыносимые циники и насмешники.
  
  - В нашей профессии без цинизма и сарказма не выжить, да ты же и сам и воин, и боевой маг, и отлично знаешь, что в противном случае нам остаётся только закрыть глазки и в гроб!
  
  - Но, посмотри на Ванариона! Он не над кем не потешается, не обижает, живёт и радуется, а вы!..
  
  - Ха, а Лаурендиль что лучше? Где ты видел лесного эльфа, который денно и нощно размахивает мечом во главе собственного войска да при том на каждом шагу норовит задеть пообиднее. Уж сколько я от него натерпелся!..
  
  Да, слишком изменила нас война!
  
  - А Ванарион, - меж тем продолжал Торгрим, - в обморок свалится при виде простой царапины!
  
  Но мы оба отлично понимали, что слишком многое переменилось в этом воине-менестреле, и от того Ванариона, которого мы отлично знали по рассказам Доррена, робкого, застенчивого, утончённого, почти ничего не осталось, кроме безграничной всепоглощающей доброты, нежности, сострадания и любви.
  
  С Дорреном мы столкнулись на полдороге.
  
  - Ну, что, сознался он, кто его подуськал?
  
  - Не сознаётся. Пришлось поработать внештатным палачом, штатного мы всё никак не заведём, работы, видите ли для него маловато!
  
  - Ну, судя, по твоему опыту, ему пришлось не сладко? - Торгрим намекал на годы пленения Доррена, но тот, не чуть не обидевшись, улыбнулся ещё шире, - поголосить я его заставил, а вот признания не вытянул. Ну, ничего, думаю денька через два сам всё выложит как миленький!
  
  - Может Ванариона с Мартином пригласить? - мечтательно предложил Торгрим, - Хотелось бы мне посмотреть на это зрелище!
  
  - Когда Ванарион сможет, я сообщу ему о твоих словах, и, думаю, он с удовольствием припомнит былое, только жертвой будет не наш горе убийца, а ты, согласен? - я невинно улыбнулся, но оба неисправимых циника расхохотались, на всякий случай, отходя от меня подальше, а потом наперегонки припустили ко дворцу, лишь рыжая макушка да алый плащ Торгрима мелькнули в ночном мраке, да долго ещё слышался ехидно-торжествующий хохот.
  
  Однако, ни через два, ни через четыре дня признаваться Алтейну так и не пришлось.
  
  Вернувшись во дворец я буквально рухнул в постель, однако, уснуть мне так и не удалось. Тревожные видения сменялись одно другим, не принося отдохновения. На утро я обнаружил, что не могу подняться. Всё тело ломило так, словно накануне меня с пристрастием пытали. что было дальше я плохо помню, как сквозь сон видел я склонённое надо мной лицо Лаурендиля, потом, кажется, к нему присоединились Ванарион, Доррен и Торгрим. Долго, бесконечно долго тянулся этот мучительный горячечный сон. Я пил какие-то бульоны, отвары, жевал какие-то травы, кажется мясо и фрукты, но проглатывал принесённую мне друзьями еду без аппетита, не чувствуя вкуса. Глаза нестерпимо болели от любого, даже неяркого света, в голове шумело, мысли путались и ускользали, в груди при каждом вдохе что-то словно переворачивалось и пронзало страшной болью. Когда чьи-то заботливые руки приподнимали и переворачивали меня, казалось, будто сотни иголок впиваются в тело, когда приходилось сидеть, привалившись спиной к краю бадьи, горячая вода обжигала, а руки, моющих меня друзей казались немилосердными звериными когтями, и когда меня снова укладывали, я благодарил небеса за дарованный мне лишний миг покоя. В горячечном полубреду я видел расплывающиеся лица друзей, слышал их встревоженные голоса, но не понимал их. Но вот однажды ночью меня разбудило чьё-то невидимое присутствие. Проснувшись, я с неожиданной ясностью осознал, где нахожусь и что со мной происходит, и почему-то какой-то внутренний голос настойчиво твердил, что не стоит показывать, что я не сплю. Я приоткрыл глаза, на так, чтобы можно было спокойно наблюдать сквозь ресницы, повернуть голову я не мог, поэтому ограничился наблюдением за потолком, на фоне которого вдруг появилась смутно различимая в темноте тень, наклонилась надо мной, и перед глазами блеснул нож. Но прежде чем я успел среагировать, как дверь разлетелась в щепки, кто-то метнулся к кровати и, ночной убийца, захрипев, упал на пол, разрубленный стальным клинком. Мой спаситель рухнул на колени, перегнувшись, через край кровати, обнял меня обеими руками, и я почувствовал, как крупные горячие слёзы упали мне на лицо.
  
  - Со мной всё в порядке. Он даже не успел меня ранить! - сказал я, отрывая от себя правую руку моего спасителя и пожимая её. Он не проронил ни звука, хотя под моими пальцами неприятно заскользила кровавая отметина, страшный незаживающий знак. Пальцы были забинтованы, и два длинных заживших рубца пересекали ладонь наискось. Мартин сказал, глотая слёзы:
  
  - Я Испугался за тебя, думал, не успею!
  
  - Ты уже второй раз спасаешь мне жизнь, почему?
  
  - Не надо об этом. Я делал то, что велит мне моё сердце.
  
  Слова Ванариона.
  
  - Спасибо тебе! Оставайся с нами на Ленос?
  
  - Я не смогу. Здесь слишком светло и радостно для заклеймённого отступника. И не примут меня здешние жители. Нет уж, я уйду и снова буду скитаться, как все эти семьдесят лет, гонимый и проклинаемый всеми, видно, такова моя судьба...
  
  Но тут его горестные раздумья о смысле собственной жизни, прервали.
  
  - Ну, как он, жив? - раздался знакомый женский голос.
  
  - Жив! Я успел вовремя!
  
  - О, Мартин! - и Кердана бросилась ему на шею, тот, не будь дурак, крепко прижал её к себе и, взял за подбородок, страстно поцеловал. Я видел, что его руки дрожат. Выпускать Кердану из объятий он не торопился, напротив, ладони беспокойно задвигались, ища вырез платья. Видимо, не нашёл, потому что послышался треск разрываемой ткани и звон отлетающих пуговиц. Кердана попыталась оттолкнуть его, но он подхватил её на руки и понёс к двери.
  
  - Отпусти, бесстыдник! - завопила травница, - я должна осмотреть больного.
  
  - За ним есть, кому приглядеть, а у нас найдутся дела и поважнее, разве не так, моя тигрица? - ласково пропел Мартин, что-то я сомневаюсь, что подобные интонации звучали в его голосе, когда он насиловал своих жертв.
  
  Кердана похоже тоже поняла, что Мартин не собирается над ней надругаться, а преследует иную, более высокую цель. Она перестала сопротивляться, как мне показалось, слишком охотно и быстро и позволила Мартину вынести её на руках за дверь. Когда дверь за ними закрылась, я светло улыбнулся в темноте. Ну, теперь роду Даллена не суждено пресечься.
  
  Наутро я понял, что совершенно здоров. Сам оделся и выйдя через главные ворота, направился вниз к причалам, по дороге популярно объяснив, нагнавшему меня Лаурендилю, что достаточно натерпелся от его рук и что теперь намерен подышать свежим воздухом, потому что кое-кто запретил открывать окна в моих комнатах, видимо, боялся ночных посетителей, которые преспокойно посетили меня через дверь и куда только смотрит стража.
  
  Лаурендиль изумлённо воззрился на меня, но я махнул рукой и оттеснив его, прошёл мимо. Эльф отстал, и я продолжал свой путь в гордом одиночестве. Я обогнул пристань и пошёл вдоль берега по вымощенной гранитом набережной, ведущей в сторону диких каменистых пляжей, наших излюбленных мест прогулок, когда меня окликнул Торгрим:
  
  - Хэй, Вэрд! - по-свейски крикнул он. - как здоровье?
  
  - Хэй, я полностью здоров, а как вы? Сколько времени прошло?
  
  Торгрим нагнал меня и пошёл рядом.
  
  - Месяц. Но мы так перепугались, думали, что ты не выживешь. Ванарион сказал, что у тебя серьёзное заболевание лёгких, а от этого умирают, но слава богам, ты поправился, и теперь всё будет хорошо. Кстати, а ты не видел Марреда? Я его с утра ищу, должен был его сменить, а его на посту нет, и никто из стражей не знает, где он.
  
  Мощёная гранитом набережная кончилась, и начались дикие пляжи. В дальнем конце береговой лини показались Ванарион с Дорреном. Благо набережная кончилась, и я решил пока не показываться им на глаза, затаившись за большим валуном, хотелось послушать, о чём всё-таки братья беседуют, когда остаются наедине, да и им небольшой сюрприз не помешает. Торгрим, беззаботно насвистывая, пошёл им навстречу. У Ванариона в руках, как всегда, была раскрытая книга. Целитель говорил, вернее, вещал. Торгрим пристроился сзади, но братья не обратили на него особого внимания.
  
  - Итак, повторим параграф третий. Стихии управления. Какие стихия и оружие боевого мага?
  
  - Огонь и меч! - без колебаний ответил Доррен, и, не давая Ванариону опомниться, начал перечислять, - у магов-целителей вода и слово, у прорицателей душа и звёздный свет, у...
  
  - Всё, всё, всё. Ладно, это ты знаешь. Теперь назови мне классификацию живых разумных существ.
  
  - 1. Боги и высшие духи, например, асы и ваны,
  
  2. Низшие духи, например, дриады, наяды, нимфы, светлые и тёмные альвы,
  
  3. Телесные создания, например, люди, варрад, эльфы, гномы и про.
  
  4. Межформенные виды, могущие менять обличие: русалки, фавны, кентавры, оборотни и пр.
  
  5- порождения тьмы: истые великаны, каменные исполины, называемые мэреинами, различные виды метаморфов, кикиморы, водяные, лешие и пр. 6. Животные и птицы. Каждая из разумных рас делится на подвиды или подрасы, для многих рас и народов подобная классификация считается унизительной, однако, она была создана магами древнейший времён, дабы...
  
  Торгрим скептически фыркнул:
  
  - Спасибо, что людей во третий пункт засунули, а могли бы впихнуть и в седьмой, всем известно, как некоторые расы нас ненавидят! Кстати, Ванарион, может, бросишь его тиранить-то, я вон вас с этой книжкой ещё три часа назад видел. Слушайте, а вы Марреда не видели?
  
  - Сдался нам твой Марред! Он тебе нужен, ты его и ищи, не мешай нам заниматься?
  
  - Ты с ума сошёл, - взорвался, наконец, Доррен, - это материал из теории магии за первую декаду первого семестра первого курса.
  
  - Правильно, - спокойно подтвердил неумолимый наставник, - Первого, а значит, давно забывшегося, так что не отлынивай, повторяй. Следующий раздел!..
  
  Настал мой выход.
  
  - Привет, ребята!
  
  Доррен просиял, как начищенная сковородка.
  
  - Привет, Вэрд! - воскликнул он, обрадованный не столь моим выздоровлением, сколь неожиданным спасением от надоевшей науки. - А мы как раз к тебе собирались.
  
  - Не больно-то быстро вы собирались. Меня сегодняшней ночью чуть не укокошили, а вам и горя мало!
  
  В двух словах я рассказал о случившемся.
  
  - И, кстати, Марред, которого ты так тщишься отыскать, и есть убийца. Я выкинул его тело в ближайший овраг, но так, чтобы заметили.
  
  - Ну и ну, а межгосударственный суд тебя к ответу не призовёт?
  
  - За что, а то, что я выбросил тело? ни меня, ни Мартина к ответу никто призывать не будет. Во-первых, я повелитель, и имею право поступать, как заблагорассудится. Повелителям ни указ даже межгосударственное судилище. К тому же у нас есть свидетели. Подначальный Марреду человек чуть не убил Тхандина, а Мартин и Кердана подтвердят, что именно Марред пытался меня убить, за что и поплатился, ведь страшнее покушения на жизнь повелителя ничего для варрад нет. Так что успокойтесь. К тому же почему-то ни разу не одно государство не заинтересовалось судьбой сотен убитых варрад, во время восстания на Ленос, во время ночных убийств, и во время войны на стороне Юнг? Спрашивается, почему? Да потому, что их правителям наплевать на судьбу какого-то там затерянного в океане островка, собственная шкура дороже! А о том, что своим нейтралитетом они нарушают основное положение уложения триста девяносто пятого года о взаимопомощи всем государствам, входящим в расовый союз, они не думают. Ладно, - остывая, сказал я, - просто накипело. Пошли, во дворце уже к завтраку, наверное, обзвонились.
  
  - А ведь и Тхандин, и ты руководствовались не уложением триста девяносто пятого года, а своей совестью! - напомнил Ванарион,
  
  - Это другое. Есть вещи, которые никакими уложениями не испортишь.
  
  Он улыбнулся.
  
  - Приветствую вас, алта Вэрднур, и мои недавние мучители! - опираясь на костыль, к нам хромал Тхандин.
  
  - Тхандин! - я бросился к нему навстречу, но суровый правитель остановил меня:
  
  - Повелителю не полагает носиться сломя голову!
  
  Я затряс его руку так энергично, что он охнул.
  
  - я слышал о ночном происшествие, хорошо, что всё обошлось. Как ты чувствуешь себя, Вэрднур?
  
  - Благодаря неусыпным заботам наших целителей я здоров, а как твоё здравие, Тхандин?
  
  - Благодарю, вроде не жалуюсь, вот только хромать стал после того гнусного нападения, да удушье по временам мучит. Наверное, эти разбойники что-то повредили у меня в глотке да после ранения сердце немного пошаливает. но это пустяки, - как-то невесело усмехнулся он, заметив наши обеспокоенно-встревоженные лица, - я же уже далеко не молод.
  
  - Я только сегодня поднялся, - сообщил нам Тхандин.
  
  - И при чём без нашего ведома, - не преминул вставить Ванарион.
  
  Хромая, он пошёл было по направлению ко дворцу, но вдруг зашатался и, схватившись, за грудь, прохрипел:
  
  - Расстегни ворот, душно! - и тут же рухнул лицом вниз на холодные камни.
  
  Я бросился к нему, во весь голос подзывая друзей. Они тут же подбежали, и, Торгрим, кто бы мог подумать, Торгрим, а не Ванарион или Лавурендиль, встав на колени подле задыхающегося повелителя, начал растирать ему горло, пока мы с Дорреном расстёгивали тесный ворот мантии и массировали сердце. Но вот взгляд Тхандина прояснился и, сфокусировавшись на нас, пробормотал:
  
  - Спасибо...
  
  С трудом поднявшись, он сделал несколько шагов, но снова пошатнулся и чуть не упал, вовремя подхваченный под руку Торгримом.
  
  - Простите нас, алта Тхандин, - Решительно начал Ванарион, - но нам придётся доставить вас во дворец по воздуху.
  
  С этими словами он изящно взмахнул рукой, и Тхандин, оторвавшись от земли, поднялся на несколько футов в воздух. Зависнув в таком положении, он взглянул на Ванариона и неожиданно рассмеявшись, заявил:
  
  - Что-то ты слишком часто попадаешься мне на глаза. негоже мешать повелителям. Надо будет потребовать, чтобы алта Вэрднур отлучил тебя от своей персоны, слишком много от тебя хлопот.
  
  - Я протестую, алта Тхандин! - со смехом ответил я, - Повелитель, находящийся в стране с дружественным визитом, не имеет права накладывать вето без дозволения принимающей стороны!
  
  Так с шутками и смехом мы достигли городской площади, где бедного Тхандина, наконец, спустили на землю и, строго наказав, лечь в постель, проводили до отведённых ему покоев.
  
  За завтраком ни Лаурендиля, ни Мартина с Керданой не было. Тхандин во всю изображал больного, охал и стенал так, что меня подмывало дать ему затрещину, но сомневаюсь, что после этого наши отношения останутся столь же тёплыми. Когда он, наконец, ушёл, вернее, уковылял бережно поддерживаемый под руки двумя младшими травниками, Ванарион фыркнул:
  
  - Ну, и притворщик! Неужели домой его не тянет?! По глазам вижу, что притворяется, да и аура в норме.
  
  - Да шарахнуть его по башке чем-нибудь надо, сразу шутки шутить бросит! - резюмировал Торгрим.
  
  - А ты, иди, попробуй! - предложил Доррен, - а мы полюбуемся, как он из тебя котлету лепить станет.
  
  - Ой, а где Мартин и Кердана? Что-то давненько я их не видел.
  
  Я рассказал остальную часть истории, а именно любовную сцену у моей постели. Торгрим присвистнул.
  
  - Ловко он её! Но, боюсь, как бы он не перестарался. Был у меня в молодости приятель, среди берсерков он один был женат. Так мы его жену жалели всем дракаром. Мало того, что он её за собой всегда таскал, а где ему в сущности, её оставлять было, ведь мы по два раза на одно и тоже место не возвращались, а нидингам все берега заказаны, так вот, плавала она с нами, и каждое утро, выбиралась из мешка под лавкой для гребцов вся в кровоподтёках, избитая до полусмерти. Нет, приятель не был любимцем пыток, просто он слишком её любил.
  
  Я содрогнулся, остальные тоже. Страсть сама по себе является бешенством, а если она воспылала в сердце берсерка, поистине несчастной и счастливой оказалась та женщина. А Торгрим продолжал:
  
  - Мы ни раз говорили ей бросить мужа, но она лишь отмалчивалась и улыбалась, и мы по глазам видели, что ни за какие горы золота она не сменит грубое насилие мужа на нежные ласки, мокрые жёсткие доски, заплатанный мешок и пронизывающий ветер на мягкие перины под тёплым одеялом и лёгкий морской бриз. Как я тогда завидовал своему приятелю. Ведь это настоящее счастье, когда у мужчины есть женщина, которая будет ждать его на берегу в любую погоду.
  
  Ванарион закрыл руками лицо и его начала сотрясать крупная дрожь. Мы поскакали с мест, опрокидывая скамьи и столпились возле него.
  
  - Что с тобой, Ванарион.
  
  - Наверное, нашу матушку вспомнил! - тихо предположил Доррен, но Ванарион ответил, с трудом отнимая руки от лица.
  
  - Я вспомнил, как... как... по приказу Мартина впервые изнасиловал женщину.
  
  - Но... - удивился Торгрим, - ты же был мёртвым, значит, не мог чувствовать.
  
  - Я-то не чувствовал, зато она чувствовала отлично. Я знал, что ей от меня не уйти и...
  
  - Перестань! - крикнули мы с Дорреном одновременно.
  
  Я содрогнулся, представив, что чувствует женщина в руках мертворождённого, зная, что ей не спастись. Если с живым насильником и убийцей ещё можно договориться или по крайней мере пнуть посильнее и убежать, то мертворождённого...
  
  - А потом, - продолжал Ванарион, - я бросил её искалеченное, но ещё живое тело на землю и прошёл по ней. Я помню маленьких детей, которым я разбивал головы о стены, вырезал у живых сердца!..
  
  Доррен попросту закрыл ему рот ладонью, но двери залы вдруг с грохотом распахнулись, и Тхандин без посоха быстро подбежал к нам и, опустившись рядом с Ванарионом на пол, взял его руку:
  
  - Успокойся и продолжай!
  
  - Когда Мартин велел мне убить Ларкондира, я помню, что чувствовал тогда лишь раздражение оттого, что он так громко молил меня о чём-то, - он закрыл глаза и продолжал говорить, словно в бреду, - я знал, что ему не спастись. И тогда я хлестнул его плетью по лицу, чтобы прекратить этот бесполезный крик. Он упал, и я наступил ему на горло, чтобы навсегда прекратить эти бесполезные мольбы, чтобы навсегда умолк так раздражавший меня голос жизни.
  
  Тхандин, слышавший впервые эту историю, переменился в лице.
  
  - Значит это ты убил его тогда, а не Мартин! - прошептал он.
  
  Напряжённая тишина повисла в зале. Мы думали, что сейчас он ударит Ванариона, но он только сказал:
  
  - Благородно сердце того, кто не помнит зла и по-прежнему считает другом того, кто нанёс ему смертельный удар. Да, что я говорю! - вдруг воскликнул он, - ведь ты ни в чём не виноват. не себя тебе надо винить, Мартину должно просить прощения! Поступить так с родным братом, даже звери милосерднее!
  
  А Ванарион продолжал, не раскрывая глаз:
  
  - Там, за запертыми засовами, Мартин мучил меня, а я цеплялся за полы его плаща, а он ломал мне пальцы, я целовал ему ноги, моля о пощаде, а он бил меня сапогами в лицо, мне хотелось пить, и я пил собственную кровь, которая всё текла и текла по лицу, заливаясь в глаза. до сих пор помню эти солёные капли... а он смеялся, дико, неистово хохотал, глядя мне в глаза, хохотал, зная, что я беспомощен перед ним, как младенец, ведь целителям нельзя убивать. А потом, потом он...
  
  - Перестань! - истерично вскрикнул Доррен, бросаясь перед Тхандином на колени, - не мучь его, не заставляй вспоминать!
  
  - Пусть говорит. Ему станет легче. Это как застарелая заноза. Давно она сидит под кожей и нарывает, а начнёшь тянуть, выйдет вместе с гноем и сразу станет легко и радостно. Разве нет, а, Доррен?
  
  - Не могу я слышать это! - в отчаянии воскликнул Доррен.
  
  - Не можешь? Никто тебя здесь не держит. Только запомни, порой приходится слушать и делать не всегда то, что нам хочется, дабы потом не пришлось жалеть.
  
  Торгрим прорычал:, бросаясь к двери:
  
  - Где этот Мартин, я сделаю с ним то же самое, даже ещё хуже за то, что он сделал с ним!
  
  Он выбежал, хлопнув дверью так, что блюда на столе подпрыгнули, а хрустальный графин разлетелся в дребезги. У Ванариона началась истерика. На шум сбежалось, кажется, всё население дворца, включая, дежуривших стражей и прислугу.
  
  Ванарион бился на полу в жесточайшей истерике. Схватив за руку пытавшегося его успокоить Тхнадина, он прошептал:
  
  - Помоги, помоги мне забыть...
  
  - Тише, тише! - укачивал его Тхандин как малого ребёнка. - мы, твои друзья, с тобой. Всё будет хорошо, успокойся, успокойся... тс-с-с...
  
  Глядя, как Тхандин укачивает на руках взрослого мужчину, словно малое дитя, я вдруг почувствовал острую привязанность к этому гордому правителю, суровому воину. Тогда, в дни паралича Ванариона, и сейчас, в большой зале, он больше не был для меня неприступным правителем. Он был близким верным другом, не ледяной статуей, а существом из плоти и крови, нуждающемся в поддержке и утешении. А много ли друзей было у него? Я ведь ни разу не задумывался над тем, почему Тхандин стал таким? Понимали его его подданные или они только исполняли приказы, просто служили ему, вместо того, чтобы быть ему друзьями? Кто он, этот надменный правитель? Узнаю ли я его когда-нибудь?..
  
  Отпаивали Ванариона тут же в зале. Лаурендиль смахнул на пол всю посуду со стола, и уложил друга лицом вверх. Держа его за руки и за ноги, мы кое-как дали эльфу возможность осмотреть его. констатировав, что приступ скоро пройдёт Лаурендиль напоил Ванариона каким-то на вид очень противным отваром и ушёл, сказав, что должен переговорить с Керданой. Отвар подействовал почти мгновенно, Ванарион успокоился и уснул. Его отнесли в его комнаты, и мы снова продолжили завтрак, доверяя словам Лаурендиля, сказавшего, что проспит Ванарион до вечера. Однако после завтрака Доррен зашёл к брату и вылетел оттуда с криком:
  
  - Его в комнате нет!
  
  Через два часа донельзя разъярённый Торгрим чуть ли не за волосы втащил на восточную террасу, где я с нетерпением ждал известий, отправиться вместе с друзьями на Поиски исчезнувшего Ванариона я не мог, потому что окрестные селяне вдруг неожиданно вспомнили о своём повелителе и хлынули к нему с поздравительными речами и, ну как же без них, неотложными просьбами, больше смахивающими на ультиматумы, как-то рассудить спор о пропавшей ложке, ложку, кстати, нашли на сеновале, видимо, кто-то из домочадцев забыл прихватить после ночных гульбищ, поиске сбежавшего телёнка, легче было наврать, что телёнка задрали волки, чем рыться в подсознании неудачливого пастуха, именно так я и поступил, и совесть меня ничуть не мучила. К тому же наши волки и оборотни заключили перемирие с варрад и другими разумными расами, а отнюдь ни с крупным и мелким рогатым скотом. И вот, когда поток посетителей, наконец, иссяк по той простой причине, что искать на острове больше было нечего, а безутешные жители не могли придумать, о чём бы меня ещё попросить, я вышел на террасу и, удобно устроившись в кресле качалке, наблюдал как неспешно кружат чайки над морской гладью. Куда-то идти я уже не мог, голова раскалывалась, да к тому же ещё Тхандин бодрой походкой абсолютно здорового вышел на террасу и присел на край каменной кадки с цветами.
  
  - Не расстраивайся, никуда он не денется, найдётся, или сам придёт. А что это Торгрим так разбушевался, налетел на меня в коридоре, чуть с ног не сшиб, багровый, словно варёный рак, глаза горят. Он же у вас вроде берсерка?
  
  - Он и есть берсерк! - мрачно подтвердил я, - к тому же нидинг, на его родине, в Свее его за человека не признают.
  
  - Хорошо, что он меня не заметил, а я сообразил его не окликать, - с опозданием дошло до Тхандина. - не хотелось бы столкнуться с ним в таком состоянии в единоборстве.
  
  - Среди нас, варрад, не бывает берсерков и подобных им. Я сам первое время опасался его. но он действительно верный товарищ в бою и настоящий друг, которых нынче мало осталось среди людей.
  
  - Да, люди-северяне всегда казались мне честнее и благороднее многих, наверное, потому, что сама природа заставляла их бороться за своё существование, а борьба ради жизни, а ни ради разрушения и боли закаляет душу и взращивает в ней благородные порывы.
  
  Мы надолго замолчали. Наступил Октябрь. Жёлтые и красные листья мириадами кружились в воздухе, бессонные волны бились о гранитные берега, донося до нас горько-солёный вкус и запах моря, то и дело осыпаясь брызгами у ног, значит, шторм разыгрался не на шутку, ведь дворец стоит не так уж и близко от моря. Пронизывающий ветер нёс на запад клочья тумана и разорванных туч. Мы порядком продрогли и собрались уходить, когда появился Торгрим, тащивший насквозь мокрых Ванариона и Доррена.
  
  - Он бросился со скалы! - без предисловий брякнул он ещё издали, - а этот болван кинулся его спасать, но ведь он плавать не умеет! А этот гыров целитель заранее связал себе ноги и как-то умудрился связать руки, чтобы сразу на дно пойти, он-то в отличие от твоего никчёмного советника плавает превосходно! Хорошо, что ещё камень себе на шею не додумался прицепить. Так их обоих еле выудил! А утопленник наш ещё ногой в какую-то подводную щель попал, и выбрал же где топиться, одни острые шхеры и валуны торчат, а со дна да со утёсов всякая пакость в виде полипов растёт, все руки и колени себе ободрал, - и он продемонстрировал сбитые и содранные руки, - а какой там шторм, видели? На сто шагов к берегу не подойдёшь, а на вершину скалы, откда они сиганули целые водопады обрушивались.
  
  Только сейчас мы заметили, что Торгрим не промок насквозь, потому что был без одежды. - эй ты, не лягайся, а то собственными руками придушу! Мало что ли мы тебя спасали, лекарь гыров! - грубо пнул он ногой Ванариона. Тот глухо застонал и поднял голову, лицо превратилось в кровавое месиво.
  
  - Это ты его так?! - взревел я, - ты не имел права!
  
  - Его ещё не так надо было изукрасить, но это не я, он отодрался о скалы и полипов. Я только пару раз его ударил.
  
  - Да ты понимаешь, что твоих пару раз хватит, чтобы здорового воина в лепёшку расшибить, не говоря уж о хрупком целителе. Ты соображаешь!..
  
  Но тут решительно вмешался Тхандин, прыгая через три ступени, он сбежал с террасы, и, подойдя к Торгриму, взял его за плечи и медленно развернул лицом к себе.
  
  - А теперь послушай меня, ты, берсерк. Меня с детства учили никогда не поднимать руку на того, кто не может тебе ответить, как бы не прав он ни был. А чему вас учили?
  
  - Отвечать силой на несправедливость.
  
  Сокрушительный удар в скулу свалил берсерка на месте.
  
  - Не бей его! - слабым голосом попросил Ванарион.
  
  - Больше и не собираюсь! А это ему за тебя, пусть знает, что бывает с теми, кто бьёт лежачего.
  
  Сплёвывая кровь, Торгрим поднялся, и, помедлив, протянул Тхандину руку:
  
  - Ты правильно поступил, Тхандин!
  
  Торгрим умышленно не обратился к Тхандину по всем правилам этикета, ставя его тем самым наравне с собой, что значило, признание силы. Тхандин принял протянутую ему руку и крепко пожал. Мир был восстановлен. Глухие стоны Ванариона и Доррена привлекли всеобщее внимание. Торгрим направился было к воротам, как из них вышла Кердана. Ничуть не стесняясь, обнажённый Торгрим подошёл к ней.
  
  - Вот полюбуйся, что твой хахаль сделал с ним! - ткнул он пальцем в стонущего на земле Ванариона. - по его милости он чуть жизни себя не лишил! Где этот твой... - дальнейшее цензуре не поддавалось, - Увижу, живому все кишки вырву и жрать заставлю!
  
  Кердана отшатнулась.
  
  - Мартин ещё утром ушёл. Я сама его вот уже полдня ищу, наверное, уплыл с первым же отходящим кораблём. Он мне говорил, что не сможет жить здесь.
  
  Торгрим глухо зарычал. Не найдя подходящей цели для мести, он выломал часть каменной кадки, на которой недавно сидел Тхандин, и запустил ею в ближайшее дерево, с которого градом посыпались ветви и сучья.
  
  - Эй, перестань, а не то мне тебя придётся под замок с усиленной охраной посадить! - я вырвал у него второй кусок гранита, - вон, иди на дикие пляжи, там валунов хоть отбавляй, можешь, хоть голову о них разбить. Только сначала приведи себя в нормальный вид!
  
  - Умопомрачительно выглядишь, Торгрим! - добавил Тхандин, - был бы я женщиной! Я тут видел несколько очаровательных служанок, которые тоскуют по мужскому обществу, хочешь познакомлю?
  
  Он тут же поплатился за свою разговорчивость. Покрасневший Торгрим схватил первое, что подвернулось под руку, первым оказался великолепный меховой белоснежно-голубой плащ Тхандина, в который викинг поспешил запахнуться, утонув в рукавах и капюшоне.
  
  - Эй, а ну-ка стой, разбойник! - и оба скрылись в недрах дворца.
  
  Я подхватил под руки горе-утопленников и потянул их за собой. По дороге передав Доррена с рук на руки, вынырнувшему как всегда из неоткуда Лаурендилю, я втолкнул Ванариона в его комнату и запер дверь.
  
  - Давай, раздевайся! - грозно велел я.
  
  - Выйди, ну или хотя бы отвернись! - жалобно попросил тот.
  
  - Размечтался. Я отвернусь, а ты тем временем в окно выпрыгнешь, нет уж, раздевайся при мне.
  
  Но раздевать его пришлось мне, причём вслепую, ибо обнажаться при моём пристальном внимание он не желал. Правда, нечаянные прикосновения к его телу заставляли его вздрагивать и съёживаться, но по крайней мере он больше не возмущался. Укутав его чуть ли в головой одеялом и двумя звериными шкурами, без жалости содранными мною с кресел, я опустился в одно из них, кресло жалобно скрипнуло, и, скрестив руки на животе, принялся ждать результата. Вскоре Ванарион заснул. Я уже собрался уходить, а тут он застонал во сне. Стон был отнюдь не болезненный, а сладострастный. Нехорошо подсматривать чужие мысли, особенно во снах. Открывшаяся картина настолько меня поразила, что я целых пять минут не мог прийти в себя. Ванарион и Кетллинн. Маг-целитель и боевой маг-практик, ну и пара. Но дело было даже не в этом. Ванарион, который по рассказам Доррена, да я и сам ни разу не видел, чтобы он общался с девушками и молодыми женщинами, иначе как целитель, а тут вдруг такое!.. да, вот о подобных вещах и говорил тогда вана Ньёрд, сказав, что теперь всё будет ощущаться Ванарионом полно, ярко, насыщенно, полнее, ярче и насыщеннее, чем в дни его учения. Но тогда Ванарион не знал любви женщины. Теперь он узнал её. Как эе это случилось, когда они?..
  
  Придётся его будить, иначе он изведёт себя ночными видениями до изнеможения.
  
  Я щёлкнул пальцами, и иллюзорная молния сверкнула перед самыми глазами Ванариона. Тот вскочил, сев на кровати и, не открывая глаз, попытался оттолкнуть от себя что-то невидимое. Подобного эффекта я не ожидал. Надеюсь, я не создал в его сознании какой-нибудь фантом, побочное действие иллюзий?
  
  
  
  - Не переживай, Ванарион, рано или поздно это должно было случиться. А вы с Каталин любите друг друга, ведь так? Помнишь, как она на тебя смотрела тогда, на пиру? Ну, разве это не любовь?
  
  - Если бы не я, она могла бы выйти замуж не опозоренной, а теперь...
  
  - А теперь ты на ней женишься.
  
  - Но я хотел по-другому. Я никогда не знал ни одной женщины, даже не целовался, и тут вдруг!..
  
  - Судя по твоим словам, ты жалеешь о том, что сделал? Так ты её любишь?
  
  - Обожаю! Но... Вэрд...
  
  - Не волнуйся, у меня тоже это было. И я точно также винил себя в случившемся, - всё в глазах задрожало и рассыпалось на мириады радуг.
  
  - Что с тобой, Вэрд, ты плачешь?
  
  - Надеюсь, - продолжал я, справившись с голосом, - у вас с Каталин всё будет хорошо, не так, как у меня с Альдис.
  
  Он даже не удивился.
  
  - Все мы с самого начала знали, что вы были близки. Ты так нежно говорил о ней. Но ты же помнишь слова Тхандина и Доррена, они верят, что ты ещё будешь счастлив. Нельзя жить прошлым, его надо помнить, но оставаться в нём, значит, растрачивать понапрасну жизненные силы и сжигать душу.
  
  - Кто бы говорил! - усмехнулся я, - а кто то и дело вспоминает свои прошлые годы, а? не ты ли ещё сегодня утром топиться собирался? Не тебя ли Доррен спасать кинулся, и сам едва не потонул, а Торгрим вас обоих, рискуя жизнью, с того света вытащил, а?
  
  - Прости, больше никогда такого не повторится. Я постараюсь забыть те ужасные столетия.
  
  О, ты не представляешь, как чудесно это было, - вновь переключился он на любовную историю, - я сам не знаю, как это получилось. Я сутками не отходил от постели Тхандина, а когда однажды шёл сюда, а по дороге столкнулся с ней. Она плакала, потому что мельком увидела раны тТхандина, а ты знаешь, как его чуть ли ни все свободные народы уважают и любят, а женщины по нём с ума сходят. Так вот, она плакала, я стал её утешать и так и не понял, как очутился здесь. А потом... это было, знаешь, словно стоишь на цветущем летнем лугу под жарким солнцем, и такой восторг тебя охватывает, даже не восторг, неземное блаженство. Нет... это не описать словами.
  
  - Я понимаю, отлично понимаю тебя, а теперь спи! Тебе нужен отдых. А окна и двери я на всякий случай зачарую, чтобы неповадно было в другой раз друзей пугать!
  
  В коридоре я увидел весьма скорбное зрелище: Доррен, Торгрим и Лаурендиль стояли на коленях перед Тхандином, умоляя его хоть как-нибудь повлиять на Ванариона.
  
  - Он же целитель, возьмёт, выпьет какой-нибудь отвар, и мы даже на помощь прийти не успеем!
  
  Бедный Тхандин не знал, что делать. лицо поминутно то краснело, то бледнело. В конце концов, он раздражённо сплюнул и заорал:
  
  - Смотреть на вас противно, унижаетесь, как перед палачом! А ну, пошли прочь, все трое! Терпеть не могу подобные выкрутасы!
  
  Он повернулся так стремительно, что тяжёлые полы плаща сбили с ног, вернее, с колен всех троих просителей, а длинные серебристые волосы разлетелись, словно от ветра. И тут он заметил меня:
  
  - Вот, полюбуйся, твои дружки какое представление мне тут устроили, без слёз и не взглянешь! что я, изверг, сам не понимаю, что Ванариону помощь нужна. Он мне жизнь спас, а я его на растерзание этой троице отдавать должен? Нет, уж теперь ему от меня не отделаться.
  
  Не отделываться Ванариону, а заодно и Доррену пришлось почти целый месяц. Коварная болезнь, подкосившая меня, подкарауливала и их. Друзья разделились, с самого утра Тхандин отправился сиделкой к Ванариону, а Лаурендиль к Доррену, скоро к нему присоединилась и Кердана, курсирующая от одной палаты до другой, обоих с большим трудом, в руки они категорически отказывались даваться, а идти сами не могли, удалось перенести в лечебницу, ибо после ночного нападения опасались оставлять больных во дворце, хотя стражу усилили, но не удовлетворившись этим, вокруг лечебницы тоже поставили охрану. Как назло меня пригласил Арр"килл на свою свадьбу. Свадьба должна была состояться через три недели. Кердана, видимо, только что вспомнившая о возложенной на неё почётной миссии главного распорядителя торжеств, срочно отбыла в Догар, для быстроты она не отплыла первым же кораблём, отправляющимся на материк, а отправилась с Тхандином, любезно согласившемся доставить её прямо в Догар. За день до отъезда, то есть до отлёта, она на целый день куда-то запропастилась. Мы как всегда прогуливались по диким пляжам вдоль линии прибоя, наблюдая, как пурпурно-серебристое осеннее солнце величественно погружается в бурное море, когда к нашим ногам упал изящной работы эльфийский кинжал, за ним под оглушительный грохот камнепада и под извергаемые проклятия, самым страшным из которых было воззвание ко всем лесным духам, дабы те полюбовались на творимое в подвластном им мире беззаконие, по каменистому обрывистому берегу скатился и его обладатель. Потирая ушибы и синяки, Лаурендиль поднялся, Торгрим, с улыбкой протянул ему кинжал:
  
  - На твоё оружие, осторожнее надо быть!
  
  - Ненавижу каменистые склоны, и это ледяное море, вернее, этот сырой ветер, что с него дует вот уже какую неделю!
  
  - А кое кто рассуждает иначе! - со смехом сказал я, кивая на Доррена, который часами готов был стоять на пронизывающим ветру, вглядываясь в морскую даль, всё ждал не покажется ли вдали квадратный малиновый парус.
  
  Лаурендиль взъярился пуще прежнего:
  
  - Ага, я вам порядочный лесной эльф, а не пещерный гном, чтобы по горным кручам лазить.
  
  - Но где ты был, позволь тебя спросить?
  
  - Я?! да эта лесная ведьма?!
  
  - Кто именно? - в один голос поинтересовались мы, забыв, что Вальгерд со своим венценосным женихом отбыли месяц назад.
  
  - Да эта грымза болотная, кикимора недобитая, галка неощипанная!
  
  - А, - сообразил Доррен, - Кердана.
  
  - Она самая. Весь день гоняла меня по лесам да болотам, собирай ей какие-то травы, на гыр они ей вообще понадобились, жениха с невестой травить на свадебном пиру что ли?
  
  Наконец, к величайшей радости эльфа и к вящей досаде Торгрима, да и нашей, ибо её отсутствие исключало возможность вторичного появления Мартина на острове. наступил день отъезда Керданы. Тхандин, пригрозив скорым возвращением, рискуя ежеминутно быть снесённым в море, вскочил на жеребца впереди Догарской травницы и тронул поводья.
  
  Тхандин, Если бы не он, чтобы мы делали. Он сутками не выходил от Ванариона, еду ему приносили прямо в лечебницу, зато его добровольное затворничество принесло определённые плоды. Через две недели, когда Ванарион начал вставать и даже выходить на воздух, закутанный во все возможные одеяла и шубы, он выглядел помолодевшим, посвежевшим, а попытавшись разговорить с ним о прежних столетиях его существования, я с удовольствием осознал, что он, хотя ничего не забыл и по-прежнему с содроганием вспоминает наполненную болью, страданием и ужасом жизнь, но уже не корит себя за творимые им беззакония. Как я не пытался вызнать у Тхандина, как ему удалось переубедить упрямого целителя, тот отмалчивался или с улыбкой отшучивался, что, мол, к каждому замку найдётся свой ключик. В конце концов мне надоело пытать его, и я переключился на друзей, которые, со злорадным смехом сообщили, что Тхандин владеет словом не хуже меча, и что с позабытым мною Алтейном он справился именно таким способом, то есть просто-напросто усовестил его так, что у бедняги остановилось сердце. Как мы все привязались к нему. Тхандин казался нам чуть ли не богом, что самое удивительное и немного обидное, моим верноподданным тоже. Теперь к нему, а не ко мне выстраивались очереди за советом и помощью. Но стоило мне довольно быстро распознать все плюсы подобной замены, как Тхандин наотрез отказался замещать законного повелителя в дни приёмов страждущих и закрылся от посетителей в Ванарионовой палате, нахально заявив, что верховному целителю потребовалась неотложная помощь, а ни о ком другом, кроме него он и слышать не хочет. Однако свою ошибку он осознал слишком быстро, ибо поток страждущих не только не иссяк, но и увеличился вдвое, ибо народ прослышал, что теперь приём ведётся совместно как и известнейшим на весь остров дворцовым целителем, так и великим магом и воином запада. Так что великому магу и воину запада пришлось позорно дезертировать в уединённое место, где заперевшись на несколько часов, он объявил разгневанной толпе, что у него случилось жуткое расстройство желудка. Тогда вся эта отара, тьфу, орава галдящих женщин, стариков и детей, среди которых затесалось с полусотни здоровых крепких мужланов, у которых в одночасье заболели не то зубы, не то поясница, устремилась ко мне, напрочь игнорируя Доррена и Лаурендиля, изо всех сил старавшихся привлечь к себе всеобщее внимание. Так что последнюю неделю перед отъездом в Догар я провёл, разбирая сотни никому ненужных дел, в том числе и самим просителям. Кончилось тем, что я попросту сбежал через один из потайных ходов, сразу же, впрочем, угодив в гостеприимные объятия Доррена, который поднялся с больничной койки раньше срока и теперь бегал от Лаурендиля, пытавшегося его вразумить и вернуть в горизонтальное положение. Увидев меня, он радостно заорал и бросился обнимать, так, что я заподозрил, что не только Лаурендилю насолило поведение моего неуёмного советника. Не успели мы пройти и десятка шагов, как к нам навстречу откуда не возьмись выскочил разгневанный Торгрим!
  
  - Ах, вот ты где, разбойник! Кто повадился без спросу брать моего коня?
  
  Но разбойник предпочёл дезертировать в противоположном направлении. Торгрим кинулся за ним, на ходу призывая Лаурендиля, который не замедлил явиться и, кроя Доррена всеми возможными ругательствами на четырёх языках: раике, эльфийском лоасе, нординге и на всеобщем, бросился вдогонку обоим людям. Про меня, слава богам на время все забыли.
  
  В Догар я решил лететь на т"арх, хотя меня отговаривали все, кто мог. но, приведя, в пример героический полёт Тхандина туда и обратно, я наотрез отказался от предложенного мне личного корабля с гербом моего рода на носу и знаменем Ленос.
  
  - Ну, ты как хочешь, но учти, что на обратном пути я чуть не попал в бурю, и меня отнесло ветром намного дальше от острова, так что я три дня плутал в тумане без еды и воды.
  
  Но доводы Тхандина меня не вразумили, и ранним утром я взнуздал Ильвара и, пообещав, не задерживаться на этом гхэровом торжестве, пришпорил жеребца каблуками. Полёт прошёл без приключений. Арр"килл поприветствовал меня пожатием руки, и Догарские жители сразу признали меня своим. Пришлось записаться в дружину жениха, где уже состояли Реднар с Валом и некий пожилой варрад, как позже выяснилось, супруг хозяйки дома, в котором останавливалась Вальгерд Вельская в бытность свою адепткой Стургардской школы. Я был весьма удивлён, увидев среди знатных приглашённых гостей Налдиру, повелительницу Арлан. за протекшие семь с половиной лет она удивительно похорошела, превратившись, из капризной смазливой девчонки в степенную гордую женщину. Налдира... почему-то я думал о ней ни с неприязнью, а с неким подобием нежности. Нет уж, так и влюбиться недолго!
  
  Мы сидим за головным столом, неподалёку от молодых, и она смотрит на меня своими тёмно-синими, в полумраке кажущимися фиолетовыми, глазами, как... на диковинного королевича из сказки. Глаза, о эти глубокие глаза, кажется, ты утопаешь в них, погружаясь всё глубже и глубже в их диковинную глубину. Что же она со мной делает? Зачаровывает, я же знаю, но не могу или нет, не хочу уходить от неё. Может Тхандин и остальные правы, может, мне стоит обратить внимание на женщину, например, на Налдиру. Нет, я не хочу, не хочу жениться. Я ещё так молод, и мне никто, никто, кроме Альдис не нужен, никто не заменит мне её! А так ли это? Да, никто не заменит в душе, но разве тело должно вечно страдать? Когда я уйду в царство теней, я вечно буду с Альдис, но разве при жизни не могу я насладиться любовью и заботой, разве не достоин я земного счастья? Да ведь и Альдис сказала мне, что я буду счастлив здесь, в мире живых. О, Налдира, ну не мучь меня, пожалуйста! Я не заметил, как сплелись наши пальцы, когда мы беседовали за недопитыми чашами красного вина. Как она красива, но какой-то холодной недоступной красотой, красотой звезды. До меня только сейчас дошло, что цвет волос очень гармонирует с нашими характерами. Ведь у Вальгерд Вельской золотисто-русые с рыжиной волосы, а у Арр"килла золотистые, цвета спелого льна, и оба невыносимые циники и насмешники, а у меня с Налдирой волосы молочно-белые, отливающие серебром и оба сдержанно-холодные и, как говорят, слишком гордые и даже надменные. Видно, правду, говорят, что цвет определяет судьбу.
  
  Вино ударило мне в голову, и я понял, что ещё немного, и я не смогу противиться её притягательной силе. Как жаль, что мы не одни. Но ведь вокруг лес, все гости давно разошлись, на дворе глухая ночь, может быть...
  
  - алта Налдира, совет долины прислал меня, чтобы попросить вас вернуться. В Арлан не всё спокойно! - молодой посланец склонился в низком поклоне.
  
  - Скачи и передай совету, что я скоро буду. Надеюсь, - обратилась она ко мне, - что мы с вами, алта Вэрднур продолжим нашу столь увлекательную беседу, когда я в будущем году прибуду на Ленос на переговоры по некоторым интересующим меня вопросам. А сейчас я вынуждена покинуть вас.
  
  Она грациозно встала и прошла за посланником. Я тоже поднялся и побрёл в противоположную сторону. Когда я уже довольно далеко углубился в лес, меня догнал Реднар.
  
  - Вэрд, постой, да погоди же ты! Я видел, как ты весь вечер смотрел на мою сестрицу, неужели она так тебе понравилась? Вот уж не думал, что Налдира вообще может кому-то приглянуться. Стоп, да ты вроде раньше терпеть её не мог.
  
  - Да, но...
  
  - Наверное, опять этот Тхандин. Он просто помешан на идеи преемственности власти. У него у самого вон, двенадцать детей, на число всех долин как раз хватит, тоже мной, король всея земли! Он тебя подговорил на моей сестре жениться?
  
  - Да я же не собираюсь...
  
  - Ладно, рассказывай! Знаем мы таких принципиальных. У тебя на лице всё написано. Ты же возжелал её с первого взгляда, что не так?
  
  - А ты что, против? - вскипел я.
  
  - Я, - Реднар всплеснул руками, - даже рад, что наконец-то отделаюсь от этой истеричной бабы. Хоть она и является моей ненаглядной сестрицей, я порой готов её придушить.
  
  - Не ты один, - улыбнулся я, - я много "лестного" в её адрес от её верноподданных слышал. А мне она в неофициальной обстановке очень приятной показалась.
  
  - Главное, чтобы тебе она после свадьбы такой же приятной казалось, а то, боюсь, ты от неё после первой брачной ночи и сбежишь!
  
  - А это мы ещё посмотрим!..
  
  На Ленос я вернулся через двое суток. Друзья встретили меня сообщением, что Тхандин собрался в дорогу.
  
  - Ванариона я на ноги поставил, теперь меня на Ленос ничто не удерживает.
  
  - Может, всё же останешься. Передай старшему сыну жезл правителя и оставайся! Мы так полюбили тебя, и жители, видишь, как к тебе относятся. Проживёшь последние дни в покое, может, и не придётся на Запад уходить.
  
  - Несколько лет я может ещё протяну, а потом обязательно уплыву на запад за край мира живых, устал я, Вэрд, очень устал. Я же далеко немолод. И раны мои меня подкосили. Я очень люблю вас всех, но не просите остаться. На Юнг ещё многое надо сделать, прежде чем я покину этот мир. Я не верю в судьбу, но Об одном я просил бы её, чтобы даровала она мне смерть на спине моего верного Милендила над бушующим морем. Что я всегда по-настоящему ценил в жизни, это полёт, вольный морской ветер, бьющий в грудь и обдающий брызгами лицо, рвущий за волосы, зовущий. И корабли я всегда любил, плачь волн и чаек словно зов далёкого Запада, наполнял моё сердце тихой печалью и светлыми надеждами.
  
  Я вздрогнул. Уже второй раз Тхандин говорит о себе в прошедшем времени, но Ванарион, видя, что я хочу заговорить, сделал мне знак полчать.
  
  - Прощайте! Эй, Ванарион! - потянул он за рукав верховного мага, - ты, говорят, читаешь в сердцах живых будущее так же хорошо, как открытую книгу. Скажи, что меня ждёт.
  
  - "Нет ничего страшнее, чем знать свою судьбу до конца!", - процитировал он известного мудреца прошлого, - я не скажу тебе, что вижу, но прошу тебя только об одном, алта Тхандин, останься с нами ещё хотя бы на сутки.
  
  Золотисто-алый закат окрасил полнеба, и лучи заходящего солнца пронизали открытую террасу, на которой стояли Тхандин, я, Ванарион с Дорреном и Лаурендиль с Торгримом, шестеро друзей, шестеро связанных одной судьбой. Тхандин медленно подошёл к огорождению террасы, выходившему на закат и долго глядел, не отрываясь, на безбрежное море огня, ведь где-то там была его родина, заповедная страна, поглоченная морем давным-давно. И тут он запел:
  
  Iem inro arra haz,
  
  Iltero anno hest,
  
  ?jar ammal ero daz,
  
  Il guyro te imnrest!
  
  
  
  С трудом, но мне удалось понять слова проклятого языка Тельяра:.
  
  
  
  Быть может, в западной стране
  
  Сейчас поёт весна,
  
  Тебя я вижу в каждом сне
  
  Как воздух мне нужна.
  
  
  
  Где наши разошлись пути,
  
  Уехал в чуждый край,
  
  Назад дороги не найти,
  
  Меня не забывай!
  
  
  
  Скорей вернуться бы домой,
  
  Где ценен каждый миг,
  
  Домой, где ветры не свистят,
  
  Лишь шелестит тростник.
  
  
  
  Домой, где росы жемчуга
  
  Пылают на заре,
  
  Где ясен пурпурный закат
  
  И звёзд высок венец.
  
  
  
  В стране, где весело ветрам
  
  Летать над гладью вод,
  
  Как хочется моим глазам
  
  Увидеть там восход.
  
  
  
  Как хочется скорей пристать
  
  К родимым берегам,
  
  Чтоб отдых можно было дать
  
  Слезившимся глазам.
  
  Голос Тхандина звенел как натянутая струна. И такая боль, такая горечь и тоска звучали в нём, что мы ещё долго не могли прийти в себя, когда он закончил петь. Но вот Ванарион тихо подошёл к нему и, положив руку на плечо, тихо спросил:
  
  - алта Тхандин, расскажи нам о родине.
  
  Он сказал именно то, что следовало. Ведь Тхандин сейчас как никогда нуждался в утешении и в хорошем слушателе. Он повернулся и медленно, казалось бы, с усилием, заговорил:
  
  - Я родом с заокраинного запада. Много-примного лет назад светлые духи, господа той земли, отвратили свой лик от смертных, и с тех пор наши земли были закрыты для людей. Но вместе с людьми туда теперь не могли вернуться те, кто покинул те земли давным-давно ещё до запрета. Одним из таких скитальцев был и я. Шестеро великих королей варрад, мои духовные братья, успели вернуться, а я остался. И вернуться туда я смогу лишь после смерти. До сих пор во снах я вижу изумрудные поля моей родины, вижу сверкающие жемчужные водопады, сбегающие с гор, вижу лазоревые озёра и серебристые реки, вьющиеся между лесистых холмов, где корабельные сосны вздымают ввысь свои гордые кроны, где могучие золотисто-багряные клёны покрывают год за годом листвой лесные тропы, где среди деревьев танцевали под луной эльфы, а дриады играли на своих свирелях. как дивны хрустальные рассветы, когда воздух настолько прозрачен, что идущего за милю видно словно он стоит рядом. Я не помню, чтобы кто-нибудь из живущих в той стране надрывался. Крестьяне пахали, сеяли, снимали урожай с песнями и шутками. Из-за мягкого прибрежного климата мы никогда не знали зимы, вместо неё была затяжная, но тёплая осень. Помню ловцов жемчуга и собирателей кораллов и янтаря на морском берегу. Даже люди жили там гораздо дольше, чем сейчас. И все, все обладали магической силой, не такой, как теперь, ей не учились, она была в крови. И повсюду, повсюду был разлит мягкий сияющий мерцающий свет, свет звезды, которая была видна даже в летний полдень, Великой Звезды Запада, звезды Олондиль!
  
  - Эта страна из наших преданий! - потрясённо прошептал Доррен.
  
  Тхандин улыбнулся:
  
  - да, - произнёс он грустно, - ведь Тельяр был когда-то прородителем всех языков северо-западных земель, когда-то на нём говорили повсюду, от Великого Западного моря до Вьюжных гор на востоке, от Северных вересковых путошей до Южных пустынь. Да ты же и сам это хорошо знаешь, филид. Я не боюсь смерти, ведь тогда я смогу вернуться на родину. К тому же, Что со мной может случиться, - беззаботно махнул он рукой и повернулся, чтобы сойти с террасы на площадь, на которую уже стекался народ со всего острова, чтобы проводить полюбившегося всем повелителя. Тхандин не любил шумных проводов и потому пожелал сохранить его отъезд, то есть отлёт в тайне, и разумеется, об этом сразу же стало известно всему острову. Но я загородил ему дорогу.
  
  - Я не в праве указывать повелителю, но я прошу, нет, требую, настаиваю, чтобы ты, Тхандин, - я умышленно не назвал повелител его титулом, - чтобы ты прислушался к словам Ванариона и остался с нами хотя бы на день. Пророки редко советуют, но их советы всегда бывают мудры. Лично я ещё ни разу не слышал от Ванариона советов, как от пророка.
  
  - Вэрд, с каких это пор ты начал верить в судьбу?
  
  Я посмотрел на Ванариона, тот кивнул и тихо произнёс:
  
  - Главное правило всех пророков никогда не препятствовать тому, что должно свершиться.
  
  мы медленно сошли с террасы. Тхандина приветствовали аплодисментами. Царила приветная радостная атмосфера, но у меня на сердце было тяжело, и я видел по лицам друзей, что и им не по себе. Тхандин вскочил на своего крылатого белоснежного жеребца, обернулся на дворец, прощальным взглядом окидывая башни, потом нас, всю площадь, собравшийся народ. На миг наши глаза встретились, и я прочёл в них первые признаки надвигающейся беды. Но губы Тхандина чуть заметно дрогнули, складываясь в светлую улыбку, никогда раньше я не видел, чтобы он улыбался. Он махнул рукой и дёрнул поводья. Белоснежный конь стрелой взмыл в пылающее закатное небо, и, кругами набирая высоту, полетел в пламенеющий закат. Все подняли головы и до рези в глазах провожали взглядами белоснежного коня и выпрямившегося на его спине всадника, пока они не превратились в еле различимую точку. Но вот и она скрылась из виду. До сих пор видится мне выпрямившаяся, чуть откинувшаяся назад фигура Тхандина, который, обернувшись, поднял руку в прощальном жесте. Длинные серебристые волосы развиваются за спиной, как и просторный бело-голубой плащ. Белоснежная грива коня струится по ветру, поводья небрежно намотаны на кулак. Закат догорал.
  
  - Вот и всё! - словно подводя невидимую черту, сказал Доррен.
  
  - Вот и всё! - эхом откликнулись мы.
  
  Только двое на этой площади знали, что происходило сейчас в небе. Только Ванарион и я словно воочию видели, как сильный порыв ветра ударил в грудь Тхандина, и тот задохнулся. Но не выравнить дыхание, словно чудовищный обруч сдавил грудь, горло, вот в последней судороге руки вцепились в развивающуюся гриву коня, а колени сжали конские бока, вот припал к гриве коня несгибаемый воин, вот выпали из рук поводья, и начал падать конь, вот комнулись копыта водной глади, вот мелькнул в волнах бело-голубой парус того корабля, что помчит тебя на благословенный запад.
  
  - Тарра, вот я и пришёл к тебе! - тихо шепчут белые губы.
  
  Заржал верный конь, почуяв неизбежное, вот взмахнул крыльями, вырвнился и устремился к родному берегу, быстрее, быстрее, может, ещё успеет донести хозяина до спасительной земли. Не знает верный Милендил, что уже отсчитало последние удары и навсегда замерло сердце последнего из семи великих королей, могучего воина, великого мага и мудреца, целителя и верного друга, алта Тхандина ар Дэла Кунн"лау.
  
  А на земле мы с Ванарионом одновременно почувствовали драматическую развязку.
  
  - Пора. Надо проводить его!
  
  Торгрим, Доррен и Лаурендиль не понимающе уставились на нас, но не успели мы им ничего объяснить, как в темнеющем небе возникли и быстро понеслись к земле пять всадников. Впереди, в развивающемся белоснежном плаще летел Ларкондир. Едва копыта коснулись земли, он соскочил с коня и бросился к нам.
  
  - алта... алта Тхандин... мёртв!..- и зарыдав, он забился в моих объятиях.
  
  - Мы ведь просили его не покидать Ленос, - тихо сказал Ванарион.
  
  - Так вы оба знали, знали и не не сказали ему! - взорвался Торгрим. - ведь с ним ушла и наша эпоха!
  
  - Погляди на его плащ! - прошептал Доррен, кивая на рыдающего Ларкондира.
  
  Да, Ларкондир был не в лучшей форме: плащ распахнут, ворот рубахи порван, видимо, сильный был ветер, длинные волосы растрёпаны и закрывают лицо. Не сдерживаемые обручем. Но Доррен указывал явно не на это. Я потёр лоб, соображая.
  
  - Белоснежный плащ повелителя! - воскликнул Торгрим. Доррен тут же наступил ему на ногу, напоминая, что четверо стражей-варрад всё ещё окружают нас плотным кольцом, вернее, окружали они не столько нас, сколько своего нового повелителя. Повелителя! Да, Торгрим прав. Чисто белые одежды дозволялось носить только повелителям, Тхандин был исключением, как впрочем и во многом другом, верховные маги обычно носили поверх белоснежных одежд плащи их цветов. Ванарион, будучи целителем, всегда носил тёмно-зелёный плащ, а вот Ларкондир предпочитал небесно-голубой. Сейчас же он был в ослепительно белом плаще, плаще повелителя.
  
  - Ничего удивительного, - произнёс Ванарион. - по возвращении домой, Тхандин собирался устроить свадьбу наследной принцессы и Ларкондира.
  
  Торгрим тем временем куда-то запропастился.
  
  - Вы прибыли за нами? - спросил Доррен у сопровождавших Ларкондира варрад. Старший из них кивнул.
  
  - Не думаю, что в таком состоянии лорд Ларкондир вообще способен удержаться на лошади, не говоря уже о длительном полёте, - проворчал Лаурендиль, вместе со мной удерживая бьющегося в истерике верховного мага острова Юнг.
  
  Тут, откуда не возьмись появился Торгрим с полным ведром ключевой воды, которое он и без предупреждения опрокинул над Ларкондиром, окотив заодно и нас с эльфом. Посольство дружно ахнуло, и все четверо подались вперёд, возмущённые таким обхождением с их новым повелителем. Радикальный способ подействовал незамедлительно. Ларкондир сразу обмяг в наших крепких объятиях и, подняв мокрое лицо, заикаясь проговорил:
  
  - Я... я прибыл...
  
  - Знаем, знаем, - перебил его Лаурендиль под моим осуждающим взглядом, - но сейчас тебе нужен покой.
  
  Из дверей дворца появился Доррен, когда же это он успел, с сухими белоснежными одеждами и белоснежным плащом, в котором я с первого взгляда, узнал свой, с которого магическим образом был стёрт герб рода Виррд"ар. Вдвоём с Лаурендилем мы переодели Ларкондира во всё сухое, и Ванарион, обняв друга за плечи, повёл его в один из каминных залов, а мы с эльфом отправились переодеваться сами, клятвенно заверив послов, что вылетим на Юнг, как только лорд Ларкондир будет в состоянии держаться на ногах.
  
  Посланцы, посовместительству личная охрана Ларкондира, ворча удалились в отведённые им покои, оставив нас наедине с нашими невесёлыми мыслями. Ушёл последний из семи великих королей варрад и что же теперь? Ушла эпоха, как выразился Торгрим. А ведь он прав. Ванарион вот пост верховного мага не желает принимать, а Ларкондир, сможет ли он заменить Тхандина и захочет ли? С такими грустными мыслями я стягивал с себя промокшую насквозь одежду, быстро накидывая сухую.
  
  Да, уходит наше время, неумолимо уходит. А что в конце концов от нас останется, что будет с Ленос? Кого я оставлю после себя. Наследников у меня нет. Ванарион, хоть и любит свою Каталин, вряд ли женится на ней, он ведь целитель, а маги-целители редко создают семьи, а тем более имеют детей. Доррен? До сих пор ждёт свою Гунхильд, а на других женщин смотреть не хочет, лёгкий флирт не считается. уже и не хочет. Да, это действительно всё!..
  
  Привычный ветер бьёт в лицо, холодный ночной воздух обжигает лёгкие, такое знакомое чувство свободы, а впереди целый день слёз и причитаний, день прощания с ушедшим повелителем, и пышное погребение на закате...
  
  И вот мы уже стоим в главном чистилище белокаменной столицы острова Юнг, столице Гвэйр, где на алтаре покоится неподвижное тело в бело-голубом плаще и с золотым обручем с молочно-белым камнем на распущенных серебристых волосах, подле лежит блистающий золотом богато украшенный меч, ни обруч, ни меч новоизбранный правитель не пожелал принять, и вот эти символы власти уходят вместе со своим владельцем. Через минуту над алтарём насыпят курган, и установят на вершине памятный белый камень, на котором начертят полный титул и имя ушедшего владыки, и мастера гномы выбьют изображение белоснежного крылатого коня, мчащегося над бурным морем в алую, закатную даль...
  
  Во дворце нас ждала делегация магов в полном составе во главе с верховным магом Прайдена, явл яющегося по совместительству главой светлого совета и директором высшей школы и академии магов Прайдена, Эдгаром Клэр Бергторссоном. все без исключения члены светлого совета и двое-трое глав различных орденов, входящих в магическое сообщество. Интересно, чем мы обязаны такому высочайшему визиту. Кажется, я догадываюсь. Дальнейшие события подтвердили, что я не ошибся. Доррен весь просиял, увидев почётных гостей. Я его прекрасно понимал, он мечтал оправдаться в глазах совета и с нетерпением ожидал личной беседы, но случая никак не предоставлялось. А вот зато Ванарион побелел как полотно и попытался позорно дезертировать, но не тут-то было. Через два с лишним часа Доррен выбежал из ворот дворца и кинулся мне на шею, смеясь и плача от радости:
  
  - Оказывается, я давным-давно был принят в светлый совет, как раз после битвы у Гномьих холмов, - он помрачнел, - Они сожалеют о внезапной кончине Тхандина, оказывается, он был главой какого там элитного магического ордена, а он никогда не говорил об этом.
  
  - Тхандин считал себя воином, а не магом. Говорят, у него внезапно остановилось сердце. Ему было около двух тысяч трёхсот лет. Добрую память оставил он по себе, надеюсь, там, куда унёс его дух этот парусник, он встретится со своей Таррой!
  
  Мы помолчали. Тяжёлые двери распахнулись с таким грохотом, что мы невольно зажали уши. Ванарион, весь багровый выбежал из дворца и кинулся на морской берег, мы бросились за ним.
  
  - Что случилось? - в два голоса пытались мы докричаться до расстроенно целителя, он не отвечал.
  
  Нагнали мы его у чёрной скалы, видимой издалека словно маяк. Он стоял, привалившись спиной к влажной от дождя шершавой поверхности гранитной глыбы, погружённый в невесёлые думы.
  
  - Вы спрашиваете, что случилось, - как-то глухо спросил он. - Меня приглашали занять пост верховного мага всех магических стран, и я отказался.
  
  - Но ведь этого же безумие! - воскликнул Доррен.
  
  - Я учился! - неожиданно вскипел целитель, - не для того, чтобы управлять государствами и целыми народами, не для того, чтобы мне поклонялись и боялись. Я учился, чтобы быть полезным людям, чтобы познавать новое, чтобы... ну за что?! - вдруг истерически вскрикнул он, закрывая лицо руками, - за что мне это всё? Если бы не моё происхождение, всё было бы по-другому. Думаете, я не знал, что у меня никогда не будет детей! Знал, знал, что они могут родиться уродами или умереть, как теперь. Из-за огромной магической и жизненной силы, заключённой во мне, я не могу жить как живут все нормальные люди, не могу радоваться, как все, а вынужден всё время следить за каждым своим словом, за каждым движением, чтобы не выпустить на свободу зло, подстерегающее меня повсюду. Я весь как натянутая струна. Вы этого не замечаете, никто не замечает, а я всю жизнь буду вынужден бороться с самим собой ради счастья других. Вы думаете, это дар - быть великим магом, нет, это проклятие, проклятие, которое пригибает к земле, не даёт дышать, убивает тебя. я не могу больше, помогите мне, подскажите, что делать?
  
  - Просто жить! - ответил я, - жизнь сама всё расставит по своим местам, но, боюсь, рано или поздно, тебе придётся согласиться на их предложение. Ты не можешь вечно прозябать в безвестности.
  
  - Ничего себе в безвестности, - искренне возмутился Доррен, - да он тут чуть ли не бог! И...
  
  - Слушайте, кажется, надвигается буран, не пора ли нам возвращаться?
  
  Молодец Торгрим, вовремя про буран вспомнил, кстати, буран и на самом деле надвигался. Неприятный разговор был позади, и я искренне радовался, что Ванарион не принял предложение магов, это означало, что в ближайшие годы никуда он от нас не уедет, а там посмотрим!..
  
  Маги отбыли тотчас же после неудачной беседы с Ванарионом. Они попросту воспользовались телепортом, и как только не боятся, что на молекулярном уровне попадут в тот же буран, рискуя развеяться по ветру да так и не собраться?
  
  Прошло два года по нашим меркам. Зрение к Каталин стало возвращаться, знания и руки Ванариона делали невозможное. У Налдиры родился сын. А вот Гунхильд так и не вернулась, наверное, дракар разбило о скалы где-нибудь далеко-далеко от обитаемых земель, ведь она так любила путешествовать. Доррен нашёл успокоение в музыке, теперь он по целым дням не расставался с арфой. Как-то Ванарион сказал ему: "я достаточно тебя обучил, теперь ты будешь постигать всё сам! Не забывай, Доррен, что маги учатся всю жизнь!" Лаурендиль с женой, которая, родив дочь, перебралась, наконец, на Ленос, по целым дням обсуждали с Керданой принципы и методы детского воспитания. Мэрклу уже исполнилось три с половиной года, он рос крепким здоровым парнишкой. Мартин ни разу так и не появился в Ленос, и Кердана начала всерьёз беспокоиться, не случилось ли с ним несчастья. Торгрим окончательно забросил ремесло кузнеца и полностью отдался новому увлечению, морской навигации и строительству кораблей, вернее, наблюдением за этим самым строительством. Он был одержим идеей построить боевой дракар и отправиться на нём то ли на Свальбард, на самый северный край света, то ли в Ванахейм и дальше в пустынные моря запада, с выбором он так и не определился. Но, глядя на своего сына и на других детей, я невольно поглядывал на Ванариона и Каталин, которые беззаботно смеялись, забавляясь с малышами, но в их глазах я читал глубокую застарелую тоску. Но почему жизнь так не справедлива к вам?..
  
  Как-то поздней осенью мы как всегда собрались на берегу моря, и я завёл разговор, уже в какой раз, что неплохо бы разыскать Мартина. Друзья меня поддержали и даже решили отправляться на его поиски немедленно.
  
  - На т"арх лететь нельзя, им не выдержать этих ураганных ветров да и мокрый снег не способствует полётам. Я предлагаю отправиться на корабле.
  
  Торгрим присвистнул:
  
  - Я подозревал, что все маги немного чокнутые, но что настолько! Мы же потонем, прежде, чем выйдем за сторожевые утёсы, посмотри, какой на море шторм.
  
  И в правду, пора осенних штормов ещё не миновала, а им на смену уже спешили зимние.
  
  - Ну и что ты предлагаешь? Переждать непогоду? Мы больше девяноста лет ждали, а ведь Мартин человек, а не варрад или эльф, для него, как и для тебя и для Доррена время течёт одинаково и слишком скоротечно, хоть он и бессмертен, как вы. Но помимо вечной молодости и бессмертия существует такое понятие, как усталость. В любой момент он может захотеть отказаться от своего дара или просто покончить с собой, как пытался Ванарион, а у Мартина на это куда больше причин. Прошло двадцать человеческих лет с тех пор, как мы его видели в последний раз. Кто знает, что могло произойти. И Кердана места себе не находит. Будь она одна, она бы давно отправилась на его поиски, но она не может бросить сына.
  
  - Так-то уж и не может, у неё есть Веллана с Лаурендилем, повелители Догар в конце концов.
  
  - Сразу видно, что ты закоренелый бирюк. Она слишком привязана к сыну.
  
  - Ты вот, я вижу, не слишком о Арр"даоне заботишься. А ведь ребёнок не виноват в том, что вы с его матерью живёте как кошка с собакой, собака лает, кошка шипит к взаимному удовольствию.
  
  - Ошибаешься, сына я люблю, хоть и не выказываю это как Кердана и Велллана с Лаурендилем.
  
  - Ну, что, отправляемся? - делово поинтересовался Доррен, - пойду за нашими травниками, они с утра что-то разыскивают на восточном болоте, которое уже лет как пятьдесят назад осушили, и что им понадобилось в пустом лесу в такой мороз. Наверняка, опять какую-нибудь гадость варят.
  
  - Ванарион не травник, а маг-целитель!
  
  - Да, какая разница, колдун он и есть колдун! - вмешался Торгрим, - а Ванарион что-то совсем не тем занимается, ему по статусу положено сиднем в кабинете сидеть да учёные книги читать, даром ему что ли официальный диплом об окончании академии вручили и степень доктора наук присвоили?
  
  Диплом Ванариону вручили ещё неудачливые визитёры, но тогда он о нём успешно умолчал, но Доррен, подслушавший его горестные мысли по этому поводу, поспешил поделиться с нами столь печальным известием. Сам-то он сиял, зная, что старший брат, наконец, получил давно причитающуюся ему награду, ведь как я уже говорил, Ванарион всего за несколько лет прошёл семнадцатилетний курс дополнительного высшего образования по всем двадцати двум наукам и отлично сдал экзамены. Докторов наук среди магов было по пальцам пересчитать, а магов-повелителей не было вовсе. Так что Ванарион мог по праву гордиться и собой, и дипломом, но пока что-то особой гордости в нём не замечалось.
  
  Доррен вернулся с Ванарионом, Лаурендиль спешил следом, на ходу завязывая довольно объёмистый мешок, на глазах съёжившийся, превратившись на крохотный кулёчек, который эльф повесил на шею, видимо, вес убывал в соответствие с размерами. У Ванариона и Доррена в руках тоже были мешки, видимо, с одеялами и провизией. Торгрим, ударив себя по лбу, кинулся в дом, он теперь жил при кузне и корабельном сарае за мечом и ножами. Мне ничего брать не приходилось, гилвурн всегда был при мне, а о одеялах, провизии и огниве позаботились друзья. От профессиональной помощи матросов мы отказались. Торгрим сказал, что сам отлично справится и с целым кораблём. И мы вышли в уже по-зимнему угрюмое море. Доррену и Лаурендилю, привыкшим к сухопутному образу жизни сразу стало плохо, у Доррена разыгралась морская болезнь, и он не выходил из крохотной каюты. Лаурендиль держался твёрдо, но всё жаловался на непривычный простор, ему, как лесному эльфу было непривычно и неприятно море, правда, где он усмотрел этот самый простор ума не приложу, так как все две с половиной недели стеной лил дождь и бушевала буря, но ему виднее. Я хоть и любил море, больше привык доверяться не кораблю, а крыльям своего Ильвара, а в этакий шторм мне совсем было как-то невесело. В целом путешествие прошло без серьёзных неприятностей, если не считать парочки сломанных мачт, так что шли мы теперь под одним парусом да погнутых вёсел. Правда, выяснилось, что Лаурендиль прихватил свою арфу, которую благополучно забыл на палубе под проливным дождём. Арфу ему принёс Ванарион, выслушав приличавшую случаю гневную тираду на лоасе вперемешку с раиком и высшей речью, он с невинной улыбкой вручил эльфу истекающий животворной влагой инструмент и с поклоном удалился, не дожидаясь благодарностей, ибо отлично понимал, что они вряд ли последуют. Как это не странно, арфа не только не утратила товарный вид, но даже не испортилась, и извлекаемые звуки не повергали нас в животный ужас, как планировалось. Пришлось просить прощение у Ванариона, который, выслушав эльфа, заявил, что тому ещё повезло, ведь ему, Ванариону, не на кого вылить свою досаду, потому что все четыре огромных фолианта по травоведению и целительству, которые он везёт с собой, промокли насквозь и восстановлению не подлежат. Ну, вот что мне делать с ними, на кой понадобилось тащить с собой тяжеленые, впрочем, я подозреваю, они тоже волшебным образом уменьшились как в размере, так и в весе, фолианты, если практический материал всё равно либо вымерз, либо скрыт глубоко под снегом.
  
  Злые и уставшие мы выбрались, наконец, на твёрдую почву. Почти не сговариваясь, решили посетить Дедовы кущи, может, мудрые друиды помогут, да и дриады какой-нибудь добрый совет подкинут, заодно и совместим приятное с полезным и для наших магов найдётся практический материал, ведь в дедовых кущах царит вечное лето. Может, где-то и царит вечное лето, но здесь и сейчас нам угрожала пуская и не вечная, но не менее холодная и ветреная зима. в этих южных, южных по отношению к полночным землям викингов, краях снега практически не бывало, он просто таял, не достигая земли, но зато колючие снежинки и град в купе с озверевшим северо-западным ветром живо напоминали, что вряд ли нас ожидает беззаботная беспечная прогулка. Кто мрачно, кто со стонами и проклятиями взвалили мы заплечные мешки и уныло тронулись в путь. Направлялись мы на запад, держась старинного северо-западного тракта, проложенного ещё в незапамятные времена великими королями севера, а теперь заброшенного, нет, вернее, за ним приглядывали эльфы, подновляли, но сами почти не пользовались.
  
  - Ну и какого лешего ты нас сюда затащил? - вполне справедливо поинтересовался Торгрим, - да здесь людей днём с огнём не сыщешь!
  
  - Тсс! - приложил я палец к губам, - посмотри-ка.
  
  К нам навстречу брёл нищий, изодранный чёрный плащ волочился по земле, разбитая лютня моталась за спиной на единственном уцелевшем ремне, разваливающиеся надвое башмаки явно знавали лучшие времена. Не доходя до нас несколько шагов бродяга рухнул на колени и протянул к нам руки. мы невольно отшатнулись, не сдерживая отвращения. Ну сейчас начнёт клянчить. Нищий завопил просительно и жалобно, но отнюдь не подаяние вымаливал он.
  
  - Убейте меня, я не могу больше так жить! Вэрд, - он на коленях подполз ко мне и схватился руками за полу плаща, - ведь это я должен был убить тебя, я а не Марред. После гибели Теана он растерялся. Вот я и приехал на Ленос, чтобы завершить начатое твоим кровником. Я не служил Теану, как он, но, увидев, как вы радуетесь и благоденствуете, я возненавидел тебя. Той ночью, если Марред оплошает, я должен был зарезать тебя во сне. Но у меня не поднялась рука убить больного и беспомощного. Убей меня, я заслужил смерти! - и Мартин ничком упал в мёрзлую дорожную грязь.
  
  Я не выдержал:
  
  - Да знаешь ли ты, что Ванарион пытался покончить с собой, чтобы только не вспоминать ужасы прежней жизни, на которую обрёк его ты, а разве можешь ты вернуть истинный цвет волос Доррену, разве можешь воскресить семью Торгрима? - мой голос звенел и дрожал от гнева.
  
  - Я рассплачиваюсь за это всей своей жизнью. Знаешь, Вэрд, что чувствуешь, когда слышишь свист камней, что летят в тебя, издевательский смех, когда ты избитый валяешься в грязи, когда тебя травят собаками, а ты не можешь даже встать, чтобы защититься, не можешь убежать, потому что не вдишь дороги. А бесконечные видения, видения прошлого, от которых нет спасения, потому что раскрыв глаза видишь только тьму, неистовое желание увидеть зоть что-нибудь, помимо этой холодной безжалостной мглы, и прозрение на несколько часов только для того, чтобы ты мог увидеть льдистые далёкие равнодушные звёзды и кровавую луну, потому что кровавая пелена застилает зрение. И боль, постоянная не стихающая боль, боль, что жжёт сильнее калёного железа, сильнее побоев и ран, боль унижения, боль души, разъедидаемой отчаянием. Я столько раз пытался убить себя, но клинок не желает брать мою жизнь. Прошу вас, убейте меня, я не могу больше так жить! Торгрим, можешь приступать к исполнению своей угрозы. Кердана мне всё рассказала. Я готов!
  
  Я вспомнил, что пообещал ему Торгрим и содрогнулся. Но тот, подойдя к Мартину, и, приподняв ему голову, заглянул в лицо. На смуглом избитым лице словно озёра боли лихорадочно горели смарагдовые глаза, в которых плескалась такая безнадёжность, что викинг не выдержал.
  
  - Я прощаю тебя, хотя мне и следовало бы сперва проучить такого негодяя, как ты.
  
  Мартин повернулся к братьям. Оба молчали.
  
  - все эти долгие годы я скитаюсь по дорогам, нигде не находя приюта, и лишь ветер стонет за спиной, да звёзды смеются над моими страданиями. Доррен, ты знаешь, что значит быть отверженным, знаешь, когда в тебя плюют и бросают камни, насмехаются в глаза, но у тебя был шанс получить прощение, у меня такого шанса нет. Ни живущие, ни мёртвые никогда не простят меня.
  
  - Я прощаю тебя, брат! - тихо сказал Доррен.
  
  - Я не мог простить за Доррена, а за себя я тебя давно простил! - подал ему руку Ванарион. Мартин поднялся, тяжело опираясь на руку брата. На губах его заиграла робкая улыбка.
  
  - Ты, конечно, мерзавец, - сказал Лаурендиль, - но и я прощаю тебя. слишком много времени прошло, чтобы теперь мстить за прошлые обиды.
  
  - А я давно не держу на тебя зла и давно простил, - улыбнулся я, после чего мы все встали вокруг него и, взявшись за руки, пропели на всеобщем, ибо Торгрим не знал высшего наречия, очищающее прощение. Мартин пошевелил пальцами, повернул правую руку ладонью вверх, сжал и разжал кулак и заулыбался. Я знал, что метки и на руке, и на груди исчезли, а вместе с ними исчезла и боль.
  
  - А теперь отправимся на Ленос, Кердана уж заждалась тебя, и сына ты давно не видел.
  
  - А как же Дедовы кущи? - возмутился Торгрим, - я давно мечтал там побывать.
  
  - Ну, если Мартин не против, мы сначала отправимся туда.
  
  Мартин улыбнулся? Против каких дорог может быть скиталец.
  
  Две недели мы шли по прихваченному льдом северо-западному тракту, пока, наконец, не свернули в леса, пройдя которые мы должны были попасть во владения истых великанов, вернее, руины их древнего города. На привале Доррен как всегда запел, к нему подключился Ванарион, И Мартин тоже потянулся к своей лютне. Едва он тронул железные струны, на пальцах выступали алые капли, но Мартин играл, играл так самозабвенно, и я понял слова Тхандина о вырванной занозе. Да, теперь неистовая боль, причиняемая лютней, не ранила, а словно бы исцеляла истрадавшееся сердце. Мартин запел. Голос, сливаясь с рокотанием струн то воспарял к самым облакам, то падал камнем на мёрзлую землю. Мы зачарованные внимали этому голосу. Нет, трём голосам троих братьев, слившихся воедино, словно бурный поток, вобравший в себя сотни мелких притоков...
  
  Они пели, а мне казалось, что рядом с каждым стоит его хранитель: могучий воин в медных доспехах, сероглазый статный юноша с лютней и высокий мудрец в бело-золотых одеждах: Хёд, Браги и Хеймдалль.
  
  Вечер промелькнул незаметно. Настала ночь. Не успел я заснуть, как ко мне неслышно подошёл Лаурендиль и тронул меня за плечо.
  
  - Сегодня полнолуние. Каждую ночь Мартин бредит на варатхэ, мы пытались поговорить с ним, но он отмалчивается или просто уходит. Его мучат кошмары, а сегодня...
  
  Оно наступило быстрее, чем ожидал эльф. Тело Мартина содрогнулось, выгнулось дугой, и он закричал высоким пронзительным голосом. Мы бросились к нему.
  
  - Осторожнее! - крикнул Ванарион, отталкивая нас обоих и хватая брата за руки. но Мартин извернулся и вцепился ему в горло. Ванарион повалился на колени, по-прежнему стараясь удержать его.
  
  - Бегите! - прохрипел он, - вам с ним не справиться. Им владеют древнейшие тёмные силы, как когда-то мной.
  
  Он посинел. Доррен подбежал к брату, пытаясь разжать руки Мартина, словно тисками стиснувшие горло Ванариона. Наконец, ему это удалось, Лаурендиль поскорее оттащил потерявшего сознание целителя в сторону, предоставив Торгриму приводить его в чувства. Но всё это я уже видел сквозь заполняющий сознание туман.
  
  
  
  Бесконечная, мрачная дорога, уводящая вниз. Я снова бегу всё дальше и дальше от мира живых, бегу из последних сил за человеком в чёрном плаще. ноги по щиколотку утопают в мелкой сухой пыли. вот я уже не бегу, а бреду, еле переставляя ноги, а человек уходит всё дальше и дальше. и вот он растворяется во мраке. Я в отчаянии бросаюсь вперёд и вдруг слышу голоса, грубую ругань и смех. Огромная толпа собралась вокруг обнажённого человека, лежащего в пыли. один из людей обернулся на шорох шагов, но меня он не видел, ибо живого невозможно увидеть в царстве теней, если он сам того не пожелает. Это были маги поверженного ковена, а также и древние тёмные маги. Они пытали Мартина. Когда они, наконец, ушли, гогоча и грязно ругаясь, Мартина нельзя было узнать: лицо, и без того разбитое в кровь бросаемыми в него на трактах камнями, теперь напоминало... бесформенное кровавое месиво, глаза были вырваны, пальцы рук тоже, а на теле не осталось живого места. Я подхватил его на руки, он глухо застонал и с силой оттолкнув меня, бросился вниз по дороге. Но ноги не слушались, подломились. Он упал лицом в сухую пыль, но упрямо продолжал ползти. Я нагнал его и уже протянул руку, чтобы ухватить за спутанные волосы, как земля ушла у меня из-под ног, и я покатился, со всё нарастающей скоростью, вниз по крутому склону. Пыль забивала нос и глаза, забивалась в лёгкие. Долго, слишком долго длилось моё падение, но вот скольжение замедлилось, а потом и остановилось совсем, и я понял, что лежу на пребрежных камнях, неожиданно острых для этой, как я полагал, песчаной местности. Я приподнялся на локтях и огляделся. Тело тут же отозвалось болью. На меня ещё продолжал сыпаться песок и те же острые камни. У самой кромки воды, покачиваясь стоял Мартин и неотрывно смотрел на иссеня-чёрные воды. Я вскочил и, невзирая на боль, бросился к нему, схватил за искалеченную руку. Он вскрикнул от боли.
  
  - Пусти меня, Вэрд! Если я не успею на этот корабль...
  
  Опять корабли! Я ничего не видел, но отлично понял, что за корабль имел в виду Мартин. Призрачный парусник под угольно-чёрными парусами с багряным рисунком, начерченным кровью, корабль самой сменрти.
  
  - Не смей! Если ты взойдёшь на этот корабль, он увезёт тебя на остров тьмы, где ночные кошмары становятся явью, и ты не сможешь уйти оттуда до тех пор, пока во всех девяти мирах продолжает течь время, а потом тот же корабль унесёт тебя в неведомые ни живущим, ни мёртвым моря в предначальной пустоте, моря горя и отчаяния, потерь и разлук, и ты вечно будешь бороздить неизъяснимые просторы, не ведая ни сна, ни покоя, терзаемый тоской и безнадёжностью.
  
  - Не беспокойся за него, я позабочусь о нём там, куда не забредают даже мёртвые! - тяжёлая рука зеленоглазого воина в медных доспехах легла мне на плечо. Мертвенный холод обдал меня ледяной волной. Я задохнулся. Но повернул голову и твёрдо посмотрел в смарагдовые лучистые глаза.
  
  - Ты единственный среди асов можешь без опаски путешествовать по всем девяти мирам и находиться в них почти одновременно, я прошу тебя, ради счастья тех, кто ему дорог и дорог мне, помоги Мартину вернуться в мир живых.
  
  - Нет! - твёрдо ответил Хёд, - это его и твоё испытание, и пройти через него вы оба должны сами! - и он растворился во мраке.
  
  Я вздохнул, перехватил Мартина за талию и, взвалив на плечи, стал корабкаться на испалинский утёс, с которого мы оба только что свалились. руки утопали в мягком песке, вернее, легчайшей пыли, покрывавшей мёртвый камень. Штаны давно порвались, рубаха пропиталась едкой пылью, пальцы скребли и цеплялись уже за голый камень, вдобавок руки потерявшего сознание Мартина судорожно вцепились в горло и душили, не давая вздохнуть, а с каждым вдохом сухой воздух обжигал лёгкие. Сердце, казалось, было готово вот-вот выскочить из груди. Лицо, руки, колени были исцарапены и изранены в кровь. Кровь из многочисленных ран Мартина струилась по моему телу, пропитывая и без того уже мокрую от пота рубаху, которая противно липла к телу, стесняя движения, а вездесущая пыль раздражала при каждом движении. Вот когда я уже думал, что уже не в слиах ползти, подъём кончился. Я рухнул лицом в сухую дорожную пыль. Когда я попытался подняться, тяжесть Мартина показалась невыносимой. Я спихнул его с себя и схватил за руку. Он пришёл в себя и попытался оттолкнуть меня. Я из последних сил удерживая скользкую от пота и крови руку Мартина, поднялся и медленно удручающе медленно побрёл вверх по пыльной дороге. Мартин больше не сопротивлялся, видимо, понял, что это бесполезно. Даже обессиленный, в стране теней, варрад остаётся варрад, и не человеку тягаться с ним в силе.
  
  Очнулся я под развесистым безлистным вязом. Торгрим бесцеремонно хлопал, по ощущениям бил со всей дури, меня по щекам, Лаурендиль обильно поливал нас обоих водой, в добавок оказавшейся жутко холодной.
  
  - Эй, хватит издеваться! Я живой ещё пока, вот помру, будете измываться сколько захотите. А пока я не позволю надо мной издеваться.
  
  Говоря таким образом, я поднялся и первым делом подбежал к Мартину, который как раз открыл глаза. Слава богам, на его теле никаких следов перенесённых мучений, даже побитое камнями лицо зажило, наверное, Лаурендиль с Ванарионом постарались. Вот только угольно-чёрные волосы стали абсолютно седыми, как густой туман. Черты разгладились, помягчали, в глазах появился живой блеск и искорка веселья. Как он походил на Доррена!
  
  - Прости меня, Мартин, - подошёл к нему Ванарион, - когда я уезжал, матушка приказала заботиться о вас. Видно, я плохой брат. Я занимался учёбой, воспитанием Доррена, а о тебе всё думал, как о ребёнке, не замечая, что ты давно вырос.
  
  - Не кори себя. Меня воспитывал отец, твой отчим, а ты знаешь, каким он был жёстким и суровым человеком. Доррену от великих предков отца досталась любовь к странствиям и благородное сердце, а мне своеволие, непокорство и гордыня, - он тяжело вздохнул, - вот за них я и был наказан.
  
  - Но теперь всё позади! Забудь! - улыбнулся я.
  
  Уже три дня как мы шли вдоль пограничных, вернее, бывших пограничных рубежей великаньего города, или вернее, крепости. От стен и строений остались только огромные валуны, в беспорядке наваленные в лощинах между пологих безлесных открытых всем ветрам холмов. Северо-западный ветер превратился в ураган, я, конечно, понимаю, что Ванарион и Доррен любят этот ветер за то, что он напоминает им об их утраченной родине в далёких северо-западных морях, вернее, под ними, но мне, и, похоже, Лаурендилю, было неуютно, привычные к подобным ветрам Мартин и Торгрим шли спокойно, а мы с эльфом кутались в плащи, укрываясь ими с головой и руками, хорошо ещё, что на мне были тёплые шерстяные штаны. Но ни они, ни меховые плащи не спасали он пронизывающего холода.
  
  На ночлег мы устроились в какой-то лощине, где обнаружилось подобие подлеска из малорослых кривых сосёнок. Кое-как нарубив для костра деревцев, развести его оказалось практически невозможным при таком ветре, который, хоть и потише, но дул с тем же завидным упорством, но Доррен с Торгримом с этой задачей кое-как справились, мы отужинали гречневой кашей и бутербродами с сыром, и улеглись вокруг трепещущего на ветру костерка. Ванарион наотрез отказался утихомиривать разбушевавшуюся природу, сказав, что слишком устал, а если нам срочно нужен заклинатель стихий, значит, надо было искать кого-то другого, он к нам в заклинатели не нанимался. Что-то подобное мы слышали от него и на корабле в этот нескончаемый шторм. Правда, я его, в отличие от остальных отлично понимал, для прекращения самого обыкновенного дождичка, а тем более на его вызов магу требуется гораздо больше ЭМЕ, чем при обычных заклинаниях, примерно 400-500, когда как на простой телекинез или иллюзию уходит около 120-200. Маг-целитель обычно тратит за раз около 300 ЭМЕ, Ванарион 550, но на обуздание таких могучих стихий как ревущее пламя, бушующий ветер и волны у магов обычно уходит от 2000 до 6000 энергетических мыслительных единиц, у Ванариона же должно было уйти около 4000-5000. Я, и он, видимо, тоже, отлично помнили, сколько сил ушло у него на обуздание бури. Так что зря рисковать своим резервом, а тем более вдали от дома, от знакомых мест, ему ох как не хотелось, а воды, от которой подпитываются маги-целители поблизости не было, вернее, была в весьма подмёрзшем состоянии.
  
  Уснуть мне так и не удалось. Всю ночь я продрожал под меховым плащом и двумя одеялами из медвежьих шкур, но, похоже, медведи были старые и облезлые, ибо шкуры не только не спасали нас, прижавшихся друг к другу, от холода, но, похоже, сами норовили замёрзнуть. По утру Мартина, как самого боевого отправили за водой с топором наперевес. Вообще-то была очередь Торгрима, но Мартина Лаурендиль специально отослал, чтобы не подслушивал.
  
  - А вам не кажется, - начал он, - что-то с ним происходит неладное. Вроде Вэрд его от наваждений освободил, а он с каждым днём всё мрачнее и мрачнее становится.
  
  - Предаст он нас, помяните моё слово, - неприязненно пробурчал Торгрим.
  
  - Торгрим, постыдись! Ты же ему от всей души даровал прощение, а значит, не можешь подозревать друга. Тем более, мы прекрасно знаешь. Что из этого выходит.
  
  - Простить ещё не значит принять, - словами Ванариона ответил викинг. - простить-то я простил, а вот тревожно мне как-то. А что если он нас как-нибудь во сне придушит, ведь хотел же Вэрда прикончить.
  
  - Слушай, хочешь, спроси у него сам, кого он хочет прикончить, а кого пощадит! - разозлился эльф. - я ему верю, и братья за него поручились.
  
  - Да родичи друг за друга кому хочешь глотку перегрызут, будут уверять, что родич не виноват, а...
  
  - Тсс!
  
  Вернулся Мартин с полным туеском воды, в котором плавали мелкие льдинки. После завтрака, состоявшего из той же каши, правда, на сей раз с салом, о котором, кстати, вспомнил запасливый Лаурендиль. Мы, правда, на него набросились за то, что он не вспомнил об этом сале дней эдак десять назад, мы снова тронулись в путь. Проходя мимо нагромождения гранитных глыб, Мартин замедлил шаг и пристально стал вглядываться в ничем не примечательные руины крепостной стены и виднеющиеся за ними холмы. Торгрим тронул меня за плечо:
  
  - Ну, что я говорил, сейчас как свистнет, как набегут его разбойнички!.. пошли быстрее.
  
  Мы ускорили шаг, Мартин начал отставать, а потом, догнав нас, вдруг сказал:
  
  - Я, кажется, обронил рукавицу, - запасные рукавицы, эльфийской работы, одолжил ему Лаурендиль, - вы идите, я вас сейчас догоню.
  
  И он не торопясь, пошёл назад, к камням, которые мы давно миновали. Я сообразил первым. Резко развернувшись, расталкивая друзей, я кинулся вслед за Мартином, который уже скрылся за поворотом дороги. Ванарион и Доррен с Лаурендилем кинулись следом, ничего не понимающий Торгрим бросился за ними. Я достиг поворота первым, но было уже поздно. Утвердив свой чёрный меч стоймя между двух огромных валунов, Мартин отошёл, разбежался и бросился грудью на острие. Сталь с неприятным хрустом вошла в податливое тело и вздыбила горбом куртку на спине. Когда я подбежал к нему, Мартин с трудом перекатился на бок, и обеими руками выдернул меч из раны. кровь хлынула густой тёмно-красной волной, дымясь на морозе.
  
  - Что же ты наделал?! - падая перед ним на колени, воскликнул я.
  
  - Простите меня, друзья, братья и побратимы! Но я... я не мог... не мог жить, видя как вы ко мне относитесь, каждую минуту сознавать, что я не достоин... вашей дружбы, вашей любви... я просто не смог!..
  
  Дыхание с шипением и свистом вырывалось из груди, в груди и горле яростно клокотала кровь. Он закашлялся, и кровь хлынула изо рта.
  
  - Я никогда не молился, помолитесь за меня, если... если не брезгуете... и... передайте Кердане, что я её безумно люблю... любил...
  
  Снова судорога и жуткий кашель, и всё. Ярко-смарагдовая глубина, затянутая дымкой смерти уже никогда больше не засветится счастьем, и падающие снежинки уже не растают на остекленевших неподвижных глазах.
  
  - Не могу я смотреть в глаза мёртвому. Они мне слишком многое напоминают, - и Ванарион бережно прикрыл глаза уже холодными веками. Он не плакал, в отличие от всех остальных, включая меня. - я знал, - тихо сказал он, предвидел, что подобное может произойти.
  
  - Его простили боги и представители всех рас, живые и мёртвые, но мы забыли, что существует один, самый главный и суровый судья - он сам. И судья этот только что произнёс своё слово, - сказал я.
  
  - В бой я с судьбой вступил,
  
  Где честь - единый закон,
  
  На перекрестье стою один,
  
  Самим собой побеждён! - вдруг сказал Доррен.
  
  - Даже уйдя, он выиграл этот поединок, - сказал Лаурендиль, - он ушёл не горделивым, но гордым, побеждённым, но твёрдым, и, главное, прощённым.
  
  Пока мы говорили, от тела Мартина, медленно кружась, поднялся чёрный ворон. Покружив над нами, он два раза хрипло прокричал и, взмахнув крыльями, стремительно понёсся вверх. Взглянув на него ещё раз мы вздрогнули, птица была ослепительно белоснежной.
  
  - Его дух нашёл дорогу к свету, - сказал Доррен, а Ванарион лишь покачал головой, вспомнив знамя, белого ворона, сидевшего на его плече.
  
  О том, чтобы хоронить не могло быть и речи, в промёрзшей насквозь, каменистой почве невозможно было даже выдолбить и малюсенькой ямки, так что мы разгребли в куче камней что-то на подобие довольно большого углубления, положили туда тело и заложили камнями, варварский способ, но что поделаешь. Постояв над импровизированным курганом, мы снова пошли, вернее, побрели... куда, зачем?... в Дедовы кущи? Но чем нам помогут мудрые друиды и добрые дриады? Воскрешать из мёртвых они не умеют, а в утешениях мы не нуждались, отлично понимая всю горечь потери и её неизбежность и поэтому не жаловались, не плакали.
  
  - Об одном я жалею, - сказал Доррен, - что недолюбили мы с Ванарионом его, недоласкали, оттого он и стал озлобленным и жестоким, поэтому и увлёкся некромантией.
  
  - Ну и семейка, один со скал бросается, другой - грудью на меч, - попытался разрядить обстановку Торгрим, Ванарион только грустно улыбнулся.
  
  - Ладно, хватит, что попусту скорбеть. Пошли лучше куда собирались, передохнём денька два, может, что-нибудь хорошее услышим, - сказал он.
  
  До подпирающих облака раскидистых вечнозелёных дубов, опушки Дедовой кущи мы добрались через неделю. Вместо двух дней, мы прогостили у друид с дриадами три недели, но нашу хроническую тоску они так и не рассеяли, пришлось отправляться в обратный путь с мрачными думами о превратностях судьбы. Доррен, который, казалось, спокойно перенёс смерть брата, мрачнел с каждым днём. Ванарион первым заметил тревожные признаки: лихорадочный блеск глаз, резкость в редких разговорах и угрюмую замкнутость. Лицо словно бы теряло свои краски, становилось серым, бесцветным. Отозвав меня как-то раз в сторону он, прошептал, указывая на Доррена.
  
  - Последи за ним. Подобное состояние может плохо кончится, если он не выплеснет своё горе. Надо заставить его раскричаться, расплакаться, разозлиться. Не знаю как, но любыми способами надо вывести его из себя, иначе он либо сойдёт с ума, либо наложит на себ рук и, вслед за нашим бедным братом.
  
  По просьбе Доррена обратный наш путь пролегал по тем же местам, где почти месяц назад мы проходили с Мартином. Сильнейшие ветра сдули снег с нагромождения камней, под которыми мы похоронили Мартина, и они лежали, обледенелые, под низким серым зимним небом. Доррен остановился и взошёл на каменный холмик, под которым нашёл свой последний приют его брат. Мы сгрудились у подножия. Вдруг Доррен пошатнулся, упал и... много раз я и все мы видели его плачущим, рыдающим, бьющимся в истерических припадках, но подобного никому из нас не доводилось слышать. Это не был плачь, даже не вопль, это был вой, жуткий, нечеловеческий, звериный. Я слышал плачь и крики вдов и сирот, слышал, как кричат люди под пытками, заживо горящие в огне. Слышал голоса мёртвых, но ничего, никогда не слышал я более жуткого. От этого воя закладывало уши, стыла в жилах кровь, замирало сердце, и горло стискивали клещи ужаса. Я и Лаурендиль одновременно бросились к Доррену.
  
  - Назад! - хватая нас за плащи, что есть силы заорал Ванарион. Его густой звучный голос легко перекрыл вопли брата. - мы ему ни чем не поможем, никто ему сейчас не поможет, даже боги здесь бессильны.
  
  - Так что же нам делать, по-твоему, стоять и смотреть, как он сходит с ума! - взъярился Торгрим.
  
  - Успокойся, это пройдёт, и его психика не пострадает. Ему, наоборот, станет легче. Просто нужно время.
  
  Мы отошли и присели на груду камней, не чувствуя пробирающего до костей холода.
  
  Крики Доррена достигли своего апогея. Тонкий, настолько высокиц вопль, что казалось, ухо не способно скоро будет его воспринимать, прорезал воздух, который, казалось, дрожал от напряжения и взвивался к облакам. Доррен вдруг вскочил и с остервенелым лицом стал бросатсья грудью на скальный выступ. Торгрим не выдержал:
  
  - Он убьёт себя, мы должны его остановить!
  
  - Не убьёт.- спокойно ответил Ванарион. - не сможет.
  
  - Как ты можешь сидеть тут и так спокойно рассуждать, - взорвался свей, - когда твой родной брат на твоих глазах пытается себя прикончить! - и он со всех ног кинулся к груде валунов. Ванарион, вскочив, ухватил его за плащ.
  
  - Я сказал стой! - рявкнул он в самое ухо Торгрима. - слушай меня, если не хочешь отправиться к праотцам. Доррен убьёт первого, кто к нему приблизится. Разве ты, берсерк, не знаешь об этом. Разве никогда твои друзья так не оплакивали своих погибших?
  
  Торгрим повиновался и сел, низко опустив голову.
  
  - Ты прав, а я совсем позабыл об этом.
  
  - Разве Доррен так любил Мартина? - спросил я, - если так потрясён его смертью.
  
  - Мы все любили его, разве нет, по крайней мере привязались. И нам всем будет его не хватать!
  
  Это было правдой. Мартин, дважды спасавший мне жизнь, ненавидимый, проклинаемый гонимый всеми Мартин, стал мне близким, и даже, кажется, родным. Да что я говорю, ведь в нём текло кровь и моих побратимов. И вот теперь, когда его не стало, на сердце у меня словно лёг тяжёлый камень. А Ванарион между тем продолжал:
  
  - Я только сейчас понял, как сильно любил его, и как мне будет его не хватать. Я каюсь, что не любил его в юности, я видел в нём всего лишь младшего брата, рождённого не таким, как мы с Дорреном, злым, жестоким. Помню, как одныжды, я нашёл его за поленницей плачущим. Ему тогда было пять лет. Отец избил его за то, что Мартин не выучил урок. Я принялся утешать его, и тогда он и крикнул мне в лицо слова, которые я буду помнить всю жизнь:
  
  - " Убирайся прочь со своими утешениями, ты, ни в чём не знающий отказа, ты, мнящий себя великим, убирайся и оставь меня в покое!" и это выкрикнул пятилетний ребёнок. Мне было тогда десять лет, но я уже тогда выглядел старше своих лет, уже тогда я уговорил отца привезти мне с большой земли магические книги и изучал теорию магии. Практике меня никто не мог обучить, мать владела искуством врачевания, но не могла обучить меня тому, что я хотел знать. Тогда на голой земле за поленницей, я впервые почувствовал, какой груз мне придётся пронести через всю мою жизнь. Моё исключительное положение по праву рождения больше не радовало, а угнетало меня. Если даже родной брат не хочет меня видеть, зачем нужна мне та сила, коей я владел. Мартин вскочил и убежал, а я остался сидеть, прямо на земле, не замечая, что штаны и куртка давно промокли от липкого снега, а в башмаки натекла вода. Я сидел и беззвучно плакал. Мне казалось тогда, что я остался один на всём белом свете. Усыновивший меня человек, которого я называл отцом, ненавидел меня, за то, что я был исключительным, особенным, мать... мать души во мне не чаяла, но это была любовь наседки, страстная, пламенная, но неотрадная. Доррен всегда тянуля ко мне, но он был ещё слишком мал. А младший, Мартин, только что сказал своё слово. Вот таким и нашёл меня Доррен. Семилетний малыш подбежал ко мне и обхватил за шею тоненькими ручонками, утешал. До сих пор помню его золотисто-русую головку, прильнувшую к моей груди. детские глазёнки смотрели на меня с такой преданностью и любовью, с такой доверчивостью, на меня, на старшего брата, которому он верил, которого любил и хотел подражать. И я почувствовал к нему такую огромную благодарность и любовь и понял, что никогда никому не позволю причинить ему зло. С тех пор и началась наша дружба. Я учил Доррена всему, что знал сам. Я вырезал для него игрушки, читал книги, учил читать и писать, слагать песни, учил языкам. Тогда я почувствовал себя по-настоящему нужным. Я, десятилетний мальчишка, ощутил себя взрослым. На маленьких рыбацких островах дети взрослеют рано, но я повзрослел раньше других. Многое знал я и умел в свои десять лет, но одного не замечал я тогда, Мартина, маленького всеми покинутого Мартина, не любимого родителями, обижаемого сверстниками, а дети бывают очень жестоки в его возрасте, не понимая этого. Я всю душу отдавал Доррену, а рядом со мной рос ещё один брат, который тоже хотел ласки, любви, простого человеческого тепла. Доррен, и за что я ему буду благодарен всю жизнь, никогда не обижал младшего брата, но и не пытался подружиться с ним, полюбить его. На мой одиннадцатый день рождения мать подарила мне брошь, которую носила вместо потерявшейся фибулы на плече, как застёжку для сарафана, ведь женские сарафаны состоят из двух отдельных половин и скрепляются на плечах фибулами. Тогда она сказала, что я должен хранить эту брошь. А за несколько месяцев до моего отплытия в Прайден, на безлюдном западном конце острова я встретил франкского лютниста-менестреля. Он был болен, смертельно болен. Я знал, что отец никогда не приютит его. Я выстроил для него маленькую хижину из плавника, самолично выложил камнем очаг, носил ему еду и воду, ухаживал за ним, и никто, даже Доррен не знал, куда я убегаю и где пропадаю целыми сутками. Цепко цеплялся за жизнь тот лютнист. Два месяца прожил он, ослабевший, худой, он всё же находил в себе силы вырезать для меня на кусочке дерева древние руны, петь старинные баллады, рассказывать легенды. Именно он, он, а не книги, заложил основу для будущих знаний. Он открыл мне, что мир не только велик, но и сказочно прекрасен, он поведал мне тайны предвечного знания, потому что был когда-то великим мудрецом из высшей академии мудрости в Прайдене. Он не открыл мне своего имени, потомучто лишился его, став... Отверженным. Спустя два месяца он слёг окончательно. Я сутками сидел около него. Никто из родных, кроме Доррена не разыскивал меня, матери я запретил искать меня, сказав, что практикуюсь в магии, а она побаивалась настоящей магии, такова была её судьба, судьба всех, рождённых вне человеческого рода, ведь теперь нашими островами правили люди, и наша мать давно забыла, что значит быть колдуньей. Я самоотверженно ухаживал за лютнистом. Помню, как его лихорадочный взгляд остановился на броши, подарке матери и его слова:
  
  "Уверен ты, что носишь её по праву?"
  
  "Это подарок матери" - ответил я ему, а он посмотрел на меня долгим, проницательным взглядом и тихо проговорил:
  
  "Хранить, не значит владеть, когда-нибудь ты поймёшь эти слова!"
  
  Когда ему, наконец, стало лучше, я был на седьмом небе от счастья, совершенно забыв, что перед смертью всегда наступает улучшение. Помню, как он попросил вынести его к морю. Я положил его на самодельные деревянные носилки и вынес на самую западную оконечность острова, уложил на растеленный плащ. Он обвёл взглядом горизонт и махнул рукой назад, в сторону холмов:
  
  "Таь за холмами и за морем лежит моя родина, давно я покинул её, уж не припомню языка. А там, - он указал рукой на север, - лежит великий Прайден, там я выучился всему, что знаю, потом преподавал, а потом меня изгнали во мрак за мои речи, которых я тоже уже не припомню. Давно это было. Много лет я скитался, пока не повстречал Велиора Странника. Он поведал мне многое, о чём я рассказал тебе и подарил эту лютню. До сих пор не пойму, почему именно лютню, ведь инструмент филидов - арфа. И вот с тех пор я пою для людей, пою, пытаясь забыть свои прегрешения и свою несчастную судьбу. Возьми эту лютню, это подарок от ничего не имеющего, всё потерявшего человека, и пусть она послужит тебе напоминанием о том, что все наши слова и поступки взвешиваются на весах судьбы, и к свету ли, к тьме ли качнутся эти весы зависит от нас самих".
  
  На закате он умер. Я похоронил его на том самом месте, где он лежал, и с тех пор я не расстаюсь с лютней. И если это был дар самого Велиора, неудивительно, что она уцелела тогда, в башн Мудрости...
  
  Но Торгрим перебил его, воскликнув:
  
  - Доррен, поглядите, что он делает!
  
  Камни были разбросаны. Доррен рыдал, обняв окаченевшее тело брата. Я встал и быстро подошёл к нему.
  
  - Доррен, ты слышишь меня, - тронул я его за плечо. Тот повернул ко мне искажённое страданием лицо с мутными ничего не видящими глазами и прохрипел:
  
  - Уйди, прошу тебя, уйди!
  
  - Ещё не время! - прошептал мне в ухо Ванарион, оттаскивая за рукав. - подождём ещё, пока он не готов.
  
  Мы снова отошли и опустились на прежние места, и целитель продолжал:
  
  - Брошь и лютня - вот две вещи, которыми я дорожил. Но никогда брошь филидов не сияла на моей груди так же, как засияла на груди у Доррена. Прав был лютнист, не по праву я владел ею. Но вот я отправился в школу. Никогда себе этого не прощу, того, что за три года я ни разу не приехал домой, учёба так захватила и увлекла меня, я стремился к новым и новым познаниям. Но вот в школу поступил Доррен. Я отлично помню тот ненастный осенний день, когда корабль причалил к каменной пристани, и я первым всбежал по сходням, увидев у борта своего любимого брата, как потом он проходил собеседование. Я выговорил себе право быть рядом с ним, как он растроился, когда не сдал на филида и поступил на первый курс на общеобразовательную программу. но как потом я благодарил судьбу за то, что Доррен остался в школе на пересдачу экзаменов. Был знойный Июль, когда я один возвращался, наконец, домой. До смерти не забыть мне разбитых постков причала, поваленных деревьев, снесённых крыш, и тучи, тучи чаек над трупами, и бледный черноволосый мальчик, судорожно вцепившийся в бревно, мой брат, Мартин, единственный выживший. Как я увидел тело матери, как пытался разыскать среди обломков отца, как копал найденной лопатой могилу, и горе, безысходное горе!.. потом, спустя полгода Ларкондир рассказал мне, что как раз беседовал с директором относительно своего будущего, и они как раз проходили через холл, когда мастер Вандрауг на руках внёс моё безжизненное тело с прижавшимся ко мне мальчиком. Мартин в свои одиннадцать лет был похож на восьмилетнего. И в этот момент в холл высыпали весело гомонящие студенты, только что сдавшие экзамены. Доррен как увидел меня, сначала замер, а потом грохнулся на мраморные плиты, хорошо, его поддержали, иначе он бы себе голову пробил.
  
  - Этого он нам не рассказывал! - возмущённо воскликнул Торгрим. Я кивнул.
  
  - Конечно, - ответил Ванарион, - он же скрывал правду сколько мог.
  
  Мы помолчали. Потом Ванарион продолжил.
  
  - Ну, дальше вы знаете, как Ларкондир с мастером Лангдотом выхаживали меня. Как Доррен не отходил от моей кровати, и как я в бреду умолял их простить меня. Я знаю, Доррен рассказывал вам, как когда я был на девятом курсе, Мартин обвинил нас с ним в серьёзном нравственном преступлении, знаю, что он говорил и как пред самыми моими выпускными экзаменами Мартин истезал меня, как его затем исключили. Тогда, в комнате, избивая и насмехаясь надо мной, Мартин бросил мне в лицо почти те же жестокие слова, что и много лет назад. Ох, я бы отдал всё на свете за возможность помочь ему тогда, я бы с радостью перенёс те муки и унижения, которые мне пришлось вынести и тогда и позже, когда я был мертворождённым, лишь бы зажечь в его сердце свет. Да, он причинил мне и Доррену много зла, но в душе он всегда оставался для нас обоих братом.
  
  - И всё же ни ты, ни Доррен не даровали ему прощения ни тогда у Гномьих холмов и после много лет.
  
  - Даровать прощение чужому для тебя человеку легче, чем родному. Если бы мы в глубине души не любили Мартина, то и простили бы легче. Но теперь, нам, кажется, пора. Доррен уснул.
  
  Ванарион медленно поднялся и подошёл к брату, разжал судорожно сжавшиеся пальцы, перевернул на спину.
  
  - Он без сознания, и весь окоченел. Надо согреть его чем-нибудь.
  
  - Разведём костёр, - предложил эльф.
  
  - Гениальная мысль! Где ты видишь деревья? - съязвил Торгрим, - лично не обнаружил пока ни клочка мха.
  
  Лаурендиль, доставший было кремень, озадаченно огляделся.
  
  - Ты вроде как колдун, так колдуй! - неожиданно рявкнул Торгрим, - надо же что-то делать!
  
  Ванарион медленно снял с плеча старую потрёпанную лютню, поцеловал струны и на миг прижал к груди, закрыв глаза, но из-под век скатились две крупные слезы. Потом он наклонился и бережно опустил лютню на ровное пространство рядом с Дорреном. Потом также молча подошёл к Лаурендилю и взял у застывшего эльфа кремень.
  
  - Ты не можешь этого сделать! - воскликнул я, хватая Ванариона за руки, - это слишком большая цена!
  
  - Дороже человеческой жизни? - спросил Ванарион, твёрдо смотря мне в глаза. Я смущённо отвёл взгляд и отпустил его руки.
  
  Ванарион наклонился, пряча лицо и почти не глядя, высек искру. Сухое дерево мгновенно занялось и запылало. Струны лопнули с трепещущим звуком, словно стоном.
  
  - Этого недостаточно! - глухо сказал Ванарион и, подойдя, к телу Мартина взял у него из-под руки обломки чёрной лютни.
  
  - Ему она больше ни к чему, а нам ещё послужит.
  
  Лаурендиль тоже снял было с плеча арфу, но Ванарион остановил его руку.
  
  - Этого хватит.
  
  Я медленно снял с плеча перевязь, но целитель жестом остановил меня.
  
  - Я же сказал - этого хватит. А тебе оружие ещё пригодится.
  
  - У могилы Тхандина я поклялся, что больше никогда не подниму оружие.
  
  - Ради убийства и ради собственной защиты, а не ради своего народа. Я не позволю тебе бросить его в огонь.
  
  И он отвёл мою руку с гильвурном, и стал пристально смотреть на огонь. Потом вдруг передёрнулся, быстро наклонился и сорвав с плеча Доррена арфу, судорожно стиснул её и, отвернувшись, пошёл прочь от огня, в темноту, лишь слышны были то убыстряющиеся, то замедляющиеся звуки дивной мелодии, да мне показалось, что за шумом ветра я уловил глухой сдерживаемый стон. Доррен, наконец, пришёл в себя. Открыл глаза, огляделся, и глаза его расширились.
  
  - Спасибо вам, вы... костёр! Откуда здесь костёр, где вы нашли дерево? А где?..
  
  Услышав голос брата, к костру вернулся Ванарион и молча протянул ему арфу, но вместо Доррена её бережно взял из рук целителя Лаурендиль Несколько секунд Доррен пристально смотрел на брата, потом медленно поднялся и также медленно подойдя, обнял Ванариона, спрятав лицо в его длинных серебристых волосах. Ванарион тоже медленно сжал объятия. Так они стояли не произнося не слова, и тихо плача. Лицо Ванариона было обращено к огню, и тихие слёзы счастья безмолвно катились по щекам. Блики пламени отражались в его зелёных глазах, озаряя всё лицо таинственным неземным светом. А, может быть, пламя было не при чём?.. надо бы закрыть глаза, отвернуться, но не было сил. Взгляд, словно магнитом, притягивало к этой торжественной сцене, к этой безмолвной драме. Казалось, только сейчас они по-настоящему увидели друг друга после стольких лет разлуки, боли и страданий. Общее горе, казалось, вновь связало их крепкой невидимой нитью, разорвать которую не под силу и самой смерти! Костёр догорел, а они всё стояли, прижавшись щека к щеке, тесно обнявшись и ничего не замечая вокруг. Становилось холодно. Зимний ветер пробирал до костей. Лаурендиль тихо прошептал:
  
  - Вам не кажется, что пора их привести в себя, а иначе мы все здесь замёрзнем без огня.
  
  Ванарион услышал. Разжав объятия он подошёл к нам и щёлкнул пальцами. Столб золотисто-розового пламени взметнулся вверх. Но не жаркого, как боевое пламя Доррена, а тёплого, как тот исцеляющий огонь, через который проходили мы когда-то.
  
  - Так! - грозно начал Торгрим, подступая к верховному магу. - может, ты мне объяснишь, для чего было жертвовать самим, по-видимому, для тебя дорогим, ежели можно было обойтись вовсе без жертв.
  
  - Дороже брата у меня нет ничего и никого на свете! - серьёзно ответил Ванарион, - вы же слышали слова Радогара о животворящей силе живого огня, рождённого из дерева!
  
  - Мы-то слышали, а ты-то откуда знаешь? Ты вроде лежал без сознания?
  
  - Я был парализован и не мог дать вам знать, но слышал и понимал я всё.
  
  Доррен опустился на колени перед братом и поцеловал край его плаща. Ванарион в ужасе поспешил поднять его. Я опустил руку на плечо Ванариону и тихо произнёс:
  
  - Твой поступок больше чем благородное деяние. Сгоревшая лютня - неоценимый дар, дар, что таится внутри тебя, внутри вас обоих - способность любить и жертвовать ради любви. Доррен был готов отдать за тебя жизнь, ты отдал ему память, а память бесценна.
  
  - Я понимаю, что у разных народов свои обычаи, - каким-то непривычно тихим присмиревшим голосом начал Торгрим, - но я считаю, что негоже оставлять тело Мартина на поругание стихиям, пусть даже и под могильным камнем. На моей родине души павших воинов возносились в Вальхаллу на огненных крылах.
  
  - Ты прав, - тихо ответил Доррен, - он всегда любил багровое пламя битвы. Так пусть же оно и укажет ему путь в небесные чертоги богов!
  
  И, не глядя на неподвижное окоченевшее тело, он щёлкнул пальцами, и в пустынное осеннее небо взметнулись алые языки высокого пламени, опалившего нас нестерпимым жаром, и мгновенно скрывшего от глаз и неподвижное мёртвое тело Мартина, и чёрные обломки Гуртханга, заслонившее, казалось, и сами звёзды...
  
  На обратном пути разыгрался нешуточный шторм. Ванарион стоял у правила, все остальные, кроме меня, сидели на вёслах, я же вычерпывал воду, но волны даже и не думали усмиряться. Ванарион пару раз попытался утихомирить шторм, но лишь бессильно развёл руками, когда после второй попытки нас накрыло с головой, а когда мы вновь обрели способность видеть, все в едином порыве зажмурили глаза, потому что увидели... нас несло прямо на выступающие из воды рифы, торчащие словно клыки огромного морского чудовища из легенд. Ванарион вцепился в правило, словно это могло чем-то помочь ему избежать ужасной участи, Торгрим застонал и бессильно опустил весло, Лаурендиль, и так боявшийся моря, закрыл лицо руками, Доррен стал суматошно творить какие-то чары.
  
  - Прыгайте! - раорал я что было сил. - Живей, а не то нас разобьёт!
  
  Повторять дважды не потреббовалось, лишь Ванариона пришлось силой выталкивать за борт, он почему-то не за что не хотел расстаться с деревянным правилом. Так вот что означали его видения о мертвецах, зовущих из морской пучины. Мне вдруг тоже словно бы послышались стоны...
  
  Буря кончилась внезапно. К тому времени мы все лежали под защитой больших валунов на низеньком полуостровке, полурифе, все, кроме... о том, что Ванариона с нами нет, нам сообщила какая-то морская птица.
  
  Едва оказавшись на твёрдой земле, мы уснули, а проснулись от неумолчных резких криков большой серой гагары. Посчитав спутников, я охнул, прикрыв рот ладонью, чтобы заранее не пугать остальных. Неужели видения Ванариона были вещими, и морская богиня Ран всё же заполучила наконец свою жертву?
  
  - А где Ванарион? - громко спросил Торгрим, - он вроде бы плыл рядом со мной, когда... - и тут до него дошло - Он...
  
  - Сам что ли не видишь? - неожиданно грубо огрызнулся Лаурендиль, - Надо решать, что будем делать? Сперва надо понять, куда нас занесло. У кого какие предложения?
  
  Солнце медленно плыло по небу в своей золотой лодке и уже миновало половину пути, когда все услышали громкий плеск. Обернувшись, мы в ужасе прижались к нагретым солнцем валунам. Из моря поднимался высокий человек, драуг, в этом не было никаких сомнений. А все мы отлично знали, что встреча с драугом, особенно посреди моря на ненадёжном островке, ничего хорошего не сулит. Но драуг не спешил нападать. Присмотревшись, я понял, что у драуга просто напросто были заняты руки, на руках он держал неподвижное тело. Тело?.. с каких это пор драуги принялись спасать утопленников? Ну, пожалуй, одного я знаю, но это не может быть...
  
  - Инфорд! Ванарион! - вскричали в один голос Доррен и Лаурендиль - Он жив?
  
  - Он жив, он наглотался воды. Я вытащил его, когда он уже опустился на дно. Ему придётся долго приходить в себя.
  
  - Где мы, Инфорд? Ты же знаешь эти места?
  
  - Я здесь был всего один раз, и мне кажется, этот островок находится на границе великого северо-западного архипелага. А теперь прощайте, я не могу долго находится на солнце.
  
  И он с громким всплеском нырнул в тёмно-зелёные глубины.
  
  - Если это северо-западный архипелаг, значит мы, - начал было Доррен, но Торгрим его перебил в свойственной ему грубоватой манере.
  
  - Ты лучше о нашем друге позаботился бы, колдун. А то ещё помрёт у нас на глазах. Сколько он без чувственный на морском дне провалялся?
  
  - Я же не целитель. Я не могу...
  
  Лаурендиль решительно вмешался в перебранку, подхватив под мышки бесчувственное тело, он нагнул голову Ванариона так, что мокрые пряди белокурых волос полностью закрыли лицо, он положил тело грудью себе на колено и принялся с силой давить на спину. Из открытого рта Ванариона хлынула вода. Проделав эту процедуру несколько раз, Лаурендиль перевернул бессознательного друга на спину, и, наклонившись, над ним, принялся давить одной рукой ему на грудь, в промежутках между нажимами дуя ему в рот, а потом принялся растирать начавшие синеть руки и ноги. Торгрим с удивлением наблюдал за всеми этими странными манипуляциями, да и для нас с Дорреном это было ново, ведьы мы не были цилителями. Наше представление об исцеление сводилось к набору непонятных трав и листьев да специальному разделу магии, мы и понятия не имели, что можно исцелять не прибегая к помощи растений или магических слов. Как это не странно, но Ванарион вскоре задышал и открыл глаза. Какое-то время он непонимающе смотрел в лицо склонившегося над ним Лаурендиля, а потом слабым голосом спросил:
  
  - Все живы?
  
  Лаурендиль кивнул, видимо, очень устал и отошёл к валунам. Ванарион поднялся на ноги, шатаясь и огляделся, и мы вместе с ним. Прилив кончился, и оказалось, что нас выбросило не на полузатопленный риф, а на довольно большой остров.
  
  - Где мы? - ни к кому не обращаясь, пробормотал Доррен.
  
  - Это Холебранд! - тихо откликнулся Ванарион, - ворота в самое сердце северо-западного архипелага, неужели ты забыл?
  
  - А мне показалось, что это... - но тут Доррен осёкся, показывая рукой куда-то в сторону и вверх.
  
  Мы с Ванарионом проследили за его взглядом. У меня потемнело в глазах, а Ванарион воскликнул:
  
  - Это остров-призрак! Вот почему кажому из нас он показался знакомым. Надо немедленно уходить отсюда!
  
  - Как? По воде? - скиптически поднял брови Торгрим, - или ты нашёл в морских глубинах целенькую лодку? Или, может быть, целый корабль? Их много тонет!
  
  Ему никто н ответил. Все неотрывно смотрели туда, куда минуту назад указывал нам Доррен. В прозрачном воздухе расстояние всегда скраывается, и всё видется чётким и ясным. Вот и нам слишком ясно был виден невысокий пологий холм, чётко вырисовывающийся на фоне голубого неба, а на вершине развалины старинной крепости. Но они, в противоположность холму, на котором они находились, были окутаны туманом, словно призрачным саваном. Остатки зубчатых стен притягивали взгляд, манили, звали...
  
  - Нет, Вэрд, не смотри туда! Это же замок Ваэтрок!
  
  Легендарный замок Ваэтрок, замок духов, что стоит на острове мертвецов. Путник, случайно забредший в этот замок, оставался там навсегда, зачарованной дивной музыкой и песнями существ из иного, неведомого живым мира, мира смерти, боли и разрушения, предначального тёмного мира хаоса, где царили силы, куда могущественнее ведомых ныне сил природы и магии. И существа из этого, враждебного живым мира, и заманивали свои жертвы, чтобы потом усыпить, околдовать, очаровать, заставить забыть самих себя в сладких тенётах колдовства. И замок Ваэтрок и был одним из таких мест. Им пугали непослушных детей, о нём рассказывали легенды в бурные зимние ночи, и вот теперь этот замок из старинных легенд высился перед нами на вершине холма, окутанный тайной, манящий...
  
  - Торгрим, стой! Вернись!
  
  Крик Лаурендиля вывел меня из задумчивости. Я поднял голову. Почему никто из моих друзей не окликнул Торгрима раньше. неужели и на них уже начали действовать чары замка. Торгрим успел отойти от нас на порядочное расстояние и был уже на середине холма. Мы бросились следом, скользя на камнях, падая, мы бежали вверх по холму не разбирая дороги. Мы все знали, стоит только Торгриму переступить через порог замка Ваэтрок, как уже никакой силе не вернуть его в этот мир.
  
  Остров действительно обладал магией. Недавно пологий, холм сделался крутым, чуть ли ни отвесным. Когда мы добрались до вершины, Торгрим уже исчез за выступом полуразвалившейся стены. Завернув за него, мы увидели ворота, вернее, жуткий провал, уводящий вглубь чего-то похожего на двор. Плющ густым ковром вился по выступам стен, густой мох пружинил под ногами, над головой потрескивал полуобнажёнными ветвями раскидистый дуб. Остатки колонн и статуй виднелись повсюду, и если бы не естественная тишина, здесь было бы даже красиво. Не успел я подумать, что тишина больно уж зловещая, как откуда-то до меня донёсся звук, потом другой, третий. Отдельные звуки слились в мелодию, тихую торжественно-печальную медленную и столь прекрасную, что я застылбоясь спугнуть неосторожным движением очарование музыки. К мелодии присоединился голос, один, второй, третий, и вот уже целый хор торжественно возносит к небесам песню, прекрасней которой... стоп!.. что я вообще здесь делаю, почему стою посреди заросшего замкового двора, а не бегу разыскивать одного из моих самых близких друзей. Вот и Доррен с Ванарионом, судя по их лицам, уже давно трясут меня за плечи.
  
  Долго мы плутали по залам и переходам замка, слушая вздохи, шорохи, стоны, музыку и пение потусторонних миров, но нигде ни следа человеческого присутствия. Торгрима нашёл Ванарион, когда мы, уже совсем отчаявшись, опустились без сил на каменные плиты внутреннего дворика. Так как все мы, кроме потерявшего сознание Торгрима, были магами, колдовство замка Ваэтрок не так сильно действовало на нас, и мы ещё могли трезво мыслить и довольно свободно держаться на ногах. Но едва Торгрим был найден, мы все бросились вон из заколдованного замка, а вслед нам летели стоны и рыдания струн и голосов.
  
  На берегу мы вздохнули с облегчением. За Ванариона, оставшегося тащить на себе Торгрима, никто особенно не переживал. Он маг каких поискать. И точно, спустя немного времени, он шатаясь, словно в бреду, приковылял к нам и, сбросив бесчувственного Торгрима на землю, рухнул сам, как подкошенный. Всё же не прошло и для него даром пребывание в замке Ваэтрок. Пришёл в себя он только к вечеру. Примерно тогда же очнулся и Торгрим. Уставившись на нас изумлённым взглядом, он грубовато поинтересовался:
  
  - Всё торчим на этом проклятущем острове?
  
  Мне захотелось ответить, что, если бы не он... но я промолчал. Ночью начался шторм. Волны бились о гранитные утёсы и с рёвом откатывались назад, чтобы потом налететь с новой силой, завывал ветер, ледяными потоками охлёстывал землю дождь. Мы укрылись под нависающим краем утёса. Спать никто и не думал. Торгрим всю ночь причитал и клялся, что больше никогда не выйдет в море, Лаурендиль угрюмо молчал, Доррен уделял повышенное внимание своей арфе и, казалось, старается не попадаться нам на глаза, словно это он был виноват, что мы сидели все мокрые под большим камнем и ждали рассвета, как избавления от ужасной участи: замёрзнуть посреди бушующего моря. Только Ванарион, казалось, сохранил присутствие духа, а когда я поинтересовался в чём тут дело, с широкой улыбкой ответил:
  
  - Ветер нагнал тучи, и завтра, наверняка, будет сумрачно, а значит, мы, возможно, сможем поговорить с Инфордом. Он расскажет нам, где мы находимся и как можно отсюда выбраться, а возможно, приведёт помощь. Он сказал мне, как вызвать его. У драугов ведь своя собственная магия, они услышат твой зов, где бы ты не находился, и придут на помощь.
  
  Его пророчество сбылось.
  
  Рассвет мы всё же проспали, а когда проснулись, решили, что проспали весь день. Мутно-серый тусклый свет уж никак нельзя было принять за солнечный. К тому времени, когда мы четверо буквально выползли из нашего укрытия, Ванарион уже вовсю болтал Инфордом. Оба сидели на мокрых камнях так естественно, словно это было их любимое время препровождение. Однако Ванарион сидел непренуждённо, облокотясь одной рукой о валйн, а другую вытянув ладонью вверх на камнях, прибой доходил ему до колен. Интересно, насколько холодной была вода у этих призрачных берегов. Вскоре потянуло свежим ветерком, и облака раздвинулись, пропуская к земле солнечные лучи. Мы побежали было вниз навстречу к Ванариону, думая, поддержать его, когда он будет подниматься, но он, отойдя на несколько шагов, разбежался и бросился в воду вслед за драугом. Торгрим, бежавший первым затормозил так резко, что сам чуть было не нырнул следом за нашим новоявленным пловцом.
  
  - Он что, совсем головы лишился?! - задал риторический вопрос Лаурендиль.
  
  Ждать пришлось недолго. Отфыркивая с лица мокрые волосы, появился Ванарион и энергично замахал рукой, чтобы мы обратили на него внимание. Доррен бросился к воде, чтобы помочь брату выбраться на берег.
  
  - Это остров Хой на самой границе Северо-западного архипелага, а значит, принадлежит нам, варрад, хотя ньяры всегда предпринимали попытки отнять его у нас.
  
  - Зачем им такая мелочь? - поразился Торгрим.
  
  - Вот и мы думали. Инфорд только что рассказал мне в чём тут дело. И посмотрите, что я обнаружил.
  
  Он разжал кулак, и на ладони у него мы все увидели совсем крошечный осколочек красно-бурого камня с тончайшими коричневыми прожилками.
  
  - Это же... это... Морлиант! - восхищённо вздохнул Лаурендиль, - редчайший камень, после обработки сияет словно радуга и ценится дороже белого золота гномов. Держава, обладающая этим камнем станет самой богатой на свете!
  
  В его голосе слышалась еприкрытая зависть.
  
  - Так что же выходит ньяры знали об морлианте, а варрад нет? - снова спросил неугомонный Торгрим.
  
  - Вряд ли, - ответил рассудительный Доррен, - если бы знали, давно пошли на варрад войной. Им, наверное, было известно, что в морских глубинах у острова Хой скрывается нечто...
  
  - Всё это, конечно, прекрасно, - перебил я, - но как нам отсюда выбраться? Лодка-то наша разбилась?
  
  - Инфорд приведёт лодку с Зелёных островов. Они как раз на нашем пути.
  
  - Вы как хотите, а я спать! Ночь сегодня была просто ужасная! - зевнул Ванарион. - а я так и не заснул, ждал Инфорда, драуги ведь дожидаться не любят...
  
  Мы так и не заметили, когда наступил вечер. Солнце скрылось, едва показавшись, и мы весь остаток дня, прослонялись по острову. Странно, но замок Ваэтрок больше не притягивал нас. Недаром говорили легенды, что замок Ваэтрок опасен только в бурю. Теперь он казался обычными руинами. Скорее всего так оно и было, ведь остров всё-таки оказалсяреальным, а не призрачным, просто чары как бы сами по себе бродят по морю в поисках легковерных странников, вроде нас и могут приобразить любую скалу, любой камень. Но чары чарами, а есть всё же хочется. Так что к полюдню, кто сказал, что это был полдень, мы взялись за наши скудные походные припасы. Торгрим тут же высказал своё отношение, как к сухарям в целом, так и к нашим подмоченным в частности. Внимательно выслушав Торгрима, Лаурендиль со вздохом заявил, что ему ничего не остаётся, как перевести Торгрима на питание сушёной рыбой, после долгих пять минут был вынужден слушать тёплые пожелания насчёт своей родни до десятого колена. Любезные излияния бывшего викинга прервал проснувшийся Ванарион, воскликнув:
  
  - Вижу лодку! Я убью этого мёртворождённого! - он со смехом указывал на плывущие за лодкой деревянные катки, с которых обычно сталкивают на воду корабли, намёк на спасение в случае утраты лодки. Обычно инфери не отличались чувством юмора. Инфорд не был исключением.
  
  Как Инфорд умудрился пришвартовать лодку к отвесному утёсу до сих пор не понимаю. Но Инфорд знал море лучше любого из нас. Выпрыгнув из лодки на берег, он заспешил к нам легко и быстро, словно не по склизким камням, а по ровному песчаному берегу бежал.
  
  - Скоро стемнеет! Если вы хотите достичь обитаемых земель до ночи, нужно поторопиться. Собирается шторм, и хоть я могу вести лодку и в бурю, вам будет...
  
  - Но Торгрим его перебил:
  
  - - Ты повезёшь нас? Плыть в одной лодке с мертвецом обречь себя на верную гибель!..- он полетел на землю раньше, чем успел закончить фразу.
  
  - Как и предсказывал Инфорд, скоро с запада налетел шторм, но мы уже были далеко от гибельных рифов. За белёсой пеленой дождя мы так и не увидели Зелёных островов, но стоявший у руля Инфорд сказал, что это не беда, запасов пресной воды у нас хватит ещё на несколько дней плавания, а до Леноса осталось не больше двух. Торгрим несколько раз порывался заговорить, но натыкаясь на взгляд белёсых неподвижны глаз инфери нервно сглатывал и делал вид, что целиком занят работой: вычерпыванием воды из лодки. Через два часа я сменил Торгрима, и вот теперь механически работая черпаком, я думал, думал, думал... как странно сплетаются нити судеб, как завязываются и рвутся узлы... три родны брата, а как безобразно перепутаны между собой их судьбы, могущественные одиночки, которые, захоти только, могли бы стать властелинами этого мира или всех миров, сколько ни есть, но они бегут от своей славы или предпочитают расходовать её попусту, и я, волей судьбы ставший на голову выше остальных, приобрёл самых близких и дорогих моему сердцу друзей, которые стали мне дороже любой семьи, которая у меня могла бы быть. Почему могущественные боги сплетают судьбы абсолютно чужих друг другу и разрывают узы родства?
  
  - - Сто-о-оп! - сквозь рёв бури пробился крик Инфорда. - Назад! Человека смыло!
  
  - Человека, значит Доррена или Торгрима? Но Торгрим был викингом, значит...
  
  - Ругающегося Торгрима подняли на руках и положили на дно лодки "обсыхать", как выразился всё тот же неунывающий инфери.
  
  - - Я же говорил, что с тобой мы погибнем!
  
  - Ну уж в этом Торгрим был не прав. Наша лодка летела по волнам, словно чайка в небе, мёртворождённые всегда славились искусством управляться с лодкой в любую погоду. Только перевозить им приходилось чаще всего таких же как они, мертворождённых, точнее неупокоенных.
  
  + Как же тебя угораздило за борт-то выпасть! - расслышшал я сквозь рёв бури вопрос Доррена?
  
  - Веслом выбило! - мрачно буркнул Торгрим, не услышал, а скорее догадался я, потому что одного весла в уключине не хватало.
  
  Вот так промокшие и дрожащие, голодные и хмурые мы причалили, наконец, к родимым берегам, озарённым заходящим солнцем на исходе второго дня. Шторм давно утих, по спокойному морю, подсвеченные алыми лучами заката, бежали, перегоняя друг друга, мелкие барашки прибоя, на берегу среди камней резвилось несколько ребятишек. Я засмотрелся на них, не сразу сообразив, что именно привлекло моё внимание, неужели я становлюсь сентиментален. И причина обнаружилась быстро. Детишки играли в "догонялки", и у всех в волосы были воткнуты перья удивительной серебристо-голубой окраски и очень большие, намного больше, чем у орла. Намного больше? Да у птиц вообще таких перьев не бывает... а если... значит...
  
  - Все на поиски, Он должен быть где-то рядом, ищите, пока сможете видеть! - заорал я, разворачивая троих рыбаков-варрад, тащивших лодку, двоих пастухов-людей и одного стража-инфери. Да, видимо, обстоятельства оказались слишком серьёзными, в ином случае я бы ни то что кричать, вежливо обратиться к мертворождённому не решился бы. Но сейчас страх за собственную жизнь не шёл ни в какое сомнение со страхом того, что ожидает мой народ и мою родину, если...
  
  Его нашёл Торгрим. Он лежал лицом вниз, левое крыло было сломано, большая часть перьев отсутствовала, из раны на левом боку... нет, кровь уже не текла, она застыла тёмной безобразной массой. Глава посольства ньяров, кажется, его звали Анхель, без сомнения был мёртв. А это означало...
  
  - Ну, война нам обеспечена! - на мой взгляд слишком уж жизнерадостно заметил эльф. - я бы на твоём месте, Вэрд, собрал вещички и улизнуть потихоньку куда-нибудь, где жизнь поспокойнее.
  
  - Меня вот интересует вопрос, а кто и зачем его прикончил? - как всегда грубовато осведомился Торгрим.
  
  - Когда ньяр умирает, он всегда оставляет послание. Обычно два-три основных слова, написанных собственной кровью на одежде.
  
  - Ага, может быть, те детишки с его перьями на головах и были посланием. Ликуйте, мол, я помер! - фыркнул Торгрим, но тут же закашлялся, потому что Ванарион пихнул его локтем в бок. Я же тем временем осматривал тело. Вдруг ньяр зашевелился, повернул голову, приоткрыл глаза и прохрипел:
  
  - Вэрднур... война... уводи... горы... демонов...
  
  - Ну и что это значит? - озвучил Торгрим немой вопрос всех нас.
  
  - А значит это, дорогой друг! - ответил за всех Ванарион, - что народ Ньяров объявил нам войну и в скором времени намерен напасть на нас, а точнее, натровить Гьярдов, демонов воздуха, которые просто сметут наш остров с лица земли. Вопрос в том, почему ньяры вдруг так ополчились на нас.
  
  Тем временем мы дошли, с бездыханным телом Анхеля на руках, до ворот дворца.
  
  - Ну и что нам с ним делать? - поинтересовался Доррен, - он, как я понимаю, вернуться к своим уже не может, там его ждёт смертная казнь, как предателя, а предоставлять ему приют, значило бы...
  
  Он умолк, наткнувшись на мой взгляд. Видимо, в нём читалось осуждение, потому что Доррен покраснел до корней волос.
  
  Теперь нам оставалось только ждать. Но ждать пришлось недолго. Через несколько солнц к нааам прибыло посольство от ньяров, чтобы передать нам стрелу с чёрным оперением, знак объявления войны. Анхель полностью оправился благодаря самоотверженным заботам Ванариона. И теперь мы держали срочный совет в одной из внутренних комнат дворца. Торгрим склонял всех к немедленным действиям, заключавшимся в нападении, я возражал, говоря, что стоит дождаться каких-то действий со стороны противника, Доррен и Лаурендиль колебались, Ванарион, безмятежно улыбаясь, заявил, что его военные вопросы не касаются, он же целитель, и самоустранился от обсуждений стратегии, а Анхель настаивал на немедленном бегстве из страны вместе со всем населением. В итоге сошлись на том, что всех женщин, стариков и детей перевезут на лодках на Зелёные острова, где круглые сутки будет стоять на страже один из отрядов Инфорда, а все мужчины встанут в ряды защитников острова. Что наступать м будем двумя армиями, в одной будут мёртворождённые, инфери Инфорда, а во второй варрад, люди, эльфы, вообщем, все живые жители острова.
  
  Солнце склонилось к холмам, а вдоль причала выстроились большие и маленькие лодки. До первых звёзд продолжалось размещение жителей на лодках. Решено было отплывать ночью, по возможности скрытно от врага. Первые лодки отчалили. Я с Ванарионом стояли на причале, наблюдая за отплытием, когда к нам, размахивая руками, подбежало несколько стражей из числа воинов Торгрима.
  
  - Алта Вэрднур, мастер Ванарион, со стороны островов к нам движется неприятельский флот. В нём не меньше пятисот кораблей!
  
  - Во имя всех демонов подземного мира, почему вы не заметили их раньше! - заорал я, - что нам теперь делать! Мы не успеем...
  
  Я бросился ко дворцу, навстречу мне уже бежали Доррен и Торгрим! Последний набросился на стражей с бранью, Доррен что-то кричал нам, размахивая официальной на вид бумагой.
  
  - Какие ещё несчастья? - вырвал я у него пергамент.
  
  "Уважаемому алта Вэрднуру... от кесара Догмара... довожу до вашего свидения, что ксар Догмар единолично признаёт остров Хой своим владением и запрещает..."
  
  - Какого лешего!.. что они себе позволяют?! - и лишь увидев озадаченные лица друзей, пояснил: - Они заявляют, что признают остров Хой своим владением.
  
  - Значит, они откуда-то узнали о камнях, - спокойно сказал Доррен. - откуда?..
  
  - Вот мне тоже хотелось бы знать откуда! Ты лучше скажи, что нам теперь-то елать? За драгоценности ньяры кому угодно горло перегрызут.
  
  Через несколько дней я прогуливался перед дворцом, когда Торгрим окликнул меня:
  
  - Вэрд, тебя хочет видеть Инфорд. Он в зале совета, и с ним трое его воинов. Извини, но я пойду, меня при виде этих мертвецов в дрожь бросает.
  
  - Иди, иди, викинг! - я улыбнулся и прошёл в зал.
  
  - Помоги нам, Вэрд, - проскрипел при виде меня Инфорд. - мы хотим уйти.
  
  - Хорошо. Пусть все соберутся в этом зале через полчаса. Я знаю того, кто вам поможет.
  
  Дверь распахнулась, и улыбающийся Адаон подошёл ко мне.
  
  - Я знал, что рано или поздно это случится. Собирай своих, Инфорд. Я помогу вам уйти.
  
  - Вы все хотите уйти, или кто-то из вас хочет остаться и вернуться к жизни? - громко спросил Адаон, когда зал наполнился мёртворождёнными.
  
  Большинство из них кивнули, но некоторые выступили вперёд, показывая, что хотят стать людьми.
  
  - Все те, кто хочет остаться в этом мире, отойдите к стене, остальные, постарайтесь стать ровным кругом.
  
  Когда его приказ был выполнен, Адаон встал перед кругом, воздел руки и начал что-то шептать на непонятном языке. Воздух потемнел, сгустился, и через мгновение все стоявшие в круге рухнули ничком на каменный пол.
  
  - Жаль их, я не хотел этого! - сказал он, обращаясь исключительно к Инфорду, который смотрел на него потрясённо, непонимающе.
  
  - встаньте в круг! - приказал Адаон оставшимся.
  
  Они выполнили требование.
  
  Адаон воздел руки, но теперь от них исходило серебристое сияние. И вот на полу уже сидят, лежат люди, изумлённые, озадаченные, непонимающие. некоторые начали биться в истерике, точно также, как тогда, у Гномьих холмов.
  
  - Скоро они успокоятся. А мне больше нечего делать в вашем мире. Я ухожу. Прощай, Вэрд, и ты, Инфорд. Помните меня, ибо мы живы, пока о нас помнят.
  
  И он исчез в золотистом мареве.
  
  Как-то под вечер, Ванарион подошёл ко мне, когда я любовался закатом, стоя на западном мысу острова.
  
  - Знаешь, Вэрд, я зачаровал то дерево, под которым ты очнулся тогда в день, когда... я заболел, помнишь?
  
  - Конечно помню, такое забудешь!..
  
  - Так вот, пока это дерево живо, жив и наш остров.
  
  Прошло несколько месяцев. Я сидел, склонившись над кипой бумаг: прошениями купцов, жалобами и отчетами. Глаза болели, голову ломило. Я уже третий час к ряду изучал эти бумаги, подсунутые мне Дореном, получившем срочное телепатическое сообщение и умчавшемся на материк к эльфам. Какого волкодлака эльфам понадобился Дорен, ума не прилажу, но полномочный посланник Леноса умчался, как на пожар, оставив мне свою священную и нудную обязанность: просмотр и удовлетворение всех жалоб и просьб. надо было назначить ему помощника. да, решено, назначу Лаурендиля, ему все равно не чем заняться в своих лесах/ вот пусть отдувается. Сейчас меня ззанимала большая проблема: колония гномов бунтует после того, как Доррен с ффламменитами Тхандина разнесли половину их подземных кузниц. С гномами надо было что-то срочно предпринимать, иначе...
  
  Дверь в залу распахнулась столь стремительно, что взметнувшимся воздухом загасило два семисвечных канделябра, стоявших на ближайшем к двери столе. В залу ворвался Торгрим! На него было страшно смотреть: лицо перекошено от ужаса, ало-золотой плащ разорван на правом плече, а глаза...
  
  - Что случилось, Торгрим! Ты откуда такой?..
  
  - Война! - выдохнул северянин, буквально падая передо мной на колени при попытке затормозить на гладком полу. - Ньяры напали на наши передовые позиции. Стража перебита, и стотысячный флот движется к нашим берегам. С ними пятеро опытных фериллтов, и у каждого не меньше полусотни учеников! Мы пропали! Тхандин не успеет!.. А если и успеет, Айро превышают нас примерно в сорок раз. Мы все погибнем!
  
  - И это говоришь мне ты, закалённый в боях, бестрашный воин северных морей? - спросил я как можно презрительнее. Но на этот раз эта уловка не сработала.
  
  - Вэрд! - заорал он так, что зазвенели хрустальные подвески на многосвечной люстре под потолком. - У тебя есть на примете пара-тройка легионов боевых магов, каждый в тысяч пятьдесят-шестьдесят? Ты понимаешь, что...
  
  - Я понимаю только что ты, Торгрим, заранее бежишь с поля боя и призываешь нас к тому же! я правитель этого острова, и не имею права сдаться, как бы лично мне не было страшно. И я намерен готовиться к битве, пускай она и станет для всех нас последней. И я не позволю ни тебе, ни кому либо ещё вносить смуту в ряды своих воинов. Если не хочешь сражаться, уходи!
  
  Торгрим вытаращил глаза.
  
  - Ты чего, Вэрд! я же просто!..
  
  - На позиции! - гаркнул я, - чтобы через пятнадцать минут войска были в сборе, гарнизоны построены! через двадцать минут мы выступаем!
  
  Торгрима словно ветром сдуло!
  
  Я, не теряя ни секунды послал телепатический сигнал тревоги Тхандину и на всякий случай другим территориям варрад, зная, что откликнется на него только Догар и Юнг. Так и случилось.
  
  Разъярённый Ларкондир прибыл через полчаса с целым войском, в двадцать пять тысяч душ, окружённый кольцом из более чем восемнадцати ффламменитов. Арр"килл с отрядом из десяти тысяч воинов прибыл к рассвету. За это время вражеский флот преодолел последние наши кардоны и уже меньше, чем через пятнадцать минут должны были достигнуть наших берегов. Я отослал вернувшегося Доррена к войскам, а сам кинулся искать Торгрима, чтобы передать ему сообщение, которое тот должен был передать всем военачальникам и жителям.
  
  "Все, кто не может держать оружие, занимайте места на наших кораблях как можно быстрее, и до полудня все корабли должны отчалить!"
  
  Остров должны покинуть по возможности все те, кто не способен драться, иначе... об этом думать не хотелось.
  
  Но вот наступил момент, когда все корабли скрылись за сторожевыми утёсами, а с Хэргаландского мыса на западной оконечности острова затрубил сигнальный боевой рог, и я отправился к собирающемся войскам..
  
  Вражеские корабли подходили слишком медленно.
  
  - Словно лава! - сказал Доррен. - словно мы живём последний день.
  
  - ты прав! - невесело усмехнулся Торгрим. - у них двести тысяч бойцов и более сотни фериллтов.
  
  Я помню, как началась битва, наша последняя битва. На мгновение мне показалось, будто времяостановилось или, вернее, замедлилось. В вязком воздухе прозвучал сигнал трубы. Я помню, как отразил копьём выпад нападавшего, помню, как зашатался раненый Лаурендиль, как Доррен проткнул копьём сразу двоих, как Торгрим разрубил мечом голову рослому воину в серебристых доспехах, как парочка ффламменитов буквально стёрла с лица земли десяток лучников, как Ларкондир едва не погиб под вражеским мечом, как...
  
  Часы слились в кровавое безумие боя, я только помню, что краем сознания отметил, что наступил вечер. Несколько минут я искренне считал, что яркое зарево пожара, это ничто иное, как закат. Горела священная роща. Я даже не удивился, когда один из воинов сообщил мне, что поднявшийся ветер затушил пламя. Ванарион хорошо сделал свою работу. Древо жизни оберегало остров. Сам Ванарион сражался в первых рядах, когда Доррен вдруг закричал:
  
  - Назад, все назад. Фериллты!
  
  И во все стороны грянуло смертоносное пламя. Оно выжигало моих бойцов, как пожар выжигает сухую траву. Я видел Доррена, который вытянув руки и напрягшись, словно струна, пытался остановить смертоносный багровый огонь, но ни у него, ни у ффламменитов ничего не выходило. Я видел, как один за другим гибли ффламмениты Ларкондира, рассыпаясь на сотни золотых скорок.
  
  - Отходим! Труби отход! - заорал я горнисту.
  
  Через десять минут мы все собрались под раскидистым дубом на поляне на самой вершине холма, под тем самым заколдованным Ванарионом деревом. Мы держали военный совет. Из воинов Тхандина уцелело не больше двадцати. У меня было чуть больше десятка, Арр"килл и вовсе располагал не более чем семью-восемью воинами.
  
  - Что будем делать? - задал я риторический вопрос.
  
  - Просить помощи у богов, - последовал спокойный ответ.
  
  Мы все удивлённо воззрились на Ванариона.
  
  - Асы ничего не говорили о помощи, но они и не сказали, что мы не можем...
  
  - А как их вызвать, ты знаешь? - скептически поинтересовался Торгрим.
  
  - Конечно. Ньёрд же мой отец.
  
  Ванарион поднялся, опёрся спиной о ствол могучего дерева и вытянув руки перед собой, начал шептать слова на одном из северных наречий.
  
  Я пропустил момент, когда появились асы. Просто в один миг мы вдруг оказались окружены небожителями.
  
  - Ну, я пошёл! - деловым тоном заявил слепой Хёд, вскидывая на плечо копьё и беря в руки тяжёлый двуручный меч, - ты со мной, Бальдр?
  
  И двое небожителей скрылись за деревьями.
  
  ...мы победили, вернее, победили асы. Дворец был разрушен до основания, окресные дома догорали, отдельные стычки ещё вспыхивали то там, то здесь, но исход битвы был ясен. Я бился сразу с двумя уцелевшими противниками, когда ко мне подскочил высокий человек. Я успел понять, что мой клинок разможил человеку голову, успел увидеть полные боли и ненависти глаза Тиана, прежде чем его копьё пронзило мне сердце. Уже падая, я понял, что меня несут куда-то.
  
  Ванарион опустил меня под зачарованным деревом, и я прошептал:
  
  - Всё-таки мы победили! Правь мудро, Ванарион...
  
  Великолепный белоснежно-розовый парусник покачивался на волнах, озарённых закатным пурпуром. На палубе в белоснежных одеждах стояла, протягивая ко мне руки, моя Альдис. я бросился в воду и поплыл к кораблю. Она помогла мне подняться на борт, и мы кинулись друг другу в объятия. одежда растаяла как утренний туман, последняя полоска зари угасла, и на небе зажглись первые звёзды. вскоре в небе заблистали мириады крупных чистых алмазов, послышалось тихое торжественное пение, это пели звёзды, радуясь нашему счастью, вечному счастью, которое я, мы заслужили всей своей жизнью. Корабль снялся с якоря, сам собой, никого кроме нас на палубе не было, и медленно и величественно заскользил по водам великого западного моря. Едва только волны окрасились в бледное золото восхода, два лебедя, взмахнув крыльями устремились в потоках тёплого воздуха на юго-восток, поднимаясь всё выше и выше. "верь лебедям" - вспомнились мне чьи-то слова. Мы летели в зарю, туда, где остался мой дом, прежний дом. Вот уже и Ленос проплывает под нами. Я вижу, как Ванарион, стоя на причале поднял правую руку в прощальном жесте, и кольцо Повелителя Судьбы пылает, словно одна из хрустальных звёзд, что пели над нами всю ночь. Прощай мой друг, правь мудро, Ванарион, ведь отныне в твоих руках судьбы всего волшебного мира, ты отвечаешь за мир на всех обширных землях от северных до южных, от западных до восточных пределов, как ты и хотел. Когда ты уйдёшь ты не оставишь после себя наследников, но память о тебе сохранится в сердцах живущих, память о тебе и о зачарованном острове, каким станет Ленос в твоё правление. А мы, мы будем ждать тебя в светлых чертогах Гимле, в которых никогда не бывает горя, слёз, боли и болезней. И там мы встретимся с Мартином и Мэрклом, которые будут играть и петь под фруктовыми деревьями, Дорреном и Гунхильд, которые танцуют при лунном свете, а Тхандин с Таррой целуются на солнечных полянах, Торгрим с Герретом состязаются в искусстве ковки тончайших кольчуг. Скоро присоединится к нам и твоя Каталин, но ты сам будешь трудиться ещё не одно столетие, прежде чем белоснежно-розовый парусник умчит тебя в небесные моря, и ты, наконец-то обнимешь верную супругу. Асы будут навещать нас и среди них будут и Хёд с Бальдром, вернувшиеся, наконец, в страну богов. Вот уже вдали завиднелись высокие горы, теряющиеся вершинами в голубоватом тумане, воздушные, словно облака, горы, за которыми откроется сверкающая блаженная страна.
  
  Ещё много столетий будешь ты, о светлый Ванарион, сын Лебедя править благословенным островом. Но однажды тот же недуг, что когда-то подкосил твои силы, незаметно подкрадётся к тебе. Снова сляжешь ты, не в силах двинуться, и тогда примчится на твой умоляющий зов верный Доррен и ещё много лет будет ухаживать за тобой, а когда ты ослепнешь, станет рассказывать тебе, как встаёт солнце, на которое ты так любил смотреть когда-то. А однажды ты попросишь его вынести тебя на утёс на восточном краю острова и уложить над бурным морем. Но откажется верный брат твой, потому что холодны ночи ранней весной. Едва только сероватый рассветный туман окутает остров, высокая фигура в белоснежном плаще тихо пройдёт по всем комнатам, словно прощаясь с замком и всеми, живущими в нём и незамеченной выйдет в стылый рассвет. И едва первый солнечный луч озарит небеса, шагнёт она с серого утёса, прямо в огненные объятия зари, и почудится тем, кто умеет видеть, что белый лебедь подхватит эту призрачную фигуру и вознесётся с ней в пылающее рассветное небо, навстречу новой возрождающейся жизни. Утром Доррен с Ларкондиром тихо похоронят тебя на том утёсе, и над твоим телом положат большой белый камень, на котором рукой Доррена будет выбит рисунок: белоснежный лебедь улетает прочь, навстречу восходящему солнцу. И тогда, стоя над могильным камнем, Доррен впервые в жизни применит заклинание Времени. Пройдут годы, но вот уйдут на запад последние варрад, постепенно превратятся в пыль и зарастут травой старинные плиты, сотрется, померкнет изображение на камне, и навсегда замрёт время в этом благословенном краю. Разрушатся прекрасные дворцы и навсегда укроется волнами остров Юнг, уйдут в легенды все жившие когда-то на двух последних островах великого и прекрасного народа варрад, умрёт и сама пмять о них, и лишь остров Ленос, священный остров Лебедей будет стоять над морскими водами, и волны будут смиряться у его берегов, ибо ничто не должно нарушать покой самой вечности. и лишь из года в год белокрылые стаи лебедей, кружась над островом, будут опускаться на священный камень, воздвигнутый в честь мира и счастья живых. и одинокая яркая звезда ночами будет пылать над тобой, о незабвенный Ленос, звезда мира, священная звезда Великого Запада, звезда Оландиль!
  
  Ты же, Доррен, снова уйдёшь странствовать по великому северо-западному пределу, но не намного переживёшь ты братьев, и никто не насыплет кургана над тем придорожным камнем, у которого ты уснёшь вечным сном, никто не выбьет на нём памятных рун, дабы помнили люди Звёздного Менестреля, но хоть и безымянен будет тот камень, песни твои по-прежнему будут звучать у многих народов ещё долгие годы. Спи спокойно, последний из троих, последний из троих великих магов своей эпохи...
  
  Люди, я хочу обратиться к вам: пуская вы не верите в сказки, но всё же взгляните на небо, когда идёт дождь. Это мы плачем о вас, и пуская наши слёзы хоть немного затронут ваши сердца, пуская крупные капли живительной росой омоют ваши души и сделают их немного светлее!
  
  
  
  Февраль - Октябрь 2015
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Емельянов "Последняя петля 2"(ЛитРПГ) Архимаг "Нуб и Олд. E-Revolution"(ЛитРПГ) И.Громов "Андердог"(ЛитРПГ) В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа"(Боевик) Э.Никитина "Браслет. Навстречу своей судьбе."(Любовное фэнтези) Н.Жарова "Выжить в Антарктиде"(Научная фантастика) А.Эванс "Мать наследника"(Любовное фэнтези) L.Wonder "Ветер свободы"(Антиутопия) Е.Рейн "Обряд в снежную ночь"(Любовное фэнтези) Р.Цуканов "Серый кукловод. Часть 1"(Боевая фантастика)
Хиты на ProdaMan.ru Избранница Золотого Дракона (дилогия). Снежная МаринаВолчий лог. Сезон 1. Две судьбы. Делия РоссиПодари мне чешуйку. Гаврилова АннаКоролева теней. Сезон первый: Двойная звезда. Арнаутова Дана✨Мое бесполое создание . Ева ФиноваЧП или чертова попаданка - 2. Сапфир Ясмина��ЛЮБОВЬ ПО ОШИБКЕ ()(завершено). Любовь ВакинаВ дни Бородина. Александр МихайловскийТитул не помеха. Сезон 2. Возвращение домой. Olie-Нарушенное обещание. Шевченко Ирина
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"