Красников Валерий: другие произведения.

Скиф 2: На службе у царя Боспора

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!
Конкурсы романов на Author.Today
Оценка: 6.98*10  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    До ясности с выходом на бумаге буду выкладывать по мере написания. Первая часть уже в продаже!

  Скиф 2
  
  На службе у царя Боспора
  
  
  
  Глава 1
  
   С пробуждением владыки утренняя сутолока растаяла как иней, выбеливший за ночь крышу святилища Кибелы1. После этой суеты длинные, бесконечные коридоры с закрытыми дверями, из которых никто не выходит, кажутся странными, нежилыми или брошенными, будто все, кто по ним ходили, разом исчезли, испарились, растворились в ледяной воде весеннего Понта2. Обычно по таким пустынным коридорам человек бродит в кошмарных снах, ужасаясь, что не может найти выхода из смертельного лабиринта.
  У меня же напротив, такое чувство, будто я только что очнулся и прихожу в себя после месяцев бесцельного существования. Как ни странно, но моя любовь к теневой стороне жизни со смертью старого Сатира исчезла без следа. Счастлив уже тем, что это задание я не провалил и сумел выжить, став для молодого боспорского царя товарищем. Вижу, что сатрапы Боспора ни во что не ставят молодого Левкона, но пока палец о палец не ударил, чтобы помочь своему владыке.
  Своему?..
   Кажется, совсем недавно я жил с мечтой советского офицера - служить Родине, а теперь служу царю. Хоть и службой жизнь при дворе владыки сам бы я не назвал. Так, существование...
   "Родина-мать" - это выражение я слышал в прошлой жизни много раз. Что для меня значит этот образ? Тут все просто: человек любит родную мать, а не чужую. Ведь родная больше заботится о нем! И родину любят как родную мать, но все дело в том, что нет теперь у меня Родины! Человек не может иметь две родины. Ни в одном языке слово "родина" не имеет множественного числа. И Родина моя осталась там, в будущем, в этом мире ее я пока не сумел отыскать...
  Оказавшись на положении царского друга, я имел достаточно времени для размышлений. Кем я мог стать, оставаясь скифом, пусть вождем? Странный вопрос если исключить мою идейность, весь багаж которой я без потерь забрал с собой из прошлой жизни. В этом новом мире, богатом на события и впечатления, с глаз моих свалилась пелена, и я стал понимать, что идеи, пусть даже самые возвышенные и благородные, теряют свою ценность в "руках" человеческого отребья. Я бы даже сказал, что огромная притягательная сила возвышенных идей, их способность увлекать людей, вводить в обман так велика, что создает опасность. Увы, человек, делающий свои жалкие открытия, не в состоянии предусмотреть их последствий. Мои открытия, например, привели к апатии и порабощению. Лень взяла меня в плен.
  Быть может величие и красота Пантикапея3 лишили меня воли принимать какие-либо решения, действовать? Счастливая - так еще называют Ольвию теперь кажется мне всего лишь кусочком предместья столицы Боспорского царства. А сам я будто в оцепенении, растворился в вине и ласке дворцовых гетер, как и мой Альтер Эго - Фароат, почти не напоминающий о себе эти несколько месяцев после бегства боспорцев от стен Феодосии.
  Живу я теперь под одной крышей с царем в главном из дворцов акрополя - так называемого Верхнего города, отстроенного на единственном холме. Храмы, дворцы и колоннады тут соревнуются в царственности, а великолепные статуи и грозные башни укреплений в монументальности. Ниже акрополя террасами спускаются дома-крепости уважаемых граждан Пантикапея греческого происхождения, эллинизированных скифов, преуспевших на службе у Спартокидов4. Еще ниже начинается царство глинобитных лачуг и кривых, пыльных улиц, населенных рабочим людом. Там располагаются и постоялые дворы, и загоны для скота, и мастерские, где трудятся гончары, кузнецы и шорники, мнут кожи кожемяки и звенят ножницами портные, над глыбами гранита и мрамора надсадно ухают рабы - помощники ваятелей и скрипят тяжелые жернова на ручных мельницах.
  Все, что производится тут, непрерывным потоком извергается на рыночную площадь, где изо дня в день идет шумный, многолюдный торг. Продавцы кричат на покупателей не потому, что злы. Их голоса тонут в реве стад, ржании лошадей и блеянии отар в загонах меотских купцов. Покупатели тоже орут, сбивают цену. Торг тут не только уместен, но и приветствуется. На окраинах площади слышен скрип колес крестьянских возов, прибывающих каждое утро с окрестной хоры, и удары бичей надсмотрщиков, сопровождающих партии рабов к порту.
  Недалеко от рыночной площади расположен портовый район с гаванью и доками на полсотни кораблей. Там тоже много домов и людей, обширные склады, харчевни, домики портовых гетер и даже храм Афродиты - богини любви. Острый запах копченой и соленой рыбы, тяжкого зловония рыбозасолочных сараев за портом сменяется гнилостным и трупным от груды овощей, навоза и требухи забитых животных. Нищие оборванцы подобно бестелесным теням двигаются, стараясь быть незаметными. Из-под грязных тряпок на их головах виднеются исхудалые бескровные лица. Эти люди как-то умудряются выживать на городской мусорке. Другим повезло больше. В Пантикапее всегда много веселого и праздного народа и есть где провести время с удовольствием, чем я обычно, когда мой царь позволял, и занимался в компании Лида. Этого скифа я сам отослал к боспорцам, шпионить. Уж не знаю, как ему удалось убедить тогда еще царевича Левкона в моей абсолютной лояльности Боспору, ведь сам я пребывал в беспамятстве, но сын Сатира Лиду поверил и приблизил его господина - отважного скифского вождя ко двору. Конечно, лукавлю: так вышло, что спасая себя, смог защитить и царевича.
  Я вышел на террасу дворца и после порыва холодного ветра, сбившего дыхание, сон покинул меня окончательно. В это раннее весеннее утро чувствую себя почти счастливым. Ведь вчера в порт пришел корабль из Херсонеса и оказавшийся там случайно, не нарочно - как сам он объяснил мне, Лид купил особого раба. Этот пройдоха - мой собутыльник имеет какие-то темные делишки с кем-то из надсмотрщиков над худыми и мрачными рабами от зари до зари копошащимися в рыбозасолочных сараях. Я предпочел не вмешиваться в эти его дела. И как оказалось - правильно. Судьба-злодейка вернула нам Авасия. Как парень стал рабом, пока не знаю. Мой друг и телохранитель вчера выглядел неважно. Воспаленные веки и глаза-щелочки, он так и не смог их открыть. На его щеках отпечатались складки парусины, на которой он лежал и я, едва увидев его, принял эти полосы за страшные шрамы. Услышав мой голос, он заплакал. Утешать его я не стал. Стоял и смотрел на желтое лицо в черноватых пятнах подсохшей крови, перебитый нос и жидкие длинные усы, всклоченную бороденку, которую он постоянно чесал. Когда Авасий протянул ко мне чудовищно черные руки, настолько грязные, словно обросли водорослями, я почувствовал, как от него омерзительно пахнет и сдался: приказал Лиду позаботиться о товарище, отложив все вопросы на завтра. Надеюсь, сегодня узнаю что-нибудь об Алише и нашем ребенке. Тревожусь не только я. Фароат появился из закоулков совместного разума и солидарен со мной - повод для тревоги есть!
  Когда-то, в прошлой жизни, меня называли другим именем. Помню как получил предписание и спускаясь по лестнице, кивнул козыряющему мне милиционеру, а в голове шевельнулась идиотская мысль, что, быть может, я иду по этим ступенькам последний раз, что сам того не подозревая, ухожу туда, откуда нет возврата. Чутье?..
  Потом было долгое путешествие на поезде, самолете и автомобиле к центру Европы и провал миссии. Думаю, что тогда в Мюнхене вместе с Петром Охрипенко, к ликвидации которого готовился столь усердно, я тоже умер, получив пулю в затылок. Догадываюсь, что каким-то невероятным образом мое сознание или душа в тот момент овладела телом юноши-скифа, которому досталось по голове камнем от пращника-меланхлена. И теперь оба наши сознания уживаются в одном теле. Впрочем, Фароат почти никак не пытался повлиять на мои решения, а иногда, когда дело касалось его возлюбленной Алиши, то я сам уступал ему и будто крепко засыпал, без сновидений. Полагаю, что Фароат легко мог бы избавиться от соседа-вселенца, но парень искренне считает меня чем-то вроде голоса Бога в своей голове и млеет - тогда действую я.
  Алиша спасла парня от неминуемой гибели из захваченного кочевниками городка и сопровождала его до Ольвии, где осталась с племенем паралатов, чтобы выносить и родить ребенка. А Фароат ушел на войну, тогда еще не зная с кем.
  Предательство, верность, подлость, героизм - слова, слова, слова...
  Нас, всех сколотов5, предал сармат Гнур, и почти вся скифская армия полегла от удара его катафрактов. Мы спаслись - я, и десяток воинов укрылись за стенами Феодосии.
  Страсть к женщине, ее предательство, чуть больше, чем обычно вина и я вызвался убить царя Боспора, чтобы снять осаду с полиса. За этот мой подвиг верный Авасий должен был получить от архонта Феокла дом и серебро, привезти из Ольвии Алишу с ребенком и служить им. Сатира ликвидировать удалось, но обстоятельства вынудили меня остаться на службе у его сына - Левкона. Теперь же, выкупленный из рабства Авасий, надеюсь, поведает о том, что так волнует нас обоих - меня и Фароата.
  Извилистая терраса, вымощенная каменными плитами, привела меня к высоким двухэтажным домам-поместьям. Высоким, это по местным меркам. Часто первые этажи таких домов возведены из камня, вынутого из скальной породы, поэтому по факту они невысоки. Ведь трудно дался поселенцам этот камень. Видел я дома и с полутораметровым первым этажом. В одном из таких Лид снял себе комнату, чтобы лишний раз не тревожить дворцовую стражу, когда делишки задерживают его в городе на ночь.
   Над головой захлопала крыльями дерзкая ворона. Что-то дрогнуло в груди, тоска подступила к сердцу. От столь резкой перемены в настроении испытываю досаду и колочу бронзовым молоточком по почерневшим от времени доскам. Моя досада неоправданна: и так знаю, что новости от Авасия будут плохими.
  Дверь открыл Лид и тут же отступил в сумрак, приглашая войти. Из темной без мебели комнатки лишь с лестницей на второй деревянный этаж мы через приземистую арку вошли в освещенную масляной лампой спаленку скифа. Жители Пантикапея по прежнему экономят жизненное пространство на горе в угоду общественным зданиям и дворцу правителя. Войдя, тут же обращаю внимание на Авасия, который сидит в полутьме на каменном полу, остервенело чешется и тяжело вздыхает.
  - Ты говорил с ним? - спрашиваю Лида и присаживаюсь поближе к выходу на складной стульчик без спинки. От Авасия все еще смердит как от портовых нищих, хоть теперь он вымыт и одет в чистый хитон.
  - Да, пазака6. Он сам тебе сейчас все расскажет.
  - Расскажу, все расскажу, - Авасий говорит с трудом, протяжно, хриплым голосом. - Феокл продал нас флотоводцу Тинниху. Он ничего из обещанного не отдал, обманул...
  Его плечи сотряслись от беззвучного плача. Странно, но мне стало легче: знаю, Авасий восстановит силы, когда-нибудь я встречусь с Феоклом, а главное - Алиша и наш ребенок по-прежнему под защитой паралатов.
  
   ***
  
  История боспорских владык пестрит войнами, захватами, жестокостью и коварством. Когда-то эллинские колонии добровольно объединились в союз, чтобы дать отпор таврам и скифам, впрочем, скифами они называли и меотов, совместно использовать богатства варварских земель. Варварами же эллины называли всех, кто не говорил на их языке. Однажды союз превратился в царство, и было это еще при Археанактидах. Ранние представители этой династии называли себя архонтами эллинов и царями варваров, а позже царями Боспора.
  Усиливаясь и богатея, Боспор расширял свои владения по обе стороны пролива, подчинял себе племена и народы. Но даже Сатиру, отцу Левкона, не удалось подчинить меотов и союзных с ними псессов, торетов и дандариев. Они сохранили свое управление и племенную целостность. Синдами правил ставленник Сатира - эллин Гекатей. Интересную историю о нем я услышал несколько месяцев назад от предводителя сарматов - роксолана Гнура, которого у стен Феодосии чудом смог ранить, и так спас от неминуемой смерти царевича Левкона. До сих пор с благодарностью смотрю на небеса, вспоминая смерть этого сармата. Будь он жив, не спалось бы мне так сладко ночами.
  Гекатей женился на меотянке Тиргитао и как бывает, спустя годы влюбился в молодую, а царицу решил извести. Боялся он влиятельную воительницу. И не зря! Только вмешательство Сатира спасло тогда Гекатея от мести меотянки. Но царя Боспора среди живых уже нет, а его сын спокойно сидит на троне в Пантикапее до тех пор, пока ни во что не вмешивается. Я шел к нему с мыслями о предлоге, достаточно весомом, чтобы Левкон отпустил меня в Феодосию. Уж очень мне хочется повидать Феокла и получить от него обещанный дом и монеты. Еще слухи ходят, будто кто-то из армии скифов выжил в той мясорубке, что устроил им Гнур. До сих пор помню я наставление мудрого Абарида - отца Авасия, что каждой твари нужен поводырь и воины те нуждаются во мне, как и я в них.
  Утро еще не перетекло в день, когда размышляя, я брел мимо храма Диониса, любуясь глубиной студеной синевы, стрижами, мелькающими высоко в небе, и ничто не предвещало беды, разве что смутили меня воины с шумом и топотом снующие у дворца. Обычно хилиарх7 Андроник - держал гоплитов подальше от царя, чтобы те не докучали молодому правителю просьбами. Каждый из них хотел больше серебра и землю. Левкон же пока не научился говорить "нет", правда и "да" от него я слышал не часто. Не зря с детства его обучали лучшие учителя из царедворцев. Как бы там ни было, но воины во дворце - к новостям, которые вполне могли поставить крест на моих грандиозных планах.
  Андроника я уважаю, хоть и не стали мы с ним приятелями. От всех, кто был приближен царем, хилиарх держит дистанцию, при этом, оставаясь Левкону верным слугой и наставником. Говорит этот умудренный опытом солдат мало, но то, что я услышал однажды, восхитило и запомнилось. Он как обычно без особого повода поучал царя, но я стал прислушиваться, когда Андроник заговорил о врагах, битвах и смысле жизни.
  "Тот человек, который разрушает созданное другим человеком, идет против смысла существования человеческой жизни, а значит он враг человека! А враг заслуживает чего? Смерти! Его уничтожают! Но возможно ли это без битвы? Нет, врага уничтожают в бою. А бывает ли битва без жертв? Не бывает. Одни получают раны, другие погибают, но перед лицом смерти каждый человек знает и помнит, что бьется он ради сохранения творений рук своих! Это и называется настоящим подвигом. Меч в моих руках напоминает, что я рожден и существую для подвига! Если ты не совершишь ни одного подвига, то напрасно ешь мясо, пьешь вино, спишь и дышишь. Ибо не сделал того, для чего был создан..."
  Ох, не случайно я вспомнил о командире царских гоплитов, вот он - стоит у входа во дворец, теребит кончик потертого ремня, нервничает. Ха, смотри какая неожиданность! - думаю, но обращаюсь к нему с почтением:
  - Славься! - приветствую Андроника.
  - Процветай! - отвечает он, и я вижу, что если промедлю с вопросом, то не успею его задать воину вовсе.
  - Что случилось?
  - Война, скиф. Война...
  Андроник замечает, что я еще хочу о чем-то его спросить, однако одергивает багровый, выгоревший на солнце плащ и быстро уходит. Мне остается поспешить за ним по длинной прохладной анфиладе и считать арки. Так уж устроен мой мозг: я постоянно что-нибудь учитываю, регистрирую и отмечаю. Зато потом могу легко вспомнить весь прожитый день, разговоры и даже собственные мысли. А делать это мне приходится регулярно, чтобы другим усложнить задачу составить на меня верное досье или вовремя обнаружить собственный просчет и найти способ исправить впечатление о себе.
  Хилиарх свернул на платановую аллею, ведущую к крытой колоннаде, называемой эллинами - ксист. Наверное, владыке стало душно во дворце, и он решил принять государственных мужей там, где чувствуется ветерок с Понта. Действительно, солнышко поднялось, и воздух вокруг стал быстро нагреваться. Хоть я пока и не вхожу в число властных людей царства именуемых аристопилитами, но дружба с царем дает право присутствовать на таких собраниях.
  Воины, стоящие в карауле у колонн не обращают на меня никакого внимания. Может, узнали, а может, потому, что я почти догнал их командира и мы с Андроником след в след вошли под навес ксиста8. К тому же при мне нет оружия, но ярко блестит на шее и предплечьях золото. Перстни по местной моде я не ношу: все же ромфею - длинный фракийский меч, подаренный Левконом, держу в руках чаще, чем кубок.
  Владыка восседает на резном, покрытом позолотой стуле. Он кивнул мне, но взгляд наполненный тревожным ожиданием задержал на хилиархе. Воин уверенно преодолел несколько метров, что отделяли его от владыки и, остановившись у самого трона, склонился к уху Левкона. Его доклад был краток. Лицо царя просветлело, и он обратился к Гилону - мужу зрелому с кудрявой стальной шевелюрой на маленькой голове, о котором я знал лишь то, что правит он в Кепах на границе с Синдикой. И что получил он ту область в управление за то, что без боя сдал Сатиру - отцу Левкона полис Нимфей.
  - Гоплиты сегодня выступят. Мы поможем тебе, как и наш отец всегда делал - сказал владыка, и тут же соскочив со своего стула, взял меня под локоть и потянул в сторону от придворных, к колонам. Прежде, чем царь развернул меня, я заметил, как сверкнули глаза у Гиппиаса. К чему бы?
  Гиппиас - старший жрец Зевса громовержца, признанный глава жреческих кругов города. Он славится мудростью и странностями, внушающими всеобщее уважение, воспринимаемыми народом как признак его близости к богам. Преклонный возраст и внешняя отрешенность от обыденных дел не мешают ему быть одним из самых влиятельных людей Пантикапея. Но для меня - этот старик обычный болтун, не представляющий опасности. Опыт прошлой жизни учит, что важна не столько внимательность, сколько проницательность, надо уметь видеть и слышать, впитывать в себя всю имеющуюся информацию, в том числе и ложную. Ложь через посредство содержащихся в ней неверных сведений часто может выложить перед проницательным человеком немало довольно точных данных, которые лжец пытался скрыть. Если позволить человеку в течение получаса свободно врать, он непременно что-нибудь да выдаст из того, что так старается припрятать. Вот почему болтуны опасны сами для себя даже в тех случаях, когда лгут! И коль я намерен изменить свою жизнь этот жрец может оказаться полезен.
  Левкон зашептал в ухо, касаясь пересохшими губами мочки и от услышанных новостей, я почти перестаю обращать внимание на щекотку:
  - Фароат, Тиргитао снова захватила Синдику. Она казнила Митродора9 и посадила на трон своего сына Октасамада. Гекатей сбежал в Кепы и послал к нам просить о помощи Гилона.
  Волнение Левкона передалось и мне. Ведь Митродор - младший сын Сатира! Это не эллин Гекатей к которому по правде царица меотов имела вполне обоснованные претензии. Пролита кровь Спартокидов - владык Боспорских! Вот и сбылись мои опасения о будущем Левкона.
  - Будет трудно поймать Тиргитао...
  Хоть я произнес свою мысль тихо, бормоча под нос, Левкон живо ответил:
  - Ты же скифский вождь? Паралат?
  - Это так.
  - Приведи мне столько воинов, сколько сможешь собрать, и мы поймаем меотянку!
  Бледный, но быстрый и готовый на все, владыка покинув ксист, оставил меня в раздумьях. За ним вышли Андроник и Гилон.
  - Скиф, о чем попросил тебя владыка? - услышал за спиной не по возрасту звонкий голос Гиппиаса.
  Так я тебе и сказал! Но ссориться со жрецом в мои планы не входит, я улыбаюсь и говорю почти правду:
  - У царя нет воинов, чтобы поймать Тиргитао. Об этом он говорил...
  Жрец кивает большой головой, трет горбатый нос и, склоняясь ко мне, обдает удушливым смрадом - немыслимой смесью болезненных миазмов и зубной гнили, говорит теперь он тихо:
  - Ты любишь золото...
  Он не спрашивает, скорее, утверждает, и я не вижу причин возражать ему.
  - Да!
  - Нашему царю скоро будет не до тебя. Зайди вечером в храм, получишь от казначея серебро. Скачи к своим соплеменникам и приведи их сюда. Служи мне скиф, а не мальчику. Заботься о своих воинах, а я стану заботиться о тебе.
  Гиппиас был так уверен в моем согласии, что отечески похлопав меня по плечу, отвернулся и, опираясь на посох, побрел к платановой аллее.
  Вот тебе и воробушки! Еще одна уловка, рассчитанная на простаков, как несколько выигрышей в начале игры, поддерживающие иллюзию, что все складывается в твою пользу. И моя мнительность вопит о реальной опасности. Не мне, но Левкону...
  
  
  Глава 2
  
  
  На улицах Пантикапея уже было тихо и безлюдно. Прохожих встречалось немного, но они стали попадаться все чаще, по мере приближения к центру города. Женщины несли на плечах высокие амфоры с водой, у некоторых лица были открыты, у других закутаны вуалью, позволявшей видеть только одни глаза. Ремесленники работали в прохладной тени своих открывавшихся на улицу лавок. Чинили сандалии, кроили широкие куски белой ткани или покрывали лаком и красками глиняные сосуды разнообразной формы. Около красивых домов, осененных деревьями, суетились невольники, работавшие в садах, слышался хозяйственный шум, стук ножей, из кухонь вместе с дымом поднимался возбуждающий запах готовящегося ужина.
  Каменная белая двускатная крыша храма показалась над густой зарослью темных магнолий, нежных мимоз, высоких кипарисов, раскидистых платанов. В воздухе плыл пряный, немного терпкий запах нагретых солнцем миртовых кустов, целые массы их росли здесь, так же как и розы. Хлопали крыльями белые голуби, всегда гнездящиеся возле храмов. Граждане Пантикапея чтили Зевса, поэтому храм окружали священные рощи, высаженные по предпочтениям не одним поколением жителей полиса10.
  Храм Зевса в монументальности, пожалуй, уступал лишь дворцам царей Боспора. Со всех четырех сторон к белоснежным колонам вели известняковые ступени. Этот храм был построен веком раньше дворцового комплекса, но по-прежнему восхищал как жителей полиса так и его гостей. Слышал я и лестное сравнение пантикапейского храма Зевса со святилищем Аполлона в Дельфах, имеющего огромный политический авторитет во всей Элладе. Днем тут всегда было людно и в храме одновременно находились несколько служителей одетых в белые хитоны с миртовыми венками на головах.
  Худой и сутулый казначей храма, в своем черном хитоне и остроконечной шапочке, из-под которой свисали намасленные и расчесанные волосы, пах лавандой и имбирем, он не был похож на тех жрецов, что я видел. Конечно, мне было известно, что эллинам понятие жреческого сословия чуждо. Каждый гражданин полиса мог исполнять религиозные функции, совершать обряды и приносить жертвы богам, как и возносить молитвы. Оправданием этому служил сам характер религии, верований греков. Как и сколоты поселенцы-эллины обращались к живым силам природы с верой, что их можно умилостивить, склонить на свою сторону, снискать их благоволение. Но все же при каждом храме постоянно находились люди, которым надлежало заботиться о святилище, где обитал бог, держать в порядке священную утварь, принимать дары и жертвы, приносимые божеству. И все эти люди, хоть и избирались голосованием на народных собраниях, были похожи друг на друга и манерой одеваться, и поведением. Этот жрец вышел из тени алтаря, едва я вошел в храм. Своим появлением он избавил меня от неопределенности, ведь именно необходимость обратиться к кому-нибудь с расспросами о том, как его найти смущала меня. Я представлял, будто спрашиваю у какого-нибудь служителя: "Как мне найти вашего казначея?" - и посмеивался, воображая, что жрецу могло от такого вопроса прийти в голову? Ладно бы пришел в храм я с утра, но вечером!..
  Наверняка казначею уже приходилось меня видеть: его рабы или охранники остались за алтарем; сам он определенно узнал меня, коль молча, протянул мешок из телячьей кожи наполненный монетами. Принимая плату за предательство Левкона, пусть и мнимое, я удивился щедрости Гиппиаса. Золотых монет в Пантикапее не чеканили, и серебро тут было в большом почете у купцов и ремесленников. Навскидку я получил килограмм десять, что приблизительно соответствовало половине таланта11 или трем тысячам драхм12. Эллинский всадник получал драхму в день, но скифы обходились гораздо дешевле. Сколот служил тому, кто накормит его в походе, полагаясь на свою воинскую удачу и богатые трофеи, добытые на войне. Что же задумал Гиппиас? Почему предпочел нанять варваров?..
  - Прощай скиф, - сказал казначей и, не дожидаясь моего ответа, ушел, так ловко растворился в тени, будто специально надел на себя все черное.
  Небо совсем потемнело. Полчища птиц недавно гомонящих в высоких деревьях затихли. С минуту я простоял у храма, прислушиваясь, и с каждым новым звуком хватаясь за меч. Живая вереница картин, где неизвестные меня заставляют расстаться с серебром - мутная мгла видений, тревожность таяли, и уже через сотню шагов я, расплескав все страхи, остановился, правда, теперь от досады: Все же нужно было взять с собой Лида! Хотя бы для того, чтобы не тащить этот чертов мешок самому. Быть может, "страх" в этом случае не в меру сильное слово, но в данный момент я отчетливо осознаю - все мое беспокойство от того, что эти деньги мне необходимы. Владыка щедр на подарки по пустяковым поводам, но монет сам не имеет. Кое-что из его даров Лид уже продал, но вырученные за золотые безделушки диоболы мы уже прогуляли. Просьба царя пришлась очень кстати, и я намерен сделать все, чтобы не разочаровать Левкона. А для этого мне нужны деньги, большие деньги! Вот почему при вербовке Гиппиасом я не очень упорствовал, а точнее - совсем. Какую цель он преследует? Я не знаю, но если поразмыслить, то самым очевидным мне видится отдаление моей особы от царя. За такие деньги?! Боюсь, что у меня не найдется подходящего товара, чтобы самому выудить такую сумму. С другой стороны не будь у меня подходящего товара, стал бы Гиппиас платить? Я механично беру в свободную руку молоточек и колочу в дверь. Ну конечно: Андроник уводит из полиса гоплитов и царь остается совсем один перед сворой аристопилитов! Лид открывает дверь, а я в тот момент уже решил задержаться в Пантикапее.
  Через пять минут я нахожусь в столь желанной комнате на самом верхнем этаже, окидываю взглядом обстановку и убеждаюсь, что она более или менее соответствует тому к чему я уже привык. Под квадратным отверстием в стене прикрытом на ночь ставней, стоит на четырех резных львиных лапах ложе. На нем вздулся набитый соломой матрац. Для меня все это великолепие накрыли чистым холстом. В углу спаленки притаился низкий трехногий столик для трапезы, который легко может быть перенесен к лежбищу, под ним чистый горшок для туалета и бочка литров на двадцать, наполненная водой - у стены.
  Мешок с серебром, пояс и меч я сую под ложе, с удовольствием снимаю сандалии и, не вымыв ног, присаживаюсь на постель, снова возвращаюсь к мыслям о положении Левкона.
  Пока я вдыхаю влажный, пахнущий весной воздух вечернего полиса, проникающий в спаленку через многочисленные щели, меня вдруг охватывает тягостное предчувствие, что помочь молодому царю будет гораздо труднее, чем можно было ожидать. И трудность не в том, что сложно просчитать разные варианты. Отсутствие информации об угрозах для Левкона ставит крест на самой возможности сформулировать задачу, делая расчеты невозможными. А ответ на главный вопрос - "что делать?" так или иначе, должен быть найден. Ведь очевидно, что время для действий уже наступило! Занимаю наиболее удобное для мыслительной деятельности положение - горизонтальное и перебираю возможные варианты.
  Физическое устранение царя мне кажется маловероятным. У того имеется еще один брат - Горгипп и он, насколько мне известно не претендует на престол ибо мал еще. Но по праву займет место Левкона, случись что...
  Быть может, сейчас интриганы-аристопилиты сражаются между собой за влияние на молодого государя? Такая версия кажется вполне правдоподобной! Но дело в том, что версии, в которые противник заставляет нас верить, всегда подаются так, что кажутся правдоподобными. Значит, и здесь нужна проверка. Значит, и в этом смысле поспешные действия - недозволенная роскошь. И мне во что бы то ни стало необходимо выявить такие группы влияния...
  Почувствовав облегчение от того, что удалось сформулировать ясную задачу, теперь испытываю непреодолимое желание поделиться своими мыслями с друзьями. Тут, как назло, моего слуха достигает прерывистый храп, доносящийся из опочивальни Лида и я, желая миру спокойной ночи, пытаюсь уснуть.
  
  
   ***
  
  
  Эллины завтракают рано. Хоть мы и не они, едва порозовел закат, меня разбудил Лид. На столике уже поставленном перед ложем лежала длинная узкая лепешка. Вместе с тем хлеб не является для жителей полиса чем-то обыденным, легкодоступным. Для многих его заменяли более доступной и дешевой похлебкой, или точнее, кашей из какой-либо муки или крупы, чаще всего ячменной или пшеничной. Хлеб выпекается либо в больших домашних хозяйствах, либо в профессиональных пекарнях. Эта ароматная лепешка еще горячая, а значит, Лид ее купил совсем недавно у пекаря.
  Я улыбаюсь от мысли, что сегодня смогу порадовать друзей обновками и оружием. Пора обзавестись броней и лошадьми. Отныне нужно быть готовым к любому развитию событий и не забывать о просьбе Левкона.
  Покончив с угощением, запиваю его вином, разбавленным водой и прошу Лида, привести сюда Авасия.
  Слышу тихий голос:
  - Что пазака задумал?
  - Сейчас узнаем, - ворчит в ответ Лид и спустя несколько секунд оба поднимаются по лестнице.
  Авасий выглядит куда лучше, уже похож на себя прежнего - уверенного в себе воина. А синяки на пол лица уже не мешают его глазам сверкать.
  - Как твои раны? - спрашиваю, подразумевая покрытые струпьями на коже следы от оков.
  - Раны пустяковые, - отвечает Авасий и задорно смеется, как в былые времена, - Только чешутся очень...
  Не без напряжения достаю мешок с монетами и водружаю его на столик. Развязываю шнурок и, погружая пальцы в холодный метал, позвякиваю недавно отчеканенными диоболами13.
  - В чем сила сколота?
  - В коне и луке!
   Кричат мои воины в ответ. И я вижу, что ход моих мыслей им ясен...
  
  
   ***
  
  Низкорослых мохнатых лошадок, купленных в первую очередь, мы отвели к знакомцу Лида, владеющему гостиницей. Там же и перекусили по местному обычаю. Ведь около полудня наступало время обеда. Прикончив козий желудок, начиненный кровью и жиром, запив его неразбавленным вином, нам захотелось поспать. Чего никак я не мог позволить ни себе ни товарищам. По плану еще предстоял выбор доспехов и оружия, привычных для сколотов, к тому же в это время на агоре - рыночной площади собирались граждане полиса и обсуждали последние новости. Мне было интересно послушать, о чем они будут говорить сегодня. Наверняка все в Пантикапее уже узнали о войне с Таргитао и потерянной Синдике.
  Прощаясь с Солоном - хозяином заведения и конюшен, я заплатил несколько больше оговоренного в счет того, что он обеспечит наших скакунов попонами и сбруей. Я два раза повторил ему, что в любой момент, когда у меня возникнет на то нужда, лошади должны быть готовы! Солон кивал и улыбался. Впрочем, я не так уж и беспокоился: Лид ручался за этого пройдоху.
  Обогнув центральные кварталы, мы прошли переулками и выбрались на площадь. У кафедры14 толпился народ и мы, не мешкая, двинулись к агоре.
  - Эллинам не нужен единодержавный правитель! Это унизительно, - выкрикивал занявший кафедру оратор. - Разве будет государство благоустроенным, если царю дозволено все?! Даже достойнейшие люди, став тиранами, теряют черты благородства. Богатство и почет, окружающие царя, порождают в нем своеволие. Я - за народное правление!
  О, как затрепетало мое сердце! Какими знакомыми и правильными мне показались услышанные слова. А потом в груди зажглась ярость от того, что этот оратор беззастенчиво обманывал народ. Мой наставник - купец Аристид из Ольвии доходчиво объяснил, что прямая демократия в эллинских полисах на самом деле являлась властью меньшинства, ибо голосовать имели право не все, а только свободные граждане полиса. Не могли голосовать иноземцы, освобожденные рабы и женщины, которых всех вместе взятых проживало в любом полисе гораздо больше голосующих. А Фароат во мне живо откликнулся на рассуждения, подкинув мысль, что и я тут - бесправный иноземец!
  Когда эмоции отбушевали, я призадумался: Конечно, вот оно: царю без Андроника и его гоплитов не удержать власть! Решит сейчас или завтра собрание, что царь Пантикапею не нужен и Левкон станет обычным сатрапом. А там всегда найдутся сильные и отважные, приберут загребущими руками и царские сокровища...
  С этими мыслями я бродил от торговца к торговцу до тех пор, пока мои товарищи не выбрали и купили для себя сарматские пластинчатые броньки, меотские луки и кинжалы. Авасий попросил еще щит и копье, а я все размышлял, как быть? Чем я могу помочь своему царю? Может, и правда, пока не поздно попытаться собрать и привести к Пантикапею несколько сотен сколотов? Не успею - это очевидно: время, отведенное для решения этой задачи, ограничено днями. Я принимаю решение посоветоваться с хитроумным Лидом и мы направляемся в снятый им домик.
  На окраине рынка Авасий задержался перед вывешенными на стене объявлениями. Я, прежде всего, удивился тому, что парень пытается читать, а когда взглянул на те объявления, понял - мой товарищ действительно понимает что там написано.
  "Раб Аристогена, сына Хризиппа, убежал из города от своего владельца. Его имя Гермон, но он прозывается также Нилос. Он сириец по происхождению, из города Бамбики. Ему восемнадцать лет, он среднего роста, без бороды, с прямыми ногами. У него на подбородке впадинка, около левой ноздри родимое пятно и рубец ниже левого угла рта. Кисть правой руки имеет метку из татуированных варварских букв.
  Когда он убежал, на нем был пояс, содержавший три монеты стоимостью в три мины и девять жемчужин. Кроме того, у него было железное кольцо с лекитом и скребницами. Одет он был в хламиду и перезому..."15
  - Не бойся, друг. Теперь ты свободный человек!
  Авасий как-то странно на меня посмотрел. Глаза его расширились и лихорадочно заблестели. Он воздел к небу свое копье и, чеканя слова, сказал:
  - Уж лучше смерть!
  
  
   ***
  
  
  Я часто сравниваю себя с теми скупцами, которые имеют обыкновение пересчитывать деньги дважды независимо от того отдают они их или получают. С той, правда, разницей, что проверяю не два, а три раза и речь идет не о проверке денежных сумм, а фактов. Имеется в виду проверка перед началом действий, во время действий и по их окончании.
  Итак, еще вчера я не знал, чем верховный жрец Зевса может угрожать Левкону, поскольку имел дело с тем, что еще не произошло. То, что произошло сегодня на агоре мне понятно, и я уже не в состоянии предотвратить эту агитацию, но уже имею возможность сделать выводы и представить последствия того, что стряслось.
  Мне пришлось все до мелочей рассказать Лиду, как и сформулировать окончательный вопрос, связанный с последними событиями: как нам без воинов и влияния на граждан спасти царя и расправиться с изменниками?
   Ловкий скиф долго не размышлял. Он выпил целый килик16 неразбавленного вина, подбросил в воздух монетку и, позволив ей упасть на столик, накрыл ладошкой.
  - Поджечь склады в порту, потом забрать у некоторых купцов их деньги, - он поднял со стола руку и указал на скалящуюся морду льва, отчеканенную на аверсе диобола.
  Хоть я всегда считал себя проницательным, но на этот раз ход мыслей ловкача Лида не уловил. Зачем? Так и спросил:
  - Как эти беспорядки и грабеж помогут Левкону сохранить власть?
  - Он сможет пригласить влиятельных купцов во дворец и предложить им отдать все свои деньги на хранение в казну, пока в городе с позволения царя они сами не наведут порядок. Ведь у каждого купца есть рабы и вооруженные наемники. Пусть владыка обвинит всех неугодных в происходящих беспорядках и попросит купцов помочь ему и себе.
  Я смотрю на улыбающегося Лида и молчу, понимая, что этот скиф не только отличный агент-самоучка, но и выдающийся стратег. И это далеко не полный перечь его достоинств. Парень обладает и гибкостью ума и душевной тонкостью - способностью понимать сердцем. Поэтому везде, где бы он ни оказался, у него появляются друзья и знакомые. Мне осталось решить, как столь блестящий замысел растолковать Левкону, чтобы ничего не упустить, а главное - устранить всех тех, кто сейчас пытается раскачать боспорский трон. Впрочем, терять мне уже нечего. Игнорируя тревогу, смутное предчувствие чего-то неизбежного, повторяя, себе, что другого решения нет, я соглашаюсь на эту авантюру:
  - Можешь начинать. Сделай так, чтобы купцы сами попросили Левкона защитить их.
  - Пазака, в этом ты можешь быть уверен...
  
  
  Глава 3
  
  Сумерки сгущались. В городе зажглись огни. Их отражения зыбились в притихшем море. Мне не спалось. Вышел на террасу и смотрел вниз на засыпающий полис. Лид и Авасий ушли вершить темные дела, а я уже тогда жалел, что не составил им компанию, ибо нет ничего хуже ожидания. Я сомневался в удачном исходе запланированной операции. Лид зарекомендовал себя отличной пчелой, так в будущем назовут шпионов-информаторов, но парням предстояло осуществить нешуточную диверсию, а потом еще и грабеж. Конечно, Лид рассчитывает на помощников из числа своих знакомцев, но кто они, мне не известно...
  К концу ночи Пантикапей накрыло необозримым туманом удушливого дыма. В полумраке, когда ветру удавалось на какое-то мгновенье развеять едкую мглу, можно было заметить и огонь, беззвучно бушующий в порту.
  Тишина была недолгой, взорвалась дьявольским шумом, вызвав у меня небывалое ощущение беспрерывного нарастания глухих ударов дверей, хриплых яростных воплей, пронзительных женских криков и детского плача. Среди всех этих шумов я пытался уснуть. Но с мыслями о том, что сейчас вытворяет Лид и чем все это может закончиться, проворочался до рассвета.
  Несомненно, мой подельник, а по-другому тогда назвать Лида я не мог, сейчас грабит какого-нибудь купца, - думал я, представляя сколота с обнаженным акинаком в руке и злобную толпу портовых нищих за ним. А потом мне виделся царский палач с огромным топором на плече и плаха - грязная колода в бурой, засохшей крови и вьющиеся над ней зеленые мухи.
  И все же я уснул. Но даже во сне парил над черной зыбкой толпой, слышал гул голосов и морского прибоя, приказы, крики, возгласы, какой-то шум, будто что-то рухнуло с высоты и глухо ударилось о камень во мраке. Когда шум затих, все вокруг залило солнцем. Сияя в синем безоблачном небе, оно жарило, выжигая очи, бомбардировало ослепительно белыми пятнами света. С трудом открыв глаза, тут же прячусь от яркого сияния за тыльной стороной ладони: в открытую ставенку и, правда, меня слепит солнце. Осознаю, что проспал до полудня и нервничаю от того, что свою часть уговора не выполнил. Мне надлежало с утра быть во дворце и рассказать Левкону о заговоре и заговорщиках, предложить царю путь к спасению и удержанию власти. Беда-беда...
  Собирался впопыхах, без омовения и завтрака, только оделся и подпоясался. Когда спускался по лестнице в полумрак, чуть не упал, споткнувшись о чье-то тело.
  - Пазака?! - слышу сонный голос Авасия и присаживаюсь на ступеньку, чтобы привыкнуть к сумраку первого этажа.
  Искрит кресало, и огонек масляной лампы освещает моих воинов и заваленную почти до потолка какими-то тюками комнатушку Лида. Сам он, сидит у входа и протирает заспанные глаза. Мне все и так понятно: значит, награбленное сюда притащили, а посему нужно быстрее валить отсюда, пока всех нас не уличили в разбое. Вот они доказательства!..
  Лид, напротив - не суетится и выглядит счастливым. Лыбится, обнажив крупные зубы.
  - Пазака, у нас все получилось!
  - Вижу, - бурчу в ответ и показываю пальцем на заваленную барахлом комнатку, - это тут зачем?
  - А куда? - спрашивает Лид.
  Машу рукой, понимая, что сейчас обсуждать с ним этот вопрос без толку. А может, я все преувеличиваю? Лид - парень не промах, сам с усами, как станут говорить в будущем. И наверняка знает, что делает...
  - Купцы пойдут к царю?
  - Пока не знаю, нужно на площадь сходить, послушать и подсказать им, если сами не догадаются.
  Лид разгладил складки на сером хитоне, подпоясался широким поясом и вопросительно взирает на меня.
  - Можешь идти, - Лида я не держу, его миссия еще не окончена, а чтобы Авасий не увязался за ним, придерживаю сколота за плечо. - Ты со мной пойдешь...
  
  
   ***
  
  Ни купцы, ни царедворцы Левкону ничего о ночных беспорядках в городе еще не рассказывали. Когда я вошел к нему, царь безмятежно вырезал что-то из дерева. Едва владыка увидел меня входящим в свои покои, как лицо его скривилось и вместо традиционного ответа на мое приветствие, государь спросил:
  - Ты уже привел своих номадов17?
   Я просчитался, не ответил владыке по существу. Сказал бы правду, что мол, вновь открывшиеся обстоятельства помешали моему отъезду, не пережил бы столь неприятные минуты перед царем, так нет - задал в ответ вопрос:
  - Государь, кто охраняет тебя? У входа остались мой воин и твой старый раб. Дворец пуст, а на агоре говорят, что царь Боспору не нужен. Толпа хочет народовластия, и кто-то из твоих аристопилитов эти настроения подогревает медью...
  - Остановись, Фароат, ты верно немного не в себе! Знаешь, что обычно случается с теми, кто распускает дурные слухи? - мрачно спросил Левкон. Пока я соображал, как выкрутиться из столь щекотливой ситуации и вернуть расположение владыки, царь, скупясь на эмоции, равнодушно обвинил меня во всех мыслимых и немыслимых грехах: - Говорят, ты безумен, и жена покинула тебя. Утверждают, будто ты с утра до ночи куришь каннабис18 и поносишь Зевса. Уверяют, что ты развратник и в порту не осталось ни одной гетеры, с которой бы ты не возлег. Но самое страшное, - сказал он - то, что уважаемые люди утверждают, будто ты собрался привести к Пантикапею своих номадов, чтобы восстать против меня...
  Едва царь приступил к перечислению моих прегрешений, вместо того, чтобы внимательно слушать, я стал готовить оправдания, мол, кто-то пустил в ход клевету, все же выползла из темных и вонючих нор мразь и грязь - вся эта шайка тупоголовых, завистливых, жадных царедворцев! Когда речь пошла о моем намерении привести в царство номадов, воспрянул духом - ведь владыка сам меня об этом просил! Закончив обвинять, Левкон улыбнулся. Кажется, я стал понимать его игру. Спросил, чтобы обрести ясность:
  - А не Гиппиас ли тот человек?
  Царь снова нахмурился, вздохнул глубоко и тяжело, спросил:
  - Тебе откуда это известно?
  - Он сам просил меня служить ему, а не тебе и верность воинов-сколотов он готов оплачивать звонким серебром!
  - Да? А Теллус говорит, что серебра в моей казне едва хватило, чтобы заплатить гоплитам...
  Левкон задумался, а я решил ковать железо пока горячо. Уверен, что Теллус - царский казначей считает цареву казну своей, поскольку ни разу государь при мне не требовал у него отчет, соглашаясь со всем, что слышал от этого царедворца.
  - Так позови его и потребуй ответить, сколько пришло в казну, когда и куда убыло? Еще Гиппиаса, чтобы спросить, зачем жрецу Зевса понадобились номады?
  - Ты, Фароат точно не в себе! Андроник увел моих гоплитов из Пантикапея, а архонт19 Тиритаки не прислал мне воинов. Думаю, что и архонты Илурата, Нимфейона, Китеи и Киммерика тоже откажутся выполнить мой приказ. Последнего верного мне воина я утром отправил в Мирмекий с тем же указанием, и теперь я вынужден ждать и ждать тихо, не давая повода врагам начать действовать...
  Из множества трудностей это единственная, которую я не предусмотрел. Царь все знает и без меня, к тому же готов принять удар судьбы! Полагаю, что все же стоит предложить ему выход. Я говорю медленно и вкрадчиво:
  - Государь, ночью в порту горели склады, и слышал я, будто грабили купцов, - Левкон слушает с интересом, даже деревяшку свою обронил на пол, - что если они придут к тебе за правосудием и защитой? Что если ты скажешь им правду, мол, нет с тобой рядом верных воинов, но есть царская сокровищница, надежно защищенная каменными стенами, а у купцов - их наемники и рабы. Пусть торгаши несут свои деньги во дворец под защиту стен и пусть их воины помогут расправиться тебе с ворами!
  - Да? Ты оказался неглупым человеком... - говорит Левкон и смотрит мне в глаза: - Помню, ты обещал мне верно служить...
  - Так и есть! - с воодушевлением отвечаю я, - Позволь только быть с тобой рядом и наказать твоих врагов.
  Царь кивает и спрашивает:
  - Ты думаешь, что ограбленные купцы придут ко мне?
  - Пока ты в этом мире государь и владыка! К кому же им еще взывать о справедливости?
  Левкон снова кивает, соглашаясь, и выкрикивает имя своего раба:
  - Эксандр!
  Голос царя эхом отражается от высоких сводов потолка. Старик уже тут как тут, словно подслушивал нас. Стоит перед своим господином, склонив голову.
   Государь отправляет его за казначеем Теллусом. Я же приставляю к Эксандру Авасия, которому недвусмысленно даю понять, что хочу видеть казначея не меньше, чем государь.
  Ждали мы недолго. Так мне показалось, ибо все это время я провел во внутренней борьбе со страхами - а вдруг не выгорит?! Тогда и понял, что все мои дурные предчувствия терзают меня потому, что по жизни я одиночка, а сейчас завишу от Лида и от решений владыки. Привык на теневой стороне жизни скрываться сам, избегая компании. И мне стало легче, ведь Лид не раз доказывал свою верность, а государь оказался куда проницательней, чем я до недавнего времени считал.
  Теллус ввалился в царские покои после мощного пинка от Авасия и едва удержался на ногах.
  - Пазака, этот грек не хотел идти, - сказал скиф.
  Я бросил взгляд на Левкона и, заметив смешинки в его глазах, ответил товарищу:
  - Нужно было гнать его плетью как ленивого мерина...
  Государь звонко рассмеялся. Куда подевались его озабоченность и страх? Отсмеявшись, он спросил:
  - Теллус, ты знаешь, что говорят о тебе?
  Эллин замотал головой в стороны.
  - Нет, государь.
  - Кто-то о тебе распускает дурные слухи, - Левкон помрачнел, а я мысленно аплодирую его актерскому мастерству.
  - Дурные слухи? - Теллус будто овладел собой, потому что спросил уже без дрожи в голосе: - А что говорят?
  - Рассказывают, будто ты подлый человек и служишь мне плохо, поэтому, говорят, у тебя так много золота и драгоценных камней. А для моих воинов в царской казне серебра не хватает...
  - Они клевещут, - пробормотал Теллус и отвел глаза.
  Мне показалось, что он вот-вот попытается сбежать, но я ошибся. В покои государя вошел Гиппиас. На ловца и зверь бежит! Я потирал руки, ожидая занятную беседу теперь с обоими заговорщиками. Жрец ввалился, опираясь на свой посох и проследовал к трону шаркающей походкой. Он поднял голову, когда остановился перед владыкой. Увидев меня, кивнул, как старому знакомому, собрался поприветствовать и царя, но Теллус вдруг заорал:
  - Гиппиас, друг, спаси меня от этих варваров!
  Жрец с удивлением посмотрел на казначея, а я уже сместившись за его спину, достаю из ножен меч. Бью по голове плашмя, ведь Гиппиас много знает о заговорщиках, и я уверен - он все нам еще расскажет. Жрец падает на пол, а за ним и казначей - в обморок.
  Левкон словно прилип к своему стулу, спокойно сидел пока я снимал с Теллуса пояс с массивной вязанкой ключей, а Авасий вязал руки жрецу обрезанной полоской ткани с его же хитона, но легко соскочил на пол, едва каждый из нас закончил со своим делом.
  - Фароат, ты теперь единственный мой соматофилак20! Идем же посмотрим, хватит ли на самом деле у меня серебра на доброе войско?
  Царь назвал меня личным телохранителем, и голос его был бодр. Я поманил за собой Авасия и пошел за царем.
  Миновав длинный коридор с многочисленными покоями царедворцев, мы спустились по каменной лестнице с бронзовым ограждением в подвалы дворца. Там чадили факелы, а у тяжелой дубовой, оббитой медью двери даже стоял стражник. Дальше по коридору открывались зарешеченные кельи, откуда смердило немытыми телами и мочой. Царская сокровищница соседствовала с тюрьмой.
  Увидев вооруженного охранника, царь остановился. Я вышел вперед и обратился к воину, почти как агитатор из будущего:
  - Отечество в опасности! Готов ли ты верно служить своему царю и крушить врагов?
  Страж если и удивился, то виду не подал. Он был уже в том возрасте, когда борода седеет и по сосредоточенному взгляду видно - не обделен умом. Рукой держащей копье он ударил о щит, прижатый к груди.
  - Приказывай владыка!
  При этом воин, конечно же, смотрел на Левкона и царь ответил ему:
  - Служи мне верно, и я вознагражу тебя за преданность...
  Я отдал государю связку и прошел по коридору чуть дальше, чтобы следить за стражником: вдруг и он из заговорщиков?.. Левкон в свою очередь передал ему ключи и приказал открыть сокровищницу. Воин приставил копье и щит к стене и сноровисто открыл большой амбарный замок похожий на те, что мне доводилось видеть в своем времени, но только из меди. Дверь отворилась без скрипа, и в отблесках факельного огня я увидел на каменных стенах оружие и доспехи, висящие на крюках, а на полу запертые сундуки и кожаные мешки. Авасий остался у двери, а мы втроем вошли. Я развязал шнурок на первом попавшемся мешке, стоящем у входа и оттуда заблестело серебро. Владыка увидел монеты, издал какой-то невнятный звук, будто остановил себя на полуслове, потом приказал воину отпереть ларцы. Наблюдать за этим было занимательно, трепетно и волнительно. Ведь там хранилось золото в изделиях и самоцветы. И таких сундуков было много. Я вспомнил, как моих сколотов увлекла история о сокровищах царей Боспора, и признал, что рассказчик был прав.
  Мой щедрый государь поднял из ларца золотой браслет и протянул его стражнику. Тот, опустившись на колени и склонив голову, молча, принял дар.
  - Служи мне верно, - повторил приказ царь.
  Воин поднялся с колен и басовито заревел:
  - Хайре, Кейсар!
  Левкон покровительственно похлопал его по плечу и дал знак закрывать сундуки, чем страж и занялся. Мне же государь сказал:
   - Ты, Фароат, возьми столько серебра, сколько унесешь, как видишь, владыка Боспора еще способен купить верность твоих номадов!
  Левкон увидев, насколько он богат, совсем раздухарился, и я его понимаю: если сейчас царь остро испытывает нехватку в верных людях, то купить лояльность многих царедворцев, пожалуй, он теперь сможет.
  - Хайре, Кейсар! - воплю уже я, ибо знаю - благодарить нужно вовремя и искренне, чтобы не оскудела рука дающего. Подхватываю мешок с серебром, содержимое которого я недавно проверил, и вручаю его Авасию.
  Стражник возвращает государю ключи и выходит из сокровищницы, Левкон за ним, а потом уже мы. Владыка собственноручно запирает замок и отдает ключи мне. Он делает это молча, но я понимаю, что вместе с ключами получаю и должность казначея. Должность важную и ответственную. Надеюсь, что ненадолго. Потому, что мне это не нужно. Полагаю, Левкон тоже это разумеет и со временем подберет мне на замену надежного человека. Куда хуже будет, если заговорщикам все же удастся поднять народ против царя. Тогда мне точно несдобровать. Правда, тех, кого сейчас стережет Эксандр, я знаю куда поместить, где никто не помешает разговору по душам. Со мной они заговорят. Я в этом уверен, как и в том, что эта парочка заговор и возглавляет. Верховный жрец, пользующийся авторитетом в народе и казначей государства - власть над умами и деньги...
  
  
  
  Глава 4
  
  Секиры и мечи, пики и щиты, прилаженные к поясам, перекинутые через плечи, прикрепленные к спинам и стиснутые в руках, сталкивались, бряцали, стучали и скрежетали. Люди поспешно отбегали в сторону, освобождая воинам дорогу. Еще вчера на улицах Пантикапея несли стражу купеческие наемники, а сегодня в полис вошла сотня "шакалов" из Мирмекия. Они шагали, храня угрюмое молчание. Таким же молчанием их провожали пантикапейцы.
  Отряд гнал впереди себя десяток пленников. Их губы почернели от спекшейся крови, рваная одежда потемнела от пота и пыли.
  - За что их взяли? - спросил у владельца харчевни молодой эллин.
  - За что? - сердито переспросил Солон. - За одно слово, за один взгляд! И завтра им переломают ноги, отрубят руки, а потом и головы.
  - А Солон твой, похоже, против царя, - шепнул я на ухо Лиду.
  Скиф улыбнулся и ответил:
  - Ветер дует - харчевник поворачивается. Этот знает, как угодить любому гостю.
  Мы взнуздывали своих коньков и собирались покинуть Пантикапей. Царь поручил мне вернуть в полис Андроника и его гоплитов. Гангрена измены поразила юг царства и едва не перекинулась на столицу. Хорошо, что все-таки сработал план Лида.
  Ночные беспорядки трехдневной давности подогрели бунтовщиков. Агора бурлила, ораторы обвиняли во всем царя. Лид поднялся на кафедру и не побоялся напомнить горожанам, что только у царя можно сейчас искать справедливости. И как сказал! Он призвал всех обиженных идти к дворцу и потребовать у государя защиты, мол, так сразу станет ясно каков владыка и есть ли еще в этом полисе правда?!
   Поначалу не все шло гладко: толпа шумела, волновалась, источая гнев и злобу, но во дворец вошли только самые уважаемые люди, которым царь и сообщил об измене, а потом попросил навести порядок в столице и защитить не только свое добро, но и царство. Может, в числе царевых "гостей" и были мятежники, но куда больше честных купцов и богатых граждан. Государя они услышали и к вечеру волнения в Пантикапее утихли, а царская тюрьма наполнилась бунтовщиками, чьи имена раньше назвали Гиппиас и Теллус. И список заговорщиков оказался длинным. Гиппиас поведал, что все архонты полисов на юг от столицы - изменники.
  Когда из Мирмекия пришло подкрепление, царь решился расстаться со мной и поручил вернуть в Пантикапей войско, чтобы спасти свой трон, а не Гекатея в Синдике. Без сожаления я возвратил государю ключи от сокровищницы и теперь с надеждой смотрю в будущее. Конек игреневой масти уже пытался меня укусить, но это только улучшило мне настроение: в дороге не будет скучно! Имя ему придумал. Назвал Бурым. Ведь Бурый - и в масть, и по характеру.
  
  
   ***
  
  
  Я, двигался медленно, охваченный приятным утомлением, постепенно сменявшим возбуждение от быстрой скачки. А Фароату казалось, что он ступает неуверенно и мягко и что земля слегка покачивается под ним, так бывало каждый раз, когда он шел пешком после долгой верховой езды. Приятная истома разливалась по телу, и он улыбался сам себе, прислушиваясь к каким-то мыслям, неясным, но относившимся к чему-то хорошему и веселому. Он попробовал разобрать их, не сумел и, желая объяснить свое настроение, подумал: "Скоро война! Наберу много голов, украшу коня вражескими волосами... Будут все завидовать мне, сделаюсь знаменитым..."
  ...бушки воробушки: малец снова за свое! Я всего лишь думал, как же хорошо скакать и любоваться дикой степью, чувствовать кожей ветер и восторгаться орлом в небе...
  Холмы на северо-западе уже розовели от заката, а тут на южном склоне, залегли в крупных камнях темные тени. Стало прохладно. Край вокруг никто из нас не знал, вода в бурдюке была с собой, как и медный котел. Место для ночевки не лучше и не хуже прочих, но на рассвете встающее солнышко и разбудит рано, и согреет.
  Я улегся у камня на густой пахучей траве всего лишь на минутку, потянуть спину, расслабить мышцы, и сразу уснул. Когда Авасий нарочито громко зазвенел мечом о котелок, проснулся и увидел на сером небе тусклую звезду.
  Присев у парующего казана с варевом из полбы и бараньим жиром, пробормотал:
  - Спасибо...
  Друзья, пряча улыбки, ждали, пока я первым отведаю ужин. Зачерпнув ложкой кашу, я подул и проглотил полбу, наслаждаясь не вкусом, вкус-то надо сказать так себе, дрянной от прогорклого жира, а тем, что, наконец, в желудке появится приятная тяжесть.
  Ели молча. Я мысленно сокрушался, что не помог друзьям. Ведь собирать в степи сухую траву, найти и порубить кустарник, чтобы накипятить воду и приготовить ужин - работа еще та!.. Вот что движет парнями? Почему Авасий и Лид верно служат юнцу и никто из них не скажет, чего сам хочет от этой жизни?
  - Скажи, Лид, ты по родне скучаешь? - спросил, чтобы разговор завязался.
  - Нет, пазака. Раньше скучал, а теперь у меня есть ты и он, - Лид подтолкнул плечом Авасия.
  - А ты, Авасий?
  - Я? Вы моя семья...
  - Смотри: небо над головой и звезды, завтра птицы петь будут, и под солнцем все будет радоваться, а ты угрюмый. От чего грустный такой? - хотел пошутить, да не вышло. Авасий нахмурился и зло ответил:
  - Пазака, я спать не могу и есть, жить не могу, пока Феокл дышит!
  Я растеряно поглядел на него. Ведь и не думал о таких вещах, как месть. Но кажется мне Авасий прав:
  - Не хмурься и не грусти. Передадим весть Андронику, сразу же поскачем в Феодосию. Откопаем наше серебро, и обещаю, что перед смертью Феокл будет смотреть только в твои глаза.
  Лид снова подтолкнул Авасия плечом и тот повеселел.
  - Скорее бы...
  - А потом, что делать будем, - спросил Лид.
  - Войско собирать. Ни бала21 какую-нибудь, а настоящее - спада22, как Гнур собрал! Царь Боспора пойдет юг воевать, а мы в Синдику и к меотам. - Не знаю, что на меня нашло, но вспомнились мысли Фароата, и я с легкостью их озвучил: - Наберем много голов, украсим коней вражескими волосами и сделаемся знаменитыми!
  Как засияли у моих товарищей глаза! Вот он ответ на мои думы: ни золото, ни хорошая еда, ни женщины, на первом месте у сколота - слава! И служат они за шанс прославиться. Так я тогда решил.
  
  
   ***
  
  
  
  Утро. Воздух ясен, сух и прозрачен.
  Серый ворон резко крикнул над головой и опустился на белый камень. Всхрапнул конь, мелькнула чья-то тень, и я попытался вскочить на ноги. Сразу не вышло, встал на колени. Окоченел за ночь и тело почти не слушалось.
   Ночью мы сильно мерзли, ни плащи, ни попоны не смогли нас согреть. Прижимались друг к другу и тряслись от холода, и каждый казался холоднее другого, но попона была узкой, а земля - сырой. Еще будто под утро сон плохой приснился, но с пробуждением забыл его содержание, только неприятное чувство в груди осталось.
  Ноющее томление в душе исчезло тут же, как я поднялся и почувствовал тепло от восходящего солнца. Степь еще не обсохла от утренней росы. Влажные травы искрились мягким золотисто-изумрудным отблеском. Шаг, другой и сапожки из кожи ягненка, украшенные парчой и бисером, уже промокли. Уж лучше скакать, чем сидеть мокрыми! Мы сели на коней и поехали на север.
  К полудню прибыли к озеру. С холма виднелась серая вода и лодки на ней, с другой стороны на равнине - силуэты крытых телег с поднятыми оглоблями и табун лошадей. Мне захотелось поехать к стойбищу, поговорить с братьями-сколотами, но наши кони требовали ухода и мы направились к воде.
  Номады прискакали сами. Целый десяток всадников. Оружные, двое даже со щитами и копьями. Увидев, как мы одеты и вооружены, скифы спешились и подошли с должным почтением, как к вождям. Остановились в метрах десяти. Их предводитель, легко ступая кривыми ногами наездника, обутыми в мягкие сапоги подошел близко и поклонился. Назвался Напарисом и пригласил нас в стойбище. Да так, что даже Лид удивился, приподняв брови, кинул в меня изумленный взгляд.
  - Я рад, что ты приехал, - номад обратился именно ко мне, разглядев старшинство в нашей маленькой компании. - Ты - хороший воин! - сказал он сурово. - Папай23 послал тебя к роду Орла. Кровь за кровь, набег за набег - таков обычай предков. Отведай со мной мясо и выслушай...
  - Я, Фароат из рода Нотона, вождь паралатов, принимаю Напарис твое приглашение, - ответил, как подобает в таких случаях и, напоив коней, мы в сопровождении номадов поехали к их стойбищу.
  Конина, испеченная на углях после вчерашней полбы, казалась божественно вкусной. Мы насыщались мясом, а Напарис рассказывал.
  Владения его рода и рода Напита находятся по соседству. Их разделяет озеро. Как оказалось, не было никакого набега, и крови не было. Всего-то: соседи девчонку украли. Дочь его. Девушку звали Орой. Шестнадцать зим - хороший возраст для замужества, но Напита не настолько богат, чтобы получить такую женщину, рассуждал номад.
  В каком же возрасте ты стал отцом? - думал я, замечая, что в пшеничных волосах Напариса нет седины, а щеки, под курчавой бородой - румяные и гладкие, голубые глаза еще блестят тем светом и задором, которые свойственны только юным.
  Вино у скифа было дрянным, но в набитый мясом желудок еще вошло около полу литра. Подобрев от чувства сытости, а может, от винных паров, я сказал Напарису:
  - Дело у меня есть важное. Две или три ночи займет. Сделаю, вернусь к тебе. Пойдем вместе к Напиту и заберем твою дочь!
  Номад удовлетворенно кивнул и даже проводил нас к тракту до Мирмекия.
  После полудня, ближе к вечеру, на востоке, над краем земли, показалась груда синих облаков.
  - Горы? - спросил Авасий.
  - Лес, - предположил я.
  - Это стены Мирмекия - сказал Лид и оказался прав.
  Скоро облака потемнели и стали сине-серыми. Резче выступили очертания города. Из марева возникли стены и башни. Вблизи их цвет был уже, не синим и не серым, а желтоватым, как глина под копытами коней.
  Подъехали к воротам, когда совсем стало темно. Авасий постучал древком копья по доскам калитки.
  - Куда так поздно? - кто-то крикнул со стены и какой-то воин, вскинув над головой факел, пытался разглядеть нас.
  - Из Пантикапея к хилиарху Андронику с царевым приказом, - прокричал я в ответ.
  Страж отворил, гремя цепью и засовом, узкую калитку, вделанную в огромный створ ворот. Мы спешились и вошли в город, ведя коней на поводу.
  Один из тех воинов, что караулили у ворот, назвался Таргисом. Он предостерег, что в Верхний город ночью по приказу хилиарха никого не пускают, и вызвался проводить нас к гостинице. Парень смущался, ибо видел, что мы не бедны, а гостиница в нижнем городе подходила для ночлега нищим, путникам, не имеющим в полисе покровителей или родственников.
   Андроник еще в Мирмекии, а не переправился через пролив в Кепы! Я так обрадовался этому факту, что в тот момент не задумался о возможных неудобствах, ответил воину:
  - Веди.
  - Следуйте за мной, - сказал стражник и пошел вдоль стены.
  Мы пошли за ним, потом торопливо спускались по крутой, как горная лощина, тесной улице. Два раза нас останавливала стража, но присутствие Таргиса пресекало всякие расспросы.
  Когда добрались до зловонных трущоб нижнего города, очутились в таких глухих и грязных закоулках, что казалось самим никогда бы не выбраться отсюда, но Таргис, очевидно, хорошо знал дорогу. Быстро шагал и не задерживался у перекрестков. У низкой, вросшей в землю хижины, похожей на десятки других безобразных лачуг мимо которых мы проходили, стражник остановился.
  
  Он ловко нырнул в темный пролом стены, окружающей домовладение и оказался под убогим навесом, среди беспечно разбросанных пустых амфор. Остановившись у маленькой двери с медной решеткой наверху, Таргис кулаком нанес по массивному косяку два мощных удара. Внутри тяжело завозились. Послышался хриплый голос:
  - Кто?
  - Гость, - ответил воин.
  Дверь отворилась. В нос хлынула смешанная вонь соленой рыбы, гнилой капусты и винного перегара. Я, отодвинув от входа стражника, вошел в хижину.
  Хозяин, заметив у входа шевеление, вытащил из жаровни тлеющую головню, зажег глиняный, с отбитым краем, светильник и уселся на лавку. Тощий, косоплечий, с взлохмаченной бородой, он сидел у низкого стола, заваленного остатками пищи, и неприветливо смотрел на меня. В углу, на куче прелого тряпья, кряхтела во сне женщина. Мне хватило мгновения, чтобы оценить удручающие перспективы ночлега в таком гадюшнике. Развернувшись на каблуках, я вышел и закрыл за собой дверь.
  - Спать будем в конюшне, по очереди, - сказал я товарищам, а стражник, решив, что важный скиф о своем решении сообщил ему, ответил:
  - Как хочешь. Я ухожу...
  
  
   ***
  
  
   Утром выяснилось, что место нашей ночевки расположено недалеко от гавани. Маленькие домики, наскоро сложенные из грубо отесанных камней, лепились здесь друг к другу, вдоль узких переулков, заваленных кухонными отбросами, глиняными черепками и всяким мусором. Квартал был населен лодочниками, мелкими ремесленниками, матросами, рабочими, разгружавшими суда. Многие из них были рабами и большую часть заработка отдавали своим господам.
  Люди ютились здесь в тесноте, в маленьких, грязных помещениях, спали на каменном полу, подостлав под себя рваные, засаленные лохмотья. Многие почти не жили в домах и приходили сюда, чтобы только пообедать печеным луком или кашей, к чему добавлялся иногда кусок несвежего мяса, обильно приправленного пахучими травами и пряностями. В теплое время года они спали во дворах, и здесь же жили их многочисленные дети - грязные, полуголые, шумливые.
  День тут начинался с восходом солнца. Заспанные люди вставали, собирались на работу. Дым поднимался над очагами, и запах пригорелого оливкового масла и жареной рыбы тянулся отовсюду. Раздавались визгливые спорящие женские голоса, сонные детские крики. По улицам, громко разговаривая, проходили люди, направлявшиеся к гавани или в город, и квартал пустел, населенный в течение дня только дряхлыми стариками, женщинами и маленькими детьми, возившимися в горячей уличной пыли.
  Проснулись с восходом солнца и мы. Спрашивая то одного, то другого, спешащего по своим делам жителя трущоб, медленно брели к гавани. Все одно Верхний город еще закрыт, а хилиарх может в порт и сам спустится. Наверное, отсутствие кораблей, способных перевезти на другой берег тысячу солдат и задержало его в Мермикие.
  Харчевня у порта - одноэтажное, добротное здание и внутри оказалась почти дворцовыми покоями, если сравнивать с той, что видел я ночью. Пол тут - утрамбованный амфорный бой, содержался в чистоте, а деревянные лавки и столы недавно выскоблили добела.
   О нас позаботилась стройная и крепкая служанка. Хотелось бы мне верить, что и лицо ее приятно так же, как стать, но девушка умело прятала личико в складках диплаксе24, а когда не удавалось прикрыться тканью, скрывалась за длинными огненными прядями. Впрочем, мы были голодны и плохо провели ночь, поэтому, когда девица подала жареную рыбку мы и вовсе потеряли к ней интерес, заработав челюстями. Расплачивался за еду я уже с хозяином - тощим эллином, с выбритой головой, что меня удивило. Ведь все греки курчавы и черноволосы. Я поглядывал на него, дивясь отсутствию волос, а он истолковал это по-своему, присел за наш столик и стал рассказывать, что предки его поселились в Мирмекии одни из первых. И жили они в землянках там, где сейчас стоит Верхний город - на скальном мысу и его окрестностях.
  - Вы, скифы разрушили тот город, но он возродился и стал еще краше!
  Трактирщик не обвинял нас, напротив, смотрел с признательностью, будто благодарен за это. А, я с трудом сдержался, чтобы не пошутить, мол, лично мы к тем разрушителям никакого отношения не имеем!
  Позже, когда я снова оказался в Мирмекии, узнал, что после разрушения скифами города, жители построили новую оборонительную стену. Было это лет сто назад. После полис отстраивался и за ее пределами. Совсем недавно была воздвигнута еще одна стена, обороняющая Нижний город и порт.
  Покинув гавань, мы миновали ворота, ведущие из порта в город, и не спеша затопали по узкой каменистой улице вверх, к зубчатым башням акрополя. Даже тут нам пришлось идти меж глинобитных лачуг, придавленных шапками тростниковых крыш. Затем стали попадаться дома знатных горожан, крытые черепицей и сложенные из рустованного камня - глыб известняка, гладко отесанных по краям и с нарочитой небрежностью обработанных в несколько выступающей средней части.
  Навстречу нам двигался отряд воинов в чешуйчатых панцирях и яйцевидных шлемах. К удаче, хилиарх Андроник был среди них. Меня старый солдат не узнал и возможно прошел бы мимо, уступи мы дорогу. Но мы стояли на их пути, а поскольку при нас были еще и кони, то пройти мимо по узкой улочке командир гоплитов не смог.
  - Хайре! - воскликнул я, радуясь, что сейчас покончу с заданием Левкона и обрету долгожданную свободу.
  - Чего тебе, скиф? - спросил Андроник, едва сдерживая гнев. Он оттолкнул с пути одного из солдат и подошел так близко, что я почувствовал от него резкий запах чеснока.
  Пришлось на шаг отступить, и поспешить извлечь из горита25 тубус с письмом от Левкона.
  - Обстоятельства изменились. Войско теперь нужно самому Левкону. Вот, возьми и прочти.
  Едва тубус перекочевал из моих рук в лапы хилиарха, я предпочел вернуться в гавань. Уж не знаю, может в тот момент Фароат как-то влиял на ход моих мыслей, но думал я о том, что Андронику придется считаться со мной, когда приведу в Боспорское царство сотни номадов!
  
  
  Глава 5
  
  Я вижу, как она осторожно входит в озеро. Вода плотно охватывает со всех сторон ее твердые колени, широки бедра, втянутый живот и гибкую спину, полудетские груди...
  До этого момента "невеста" медленно снимала с себя свадебный наряд - сапожки, куртку и шаровары, бросала в меня недовольные взгляды.
  Повод у нее был. Минуту назад она шептала мне в ухо:
  - Я как вороная кобылица в степи. Кто сравнится со мной по красоте? Освежи мое тело, опусти на берег, не сделай плохо, люби меня!..
  Я начинаю привыкать и относиться к этому, как к самому обычному явлению, когда женщина предлагает мне свое тело.
  Иногда они делали это лишь ради удовольствия, иногда ради удовольствия и еще чего-то, а иногда ради чего-то, что не может доставить никакого удовольствия!
   К какой из трех категорий отнести мой случай? Не знаю. Напомнив себе, что нравственность порой способна уберечь от неприятностей лучше любых доспехов, поднимаюсь с утоптанной у берега земли и медленно бреду к стойбищу, все еще чувствуя ее взгляд, способный прожечь дыру в моей спине.
  Пару часов назад степь и зеркало воды, в котором совсем недавно отражалось бордовое солнце, накрывал вечерний сумрак. Пылали костры. На фоне колеблющегося пламени мелькали длинные тени людей в остроконечных шапках. Где-то рядом пасся табун лошадей. Хруст травы и глухие удары копыт о землю доносились из темноты. В глубине стойбища вздымалось к небу пламя двух огромных костров. Номады пировали. Они праздновали примирение родов и радовались. Повод для ликования им подарил я.
  Удачно завершив дело в Мирмекии, мы, не медля, вернулись к стойбищу Напариса. Там, пользуясь гостеприимством вождя номадов, перекусили, напоили лошадей и отправились к похитителям его дочери.
   Пока ехали, я уговаривал разгневанного родителя не ссориться с соседом. Пригласил присоединиться ко мне в походе на меотов и намекал, что будущий зять, если тоже пойдет со мной, вернется с той войны богатым.
  И как же я удивился, увидев селение Напита! Это стойбище выглядело побогаче, чем у того, кто недавно обвинял соседа в бедности: между повозками располагались палатки, сделанные из грубой конопляной ткани, натянутой на вбитые в землю, связанные вверху жерди. Под надзором верховых паслись табуны коней и стада рогатого скота и овец. "Наверняка и воинов в этом стойбище больше, чем нас..." - подумалось мне, едва я окинул взглядом стоянку кочевников.
  В этом я вскоре убедился. Навстречу вышла полусотня пастухов. Видя, как нас мало, они не сели на коней, но гориты с луками на плечи надели. Сражаться в мои планы не входило, и я личным примером дал сигнал спешиться.
  Сближались мы неторопливо, вдруг из толпы встречающих воинов выбежала девушка.
  - Пита26! - она с криком бросилась к Напарису.
  Он схватил дочь в охапку, прижался щекой к ее щеке и окаменел.
  Я смотрел на ее белое, красивое лицо, кое-где тронутое точками веснушек. Задорный носик, розовые губы и черные, мягкие кудри - не в отца. Наверное, такие были у матери. А глаза! Таких синих-синих, лукаво прищуренных, сияющих глаз мне видеть не приходилось. Лучше бы и не смотрел...
  - Поехали домой! - сурово сказал Напарис.
  - Отец, зачем ты меня принуждаешь? - зарыдала она у него на плече, а номад тут же растерял всю свою решимость, смутился.
  Молодой воин вышел из толпы соплеменников и, остановившись в шаге от отца с дочерью, сказал:
  - И меня прости. Хочу тебя назвать отцом! Твоя дочь чиста и свежа, отдай ее мне! Забери мои стада, оставь мне Ору и коня, проживем как-нибудь...
  Напарис оттолкнул дочь, расправил покатые плечи, но вспомнив, что не сам приехал, тут же бросил в мою сторону виноватый взгляд. Я улыбнулся ему и кивнул, мол, действуй.
  - А давай породнимся! - крикнул номад и широко расставил руки, приглашая Напита обняться.
  Вожди обнялись, воины наши и те, что вышли навстречу, завопили здравницы, захлопали друг друга по плечам и стали потрясать оружием. Потом все мы направились к шатрам и повозкам.
  Молодые шли на три шага впереди. За ними я и Напарис. "Как же его дочь хороша собой!" - думал я и тут же корил себя за эти мысли. Ведь очевидно, молодожены любят друг друга! Оказалось, что это не так.
  
   ***
  
  Воздух был теплый и ласковый. На безлунном небе звезды выступали ярче, делаясь все многочисленнее, слабо освещали широкую темную гладкую равнину. Сладкий запах плыл над степью, и свежая роса, предвещая на завтра хороший день, опускалась на травы.
  В становище кое-где еще горели костры, но большинство шатров и кибиток уже тонуло во мраке. Я подошел к своей палатке, заглянул туда, - там никого не было: в такие теплые ночи приятнее спать под открытым небом, на подостланном войлоке или прямо на мягкой траве. Постоял, прислушался к сонному храпу товарищей, мешавшемуся со звоном и стрекотанием кузнечиков, прилег около местного чума, потянулся и откинулся навзничь, подложив руки под голову.
  Вдруг мне показалось, что кто-то идет, ступая осторожно, неслышно. Прислушался и, с внезапно вспыхнувшим охотничьим чувством, приподняв голову, стал всматриваться в темноту.
  Неясная фигура появилась, осторожно обходя спящих, направилась к палатке. Скоро мне удалось разобрать очертания: Ора!
  Девушка присела рядом и зашептала:
  - Чужак, смотри, в стороне светится костер юношей. Там до рассвета не стихнут разговоры о подвигах отцов. А женщины до рассвета будут ворочаться на коврах и войлочных подстилках. Сон их прогонит жажда ласки. Внутри рода юноша не касается девушки, девушка не касается юноши - так велят обычаи. Я, как и другие, тоже грустила по вечерам. В теле моем бродили смутные желания. Мне казалось, что я ищу кого-то, кого-то жду. Но никто не приходил и никто не приходился мне по душе. Я отвергла много сердец, благо по нашим обычаям женщина имеет право свободно выбирать. Чего я хотела? Красоты? Мудрости? Славы? Я не знала, поэтому и согласилась выйти замуж за Напита. Ведь он и красив, и умен, и богат.
  - Сейчас ты скажешь, что ждала меня?
  Хотел задать этот вопрос легко, шутя, но голос мой дрогнул и прозвучал мой вопрос иначе, будто я вымолвил слова с трудом от переживаемого волнения. Может, так оно и было...
  - Да! - сказала она отчаянно, и неожиданно для меня ее ладони легли на мои плечи. Жаркое дыхание девушки обожгло губы.
  Я пытался или хотел сказать ей, что не могу: взять ее сейчас, значит, нарушить сразу несколько обычаев номадов, но как она пахла, какая страсть бушевала в ней, как колотилось ее сердечко! В тот момент я сам уже сгорал от любовной лихорадки, и голова шла кругом от этого жара. Но все еще сомневался, размышлял: "Жизнь сама предлагает нам многие вещи, которые иной раз силой не возьмешь. Только мы слишком глупы, чтобы оценить это. Ждем, чтобы нам все поднесли в комплекте, словно богатый обед со всевозможными гарнирами. А ведь в жизни многое дается по частям. Только люди, вместо того, чтобы составлять из них свое счастье, всеми способами отравляют себе существование"
  Это была моя последняя здравая, а может, и нет - мысль. Хватило всего одного прикосновения нежных рук, развязывающих завязки на моих штанах, как в душе или в моем теле зазвучали такие струны, про существование которых я даже не подозревал.
  
   ***
  
  Пробуждение было особенным: меня тащили за ноги, пинали и лупили чем-то по голове. Второй раз я открыл глаза, морщась от боли в руках. На самом деле болело все мое тело, но руки особенно. Конопляная веревка резала кожу запястий. Кто-то привязал меня к своеобразному распятию.
  Я уперся ногами в землю и вкопанный в нее столб сразу же оказался не таким уж и высоким. Рукам, привязанным к длинной жердине, пропущенной под веревками за столбом, сразу стало легче.
  Рядом, в метрах пяти лежал лишенный веток и обрубленный с обеих сторон ствол осины. К нему были привязаны Авасий и Лид. Парням тоже досталось. Их лица были разбиты до крови, да и на теле я заметил крупные синяки, будто били ребят громадными дубинами. Глаза их были закрыты. В какой-то момент я усомнился, что они живы.
  "Это ты во всем виноват, Сатир27 безрогий!" - обвинил меня Фароат, хотя вряд ли, скорее, это была моя мысль.
  Кое-кто мог бы сказать, что до сих пор все шло вполне естественно и нечему, мол, удивляться, однако если невеста проводит ночь с чужаком, должен хоть у кого-то возникнуть вопрос - чем в это время занят жених? Естественно, добавил бы я, но не тогда и не для меня.
  Солнце висит высоко и в голубом небе, почему то сияют бордовые и зеленые огни. Похоже, что зелень - любимый цвет сколотов. Тех, с севера, откуда Фароат родом. Его Родина - сплошь зеленая страна. Такой я ее запомнил: бескрайние равнины, покрытые буйной сочной травой, изумрудные деревья, толпящиеся в рощах или одинокие в степи, которые треплет, мотает из стороны в сторону мощными порывами холодный и влажный ветер. Вообще-то зеленый цвет отличается свежестью, от него как бы веет прохладой, а вот бордовый - сухой и пышет жаром.
  Я открываю глаза и понимаю, что только что бредил, мне осталось совсем немного, а если и протяну несколько дней, то это никак не повлияет на финал. Никто со мной не пытался поговорить, значит, участь моя уже определена - рогоносец обрек меня на мучительную смерть. От того, что нет никакой надежды выпутаться, освободиться из этого капкана, я начинаю свирепеть. Дергаюсь на своем кресте, но столб остается недвижимым, а онемевшие руки, пронзает невыносимая боль.
  - Пазака...
  Слышу голос Авасия и с трудом поворачиваю голову.
  - Говори.
  - Смотри, смотри, боспорцы идут - хрипит он.
  Какое-то время ушло, чтобы повернуть голову в другую сторону. И правда, я вижу в двух сотнях метров от места моей пытки, течет блестящая река.
  Длинной змеей по два человека в ряд идут гоплиты Андроника. Щетинистые гребни, султаны и конские хвосты их медных шлемов склоняются и колышутся во время шага точно космы сизых степных трав от ветра. Даже, если бы у меня остались силы кричать, то вряд ли бы кто-нибудь из них меня услышал.
  Я еще не начал сокрушаться, пока еще не стал взывать к местным богам, просто не успел сделать ни того ни другого: наверное, Авасий видел тех, других боспорцев. Они вышли из-за моей спины и стали рядом, рассматривая меня. То был лохос28 воинов-гипаспистов29, вооруженных щитами и пиками. Они тащили к воде большой бронзовый котел. Остановились, передохнуть, а заодно поглазеть на мои страдания.
  Не знаю, откуда я набрался в тот момент сил, но голос мой зазвучал бодро:
  - Солдаты, мне вас послал сам Аполлон! Я Фароат - стратег30 вашего царя Левкона, - они не верят, улыбаются, сейчас начнут ржать в голос, и я кричу: - Спросите об этом у хилиарха Андроника, он меня знает лично. Убейте всех в этом стойбище, заберите их стада и женщин!
  Если бы не моя уловка, посул воинской добычи, уверен, никто из них не побежал бы с вестью к Андронику. Как я ненавидел их всех в тот момент! Но возможность получить повод, чтобы ограбить местных пастухов послужила достаточной мотивацией, чтобы один из них потрусил к колоне гоплитов.
  Они даже развязали меня и сняли с креста. Правда, это самоуправство не понравилось местному князьку. Как и когда он подошел, я не видел.
  Теперь Напита стоит надо мной и проклинает Напариса, его дочь, меня и солдат. В его руке зажат меч, и я вижу, как побелели его пальцы. Я же, своими пока даже пошевелить не могу. И мне кажется, что попал из огня да в полымя. Очевидно, ему не стоило ничего говорить о вояках Пантикапея. Один из них врезал ему кромкой щита по голове и Напита, споткнувшись о мое тело, упал.
  Я заметил, как стрелка-тростинка впилась в руку одного из солдат и как тут же они прикрылись своими большими щитами, закрыв мне обзор в том направлении, где стояли шатры и кибитки. Как боспорцы атаковали пастухов, я уже не видел. Когда смог подняться на ноги все кончилось: пленников вязали и сгоняли в толпу, резали скот, уже пылали костры и лохаги распределяли своих солдат на постой.
  Я разрезал веревки на Авасии и Лиде. Когда меня окликнул хилиарх, растирал товарищам руки и ноги, хоть сам еще не в полной мере контролировал свое тело.
  - Скиф, как посмел ты назваться стратегом?! - гремел его голос, а глаза, наверное, метали молнии. Его я тоже ненавижу, хоть и готов был минуту назад благодарить за спасение. Оборачиваюсь и не спеша, поднимаюсь на ноги. Пусть я избит, а из одежды на мне только кусок ткани на бедрах, но внутренняя убежденность в собственной правоте придает мне силы.
  - А ты поищи среди моих вещей такой же тубус, что получил от меня. Найди и прочти, что волею царя Боспора я назначен стратегом и теперь должен возглавить конницу из скифов!
  Взгляд его потеплел.
  - Пусть так. Иди за мной.
  Я не стал артачиться, пошел, хоть и непросто давались мне шаги.
  Мы шли не долго, я сразу увидел, куда ведет меня хилиарх. На пыточном кресте висит труп Оры. У ее ног высится пирамидка из голов сородичей. При жизни проклятый номад ее пытал. Он разрезал ей живот и выпустил кишки. Темным жгутом они свисают до пирамиды из голов. Наверное, она какое-то время еще была жива и мучилась от невыносимой боли. Мне с трудом удается нацепить каменную маску, ведь Андроник что-то подозревает и пристально наблюдает, пытается понять, какая связь была между нами? Впрочем, на его месте я тоже задумался бы над этим.
  Хорошо, что больше никаких вопросов хилиарх не задавал и даже вернул нам оружие, доспехи и наших коней.
  Ранним утром гоплиты ушли. Хоть все мы были еще слабы и тела наши болели так, что порой трудно было обнаружить очаги страдания, все же мы сели верхом и шагом плелись в конце колоны.
  В своей прошлой жизни, еще тогда, когда находился в плену собственных предрассудков, хотя уже начинал чувствовать всю их нелепость, разум мне говорил, что я преспокойно могу плюнуть на все, однако предрассудок напоминал: "А что скажут другие?!" Разумеется, я уже тогда мысленно плевал на других, на всех этих "других", именуемых обществом. Меня воспитывали и тренировали как убийцу, стоящего над законом в силу того, что действовать мне предстояло противоправно, но в государственных интересах. Помнится, даже тогда мне не хотелось, чтобы правда обо мне когда-нибудь всплыла. Хоть тут, в этом диком прошлом нет необходимости истязать себя двойными стандартами, совершенствуясь в наблюдательности, регистрировать игры собственного разума, меня гложет чувство вины и потребность что-нибудь сказать своим товарищам - Авасию и Лиду, а еще - месть. Рабов гонят в стороне от войска, и среди них я видел Напита...
  - Друзья, простите меня!
  Я говорю нарочито громко, поворачиваюсь к Лиду, потом к Авасию.
  Оба смущены и робко улыбаются.
  Я же, думаю о том, что снова подставить их выше моих сил и решаю идти на поклон к Андронику.
  Войско остановилось только к вечеру, когда до окончания светового дня оставалось чуть больше часа. Наверное, хиллиарх эту остановку планировал. Оказалось тут, неподалеку в овраге течет ручей. До столицы не больше двух часов хода, могли бы и дойти. С другой стороны Андроник конечно прав, кто ночью в Пантикапее накормит солдат?
  Я нашел хилиарха по рыку, которым он подгонял своих лохагов. Подошел к нему и прокричал, чтобы он наверняка меня услышал:
  - Хайре, Андроник!
  - Трудись и процветай, стратег!
  Похоже, старый вояка пребывает в хорошем расположении духа, если снизошел ответить на мое приветствие, как подобает.
  - Продай мне раба, который посмел пленить и пытал меня!
  - Забирай так. Хоть и нет твоей заслуги в том, что мои воины сыты, но... Он твой, стратег.
  Всем своим напыщенным видом Андроник давал понять, что разговор окончен, и я не стал нервировать его.
  Я почти бежал к пленникам. Увидев меня спешащим и прихрамывающим, Авасий и Лид припустили за мной. Стражники смотрели на нас с удивлением, но предпочли не связываться, наверное, всем в войске теперь было известно, что должность у меня выше, чем у Андроника.
  Расталкивая пленников номадов я, наконец, добрался до их предводителя. Меня потряхивало от адреналинового передоза и я решил, не медлить со своей местью. Схватил Напита за длинные волосы и опрокинул на землю. Волосы я так и не отпустил, извлек меч и отрубил ему голову. Теперь она будет висеть на шее моего коня и напоминать, что я отомстил своему врагу!
  Я посмотрел на друзей. Их вдохновенные лица - счастливы невинным счастьем, и все зрелище не включает в себя ничего отталкивающего: их вождь с отрубленной головой в одной руке и окровавленным мечом в другой - награда за верность и недавние страдания...
  
  
  Глава 6
  
  Розовые пятна света лежали на темной, освеженной росою земле и время от времени двигались и меняли очертания, когда легкий, утренний ветерок прокрадывался в ветви смоковниц, обступивших ветхую хатку.
  До Феодосии оставалось полчаса рысью, если бы мы продолжили путешествие верхом. Для того чтобы оставить под присмотром Лида все наши вещи, по которым любой эллин определит, что мы воины-номады - место подходящее.
  Соседей у этого земледельца не оказалось. Судя по тонкой полоске обработанной земли, чернеющей на южном склоне холма его семья невелика, как мал и сам надел. Возможно, крестьянин кормится с сада: фруктовых деревьев тут действительно много. И смоковницы, и груши, и яблони, они растут у лачуги и по всей верхушке холма. Встревоженный нашим появлением грек выбрался из своей лачуги. На взгляд я ни за что не угадаю его возраст. Пахарь и в тридцать мог выглядеть старцем. Этот таким и был. Конечно, он не стал возражать против нашего присутствия на его земле. Но скорбный взгляд карих глаз и сжатые кулачки мне о многом сказали: будь его воля он с легкостью и радостью, как и любой пахарь, выпустил бы скифам кишки!
  В Пантикапее нам пришлось задержаться, чтобы избавиться от следов побоев и поправить подорванное пытками здоровье. Лид времени напрасно не терял: продал добро, награбленное у купцов в ту ночь, когда горели портовые склады и купил усадьбу у акрополя.
  Царя я видел дважды. В первый раз он за выполненное задание одарил меня перстнем с геммой Диониса. Отказываться я не стал, хоть и успел за те дни, что служил казначеем, вынести из сокровищницы килограмм пять украшений. Не для себя, конечно: вспомнил, как Гнур одарил золотом даже меня и решил, заиметь запас подарков для вождей-номадов, которых собираюсь пригласить в поход на меотов. И только это - уже весомая причина, по которой Лид должен остаться в безопасном месте. Кому то ведь нужно охранять наше богатство...
  Второй раз я встретился с государем перед самым отъездом. Мы тепло попрощались, Левкон пообещал, что к осени разделается с изменниками и намекнул, что надеется и меня увидеть во главе могучей армии номадов, способной сокрушить всадников Тиргитао.
  Еще в столице я тщательно готовился к операции возмездия подлецу Феоклу. Наконец, мы отправились в путь, и первая часть моего плана начала осуществляться.
  Прежде, чем выдвинуться к Феодосии, я надел на себя богатый - из хлопка, который привозят в Боспорское царство из далеких стран Востока, эллинский хитон и сандалии из мягкой кожи с сияющими медными заклепками. К широкому поясу, украшенному серебряными накладками, прицепил фракийский меч и пристегнул серебряной булавкой - фибулой к хитону пурпурный плащ - гиматий. Теперь я выгляжу богатым человеком. А, как известно, с таким человеком должен путешествовать раб.
  Авасий надел более простую одежду - экзомис31 и коня своего оставил с Лидом. В глазах феодосийских стражников именно он должен выглядеть моим рабом. Через плечо Авасий нацепил вместительную котомку. В ней пока покоилась смена простой одежды для меня и кинжал, завернутый в тряпицу, но в Феодосии мы планировали заполнить ее серебром из клада, прикопанного нами за храмом Аполлона.
  Мы уже видели серые стены Феодосии, когда Авасий оступился и подвернул ногу. Его лодыжка тут же опухла и посинела. Если бы не его жажда мести Феоклу, то непременно бы отдал ему лошадь и отправил назад. Однако я сам недавно узнал, что такое зуд мести. И лишить товарища возможности оставить в прошлом все пережитое в рабстве по вине этого эллина я не смог. Вздохнув, решил смириться с вероятностью осложнений. Впрочем, они могли возникнуть только после окончания операции, в успехе которой я не сомневался.
  В город мы вошли через западные ворота. Стражники, издалека завидев мой пурпурный гиматий, лишь подтянулись, а увидев брошенную им серебряную монету, еще и прокричали:
  - Хайре, Кейсар!
  Мы не знали в городе никого, Феокл не в счет, где могли бы остановиться, а ночевать на улице было опасно - это могло вызвать подозрение у той же городской стражи. Я попросил проходившего гражданина указать нам какую-либо гостиницу. Тот с удивлением оглядел человека в красивом эллинском платье, сопровождаемого рабом, и указал дорогу, но потом, повернувшись, долго глядел нам вслед. Мне тут же захотелось спросить его о столь странном поведении, но я лишь пристально на него взглянул и парень ушел. Позже я вспомнил, в какой гостинице нам пришлось ночевать в Мирмекие, и догадался, что уважаемые граждане не посещают гостиниц, ведь там ютятся только рабы, иностранцы и всякие подозрительные лица.
  Остро и пряно запахло морем, камнями, высушенными на солнце водорослями, теплой гнилью выброшенной на берег рыбы. Заметив, что сарай и двор одного из поместий по дороге пустует, мы юркнули туда, и я переоделся в обычный шерстяной хитон, а Авасий прицепил к своему поясу кинжал. К гостинице мы спустились уже, как обычные странники.
  Во дворе, перед кормушкой, стояло несколько ослов, привязанных к ввинченным в стену кольцам. Человек в изодранной, грязной одежде громко храпел у входа в дом. Широкое пятно света, падавшее через открытую дверь, освещало зловонную груду кухонных отбросов, мусора, глиняных черепков.
  Привязав рядом с осликами коня, мы вошли в обширную, низкую комнату с каменными закопченными стенами и грязным, забрызганным вином, покрытым соломой полом.
  При тусклом свете сильно коптящей масляной лампы три человека пили вино и, выкрикивая хриплыми голосами, по очереди бросали на стол перед собой из точеного каменного стаканчика костяные кубики. Двое других следили за игрой и жевали хлеб и лук, который держали в руках.
  Хозяин, высокий, с длинными и неухоженными волосами, в грязной, засаленной хламиде, стоял за широким каменным прилавком, уставленным блюдами с вареной и жареной рыбой и овощами, а также глиняными сосудами с водой и вином. Он пересчитывал мелкие бронзовые монеты и не обратил на нас никакого внимания.
  Я подошел к нему и попросил дать обед себе и своему попутчику и накормить лошадь, привязанную во дворе.
  Отодвинув кучку монет, хозяин подозрительно оглядел меня, потом потребовал сначала заплатить деньги. Получив их, он сделался любезнее и, обернувшись, приказал нарядно одетой молодой женщине поставить на свободный конец стола блюдо с жареной рыбой, колбасу из бычьей крови, смешанной с мелко изрубленными кусочками сала, и глиняный сосуд, до краев наполненный разбавленным вином.
  Едва мы закончили обедать, как к нам подсел один грек из компании игроков. Стал расспрашивать кто мы и откуда? Я с трудом удержался, чтобы не ответить ему, как в будущем отвечал на подобные вопросы. Увы, тут я не мог надеть маску равнодушия и сказать: "Желание поделиться новостями о своей работе может дорого стоить государственным и личным интересам"
  Не говоря ни слова, я встал из-за стола, и едва эллин увидел на моем поясе меч, желание выяснить, откуда мы у него пропало. Он пробурчал какое-то извинение и перебрался на лавку к своим товарищам. Мы же вышли из гостиницы на воздух и направились к морю.
  Зеленоватое у берегов, голубое, синее у горизонта море сверкало и блестело под ярким солнцем. Устроившись под навесом, среди оставленных на просушку сетей, мы проспали до заката. Вернувшись в гостиницу, поели кашу со свиными потрохами, и только когда совсем стемнело, отправились к усадьбе Феокла.
  Нижний город прошли, так и не встретив стражу. В неосвещенных домах раздавался храп. Зловонный запах грязного белья, чеснока, нечищеных овечьих стойл и вылитых за день помоев плыл по пустым улицам.
  Верхний город иногда вспыхивал огнями и шумом веселья. Мы держались теневой стороны улицы и несколько раз удачно скрывались за деревьями или кустарником от патрулей городской стражи.
  Уже глубокой ночью мы перебрались через невысокую каменную ограду, окружавшую храм и сад и, прячась за раскачивающимися от ветра деревьями, пробрались к приметной только для нас сливе.
  Серебро выкопали быстро и по толстой яблоневой ветке перебрались уже через высокий забор во владение Феокла. Авасий все еще хромал, и мне пришлось помочь ему спуститься на землю, а потом, поддерживать, чтобы парень случайно не оступился во тьме.
  Когда мы вышли на обсаженную невысокими лаврами аллею и под ногами зашуршал утрамбованный гравий, Авасий пошел сам, да так быстро, что мне пришлось шикнуть на него, чтобы не спешил. Он остановился, но я в тот момент словно мысли его прочел: "Месть, месть!.. Что может быть слаще мести?.. Сейчас я ворвусь, в дом, где живет тот эллин, который продал меня в рабство. Я схвачу его за седую бороду и потащу по земле, чтобы вполне насладиться местью. Только наглядевшись на обесцвеченные ужасом глаза, только наслушавшись хриплых криков, я брошу его на землю и изрублю мечом на куски! На куски!.." - наверное, так думал Авасий, но я планировал поступить иначе. Прошептал ему на ухо:
  - Я войду в дом, а ты за мной. Останешься во внутреннем дворике. Когда я тебя позову, войдешь в андрон32, где обычно остается на ночь Феокл, и как жертвенной овце перережешь ему горло. Понял?
  - Да, - ответил Авасий.
  Я не ошибся, Феокл не изменил привычке плотно поесть на ночь и хорошо выпить. Он лежал на кушетке у столика, заставленного блюдами с едой, и похрапывал. Тусклый свет от огонька масляного светильника освещал изысканный ужин таксиарха33 Феодосии, а я три дня питался либо кашами, либо дешевой едой в гостинице, конечно, вид поросенка приготовленного на вертеле или блестящих от масла тушек перепелов вызвал у меня обильное слюноотделение. Я присел у ног спящего эллина и захрустел перепелом.
  Храп внезапно прекратился. К тому моменту я уже доедал кусок свинины. Скосив взгляд, я увидел широко раскрытые глаза Феокла, в них отражался огонек масляной лампы. Не прекращая жевать, пробубнил:
  - Хайре, Кейсар!
  Догадываюсь, что творилось в его голове, и вполне предсказуемо надежда воспарила над страхом. Феокл, подтянул колени и оперся спиной о стену. Ужас из его глаз улетучился, и они засветились подкупающей доброжелательностью:
  - Трудись и процветай, - ответил он.
  Я вытер руки о его постель и спокойным голосом сказал ему:
  - Я вернулся и не нашел в своем доме верного Авасия, своей жены и ребенка, воинов, что оставил на твое попечение и коней...
  Он, не дав мне закончить, затараторил:
  - Твои воины должно быть скоро вернуться. Тот, кого ты оставил вместо себя отплыл в Херсонес еще до зимних штормов. Поживи у меня пока. Я рад тебя видеть!
  Этот подлец даже руки распростер, он был готов обнять меня, чтобы утром сделать рабом! Я сам хотел его убить, но свое обещание верному скифу намеревался исполнить:
  - Авасий! - крикнул я и, поднявшись с ложа, отошел к стене.
  Мой друг, будто боль в ноге его уже не беспокоила, влетел в комнату как коршун: стремительно бросился к своему врагу, блеснула сталь...
  Я услышал характерное для человека с перерезанным горлом хлюпанье воздуха и сожалел, что за широкой спиной Авасия не смог увидеть глаза Феокла: узнал ли он своего убийцу?..
  Когда Авасий срезал с головы и лица эллина кожу вместе с волосами, возможно, тот еще пытался дышать. "Теперь, если нас поймают, главная улика будет тут же найдена в котомке вместе с мотивом убийства" - подумалось мне - "Каждый решит, что скифы ограбили, а потом убили первого из граждан полиса! Уж лучше слыть, чем быть..." Прихватив со стола масляную лампу, я направился в примыкающую к андрону спальню.
  У ложа Феокла стоял сундук, запертый на деревянный замок, который я легко сбил рукоятью меча. Увы, там из ценностей, среди тканей я обнаружил только небольшой кошель, наполненный серебром. Война и блокада привели дела многих феодосийских олигархов в упадок. Но только не этого! Я знал - Феокл не беден. Жаль, что времени у нас мало, скоро наступит рассвет и лучше, чтобы его рабы нас не видели...
  Мы вышли из дома и выбрались из усадьбы тем же путем. Через несколько минут уже шли по пустынным улицам в Нижний город. Ведь остаток ночи нам лучше провести в гостинице. Туда мы добрались, когда на темном еще небе уже бежали сероватые тучи, предвещая рассвет.
  Моего коня стерег мальчонка лет восьми. Точнее, должен был стеречь, но уснул, свернувшись калачиком в соломе. Мы проскользнули в дом. На лавках вдоль стен, положив под голову узелки, спали какие-то люди и свободного места для нас не нашлось. Я вспомнил, что днем неплохо отдохнули на берегу и поманил Авасия за собой на выход.
  В сероватом полусвете море кишело грозными белыми тенями зарождающихся и исчезающих волн. Обрушиваясь на берег, они с шипящим гулом взлетали вверх огромными фонтанами белой пены и брызг. Под ударами прибоя с шелестом перекатывалась галька, свистел пронзительный ветер. Мы несколько минут постояли в нерешительности и вернулись назад в гостиницу. Там мне пришло в голову заглянуть за прилавок. Места для нас двоих оказалось достаточно, и даже солома на полу будто бы была насыпана недавно.
  Я уснул сразу, едва прилег и проснулся от пинка по ногам. Это пришел хозяин и скорее всего не узнал меня. Вскочив на ноги, рефлексивно потянул из ножен меч и харчевник тут же рассыпался в извинениях, пообещал накормить нас лучшим в Феодосии завтраком. При этом его взгляд срывался на выстеленный соломой пол. Я понял почему, когда увидел, что из сумки просыпалось около десятка монет. Какие-то выводы из увиденного, конечно, этот тертый калач сделал, а я разрывался между необходимостью прикончить его и немедленного бегства. Выбрал второе. Разбудил Авасия и едва харчевник вышел из дома по делам, мы тут же отправились к стенам полиса.
  Пройти через ворота нам удалось беспрепятственно. Наверное, стража еще не была оповещена об убийстве Феокла. Местность шла полого вверх и дальше спускалась широкой долиной, заворачивая к востоку. В последний раз я оглянулся на Феодосию. Издалека, опоясанный каменными стенами, полис казался огромной крепостью, выдвинувшейся в море.
  Продолжая свой путь, мы оставили в стороне несколько окруженных садами домиков, и пошли полями. Весенние посевы еще не взошли на ровно распаханных пространствах, очищенных от камней, которые были свалены на границах длинными высокими грядами.
  Несколько раз приходилось отдыхать, потому что Авасий двигался с трудом и быстро уставал. Мой Бурый не позволял посадить хромающего скифа на себя. Во время одной из таких остановок я решил отправиться поискать для него лошадь. Мы отдыхали неподалеку от одинокой усадьбы, принадлежавшей какому-то зажиточному земледельцу. Наверное, лошади паслись там где-нибудь за изгородью. Предприятие не было опасным даже в том случае, если бы меня заметили. Я был вооружен, а в усадьбе могло быть не больше двух-трех мужчин. Нескольких греков, даже вооруженных, бояться нечего!
  Я успел отойти шагов на двадцать от своего товарища, как заметил всадников, появившихся на вершине высокого холма. Очертания их отчетливо вырезывались на светло-голубом фоне безоблачного неба. Верхоконные спустились вниз и поехали по направлению к усадьбе, точнее к нам! Мне тут же вспомнился хозяин гостиницы, его алчный взгляд, когда он заприметил рассыпанное серебришко.
  Их было трое и вооружены эти разбойники были всего лишь длинными кинжалами. Бегом я вернулся к коню и, взлетев Бурому на спину, извлек из ножен меч. Пряча его лезвие у ноги, медленно поехал навстречу всадникам. Они, в свою очередь, осадили коней и тоже стали двигаться шагом. Когда между нами оставалось всего несколько метров, всадники разделились, окружая меня. Что же, к этому я был готов! Едва один из них приблизился ко мне, я резко замахнулся и обрушил лезвие ромфеи вниз. Разбойник попытался отклониться, но уберег этим маневром только свою голову. Удар пришелся в плечо, и я был уверен, что почти отрубил ему руку. Он рухнул с коня, как подкошенный, а его подельники в ужасе повернули назад. Я проскакал за ними около сотни метров, потом вернулся к месту рубки.
  Возле лежавшего на земле, сраженного мной эллина склонился Авасий. Удар фракийского меча пересек греку ключицу и несколько ребер, так что правое плечо и рука были полуотделены от тела широкой зияющей раной. Глаза лежавшего были закрыты, но веки слегка вздрагивали. Розово-красная пена опадала и вздувалась у неестественно раскрытого рта, стекала по щекам и подбородку широкими неровными струйками. Кровь всхлипывала и булькала в груди и горле.
  Авасий наступил коленом на неровно поднимавшуюся грудь и, вытащив из ножен кинжал, погрузил его в горло раненого, направляя острием вниз, к тому месту, где должно было находиться сердце. Грек судорожно закричал, дернулся, захрипел, несколько раз открыл и закрыл глаза, согнул и снова вытянул ноги.
  Авасий перевернул тело лицом вниз и сделал на голове около шеи широкий полукруглый надрез от уха к уху, потом, схватив за волосы, он стянул с черепа окровавленную кожу. Измазанную кровью, он смял ее, сунул в кожаный мешок с серебром и отправился разыскивать убежавшую лошадь убитого.
  Я вдруг почувствовал усталость и противную тошнотную пустоту в груди. Мне не хотелось смотреть назад на страшный ярко-красный труп, раскинувшийся среди вытоптанной, забрызганной кровью травы. А потом минуты опять потекли обычным порядком, хотя в моей горячей от зноя и усталости голове ликовал один лишь Фароат. Он улыбался бредущему Авасию. Тот, припадая на одну ногу, вел на поводу трофейного коня и тоже скалился...
  
  Глава 7
  
  Бессонная ночь, разбойники, преследовавшие нас и, наконец, распухшая нога Авасия судьбоносно повлияли на мое решение передохнуть в прохладной дубовой роще. Наверное, крестьяне феодосийской хоры34 тут бывали часто. Дубы-великаны стояли как в парке из моего будущего: ни веток на земле, ни подлеска, все выбрано и вычищено сборщиками хвороста. Мы остановились в метрах пятидесяти от опушки у великана-старожила с толстым, где-то в шесть обхватов стволом. Мягкая, тонкая трава, тень от палящего солнца и в то же время - отсутствие сырости, накопленная усталость, - в результате я крепко уснул, едва моя голова коснулась попоны, и проснулся, когда солнце почти село. Нам повезло не лишиться во время сна своего имущества и коней. Ибо оба спали крепко. Пока снарядили животных и сами перекусили, солнышко спряталось, оставив после себя бордовую полоску над горизонтом и слегка подкрашенные в розовый цвет серые облака.
  К поместью, где нас ожидал Лид подъезжали в сумерках. Высоко на холме мерцал огонек костра, я уже представлял, как приятно будет вкушать горячую кашу и чувствовать тепло пламени, но когда услышал за спиной конский топот, сердце тут же заколотилось, разогнав приятные мысли, побуждая к немедленному действию.
  Я поехал направо, а Авасий - налево. Едва силуэт всадника растворился в сумерках, я спешился и стал прислушиваться.
  Почти в то же самое время, когда я увидел верхоконных, откуда-то из сумрака вынырнул Авасий.
  - Пазака, они не видали тебя, меня заметили! Пробирайся в ту сторону между камнями, там дальше есть лес, в нем можно спрятаться. Я поскачу кругом. Если они и погонятся за мной, то не догонят.
  Остановить его я не успел, хоть Авасий и не спешил. Сдерживая коня, он неторопливо поехал в сторону, стараясь привлечь к себе внимание всадников. В тот момент, я просто еще не знал, как лучше поступить. Прячась между камней, в стеблях высокой сочной травы, пополз в указанном направлении, вверх по крутому склону. Увидел, как несколько всадников поскакали вслед за Авасием, другие остановились, как будто совещаясь. На их головах будто покачались тиары... Скифы! Братья! - обрадовался я.
  До вершины было еще далеко, а трава итак становилась все более редкой. Пространство сделалось почти голым. На этом крутом подъеме меня непременно должны были заметить. Я поднялся на ноги и замахал над собой руками, не решаясь кричать, чтобы не разбудить хозяина поместья и зря не тревожить Лида. Тут же несколько стрел воткнулось в землю около ног, но скорее как предупреждение, чтобы я не думал сбежать. Я и не собирался. Спокойно стоял и ждал пока скифы подъедут.
  
  
  
  
  
  
  
  Глоссарий
  
  1. Кибела - богиня, в Древнегреческой мифологии имеет фригийские корни. Великая Мать богов.
  2. Понт - тут Черное море (Понт Эвксинский)
  3. Пантикапей - столица Боспорского царства (совр. г. Керчь)
  4. Спартокиды - вторая династия царей Боспора
  5. Сколоты - самоназвание скифов. Переводится, как царские. Существуют и другие версии перевода, например, лучники.
  6. Pathaka - вождь (словарь скифского языка В.И. Абаева)
  7. Хилиарх - командир хилиархии, то есть тысячи гоплитов.
  8. Ксист - тут крытая галерея с колонами, прилегающая к зданию.
  9. Митродор - младший сын царя Боспора Сатира, оставленный им в заложниках у царицы меотов и синдов Тиргитао.
  10. Полис - город-государство в древней Греции.
  11. Серебряный талант - как денежная единица был приравнен к 26, 196кг.
  12. Драхма - серебряная и золотая монета в древней Греции.
  13. Диобол - др.-греческая монета достоинством в два обола = 1/3 драхмы.
  14. Кафедра - возвышение для оратора, лектора.
  15. Фрагмент текста подлинного древнегреческого объявления (Letronne journal des savants, 1883, p. 329).
  16. Килик - древнегреческий сосуд для напитков, плоской формы на короткой ножке. С двух сторон килика находятся ручки.
  17. Номады - кочевые племена скотоводов. Тут - скифов.
  18. Каннабис - обобщенное название, объединяющее ряд психотропных продуктов, получаемых из частей цветущих растений рода Конопля. Скифы жгли это растение в своих полуземлянках и вдыхали дым.
  19. Архонт - высшее должностное лицо в древнегреческих полисах.
  20. Соматофилак - телохранитель, паж в свите царя.
  21. Bala- военная дружина (словарь скифского языка В.И. Абаева)
  22. Spada - войско (словарь скифского языка В.И. Абаева)
  23. Папай - по Геродоту предок всех скифов, скифский Зевс.
  24. Диплакс - большой платок, заменявший женщинам древней Греции пальто.
  25. Горит - деревянный футляр для лука и стрел.
  26. Pita - отец (словарь скифского языка В.И. Абаева)
  27. Сатир - в греческой мифологии существо с хвостом, рогами и козлиными ногами, развратный спутник бога вина и веселья.
  28. Лохос - название военного подразделения пехотинцев в античных армиях.
  29. Гипасписты - воины щитоносцы. В античных армиях стояли в фаланге, вооруженные ударными пиками-сарисами.
  30. Стратег - главнокомандующий древнегреческим войском с полномочиями распоряжаться финансами и вершить суд во вверенном ему войске.
  31. Экзомис - отрез из грубой ткани (кожи, шкуры) заложенный складками на левом плече. Экзомис скреплялся на талии поясом, а на левом плече завязкой или ремнём. Размер и фактура ткани отражали состояние носившего и предназначение одежды: грубая ткань без складок с неровным или обтрёпанным подолом - одежда раба; ткань большего размера с простыми складками - свободного человека, воина.
  32. Андрон - мужская комната, специально помещение для пиров.
  33. Таксиарх - военный чин в древней Греции. Помимо обычных командных обязанностей, таксиархи ведали также составлением списков, подлежавших военной службе граждан полиса.
  34. Хора - сельскохозяйственная округа древнегреческого полиса.
  35.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
Оценка: 6.98*10  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  E.Rork "Сомневаясь в своей реальности" (Научная фантастика) | | Н.Любимка "Пятый факультет" (Боевое фэнтези) | | К.Вэй "По дорогам Империи" (Боевая фантастика) | | М.Гудвин "Падение Фаэтона / Том I / Огонь Ра" (Боевая фантастика) | | Кин "Новый мир. Цель - Выжить!" (Боевое фэнтези) | | М.Мистеру "Проклятые души" (Любовное фэнтези) | | Д.Соул "Замуж в кредит или Займ на счастье" (Любовное фэнтези) | | Л.Ситникова "Книга третья. 1: Соглядатай - Демиург" (Киберпанк) | | А.Невер "Сеттинг от бога" (Киберпанк) | | Е.Сволота "Механическое Диво" (Киберпанк) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
П.Керлис "Антилия.Охота за неприятностями" С.Лыжина "Время дракона" А.Вильгоцкий "Пастырь мертвецов" И.Шевченко "Демоны ее прошлого" Н.Капитонов "Шлак" Б.Кригер "В бездне"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"