Юрина Татьяна: другие произведения.

За Камнем

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
Конкурсы романов на Author.Today
  • Аннотация:
    Рассказ участвовал в СК-6, немного переделан для Турнира Авантюристов


  
   Вспарывая тишину, захрапели кони - сгрудились, замешкались на перекрёстке. И в сей же миг цокот копыт устремился в улочку, быстро приближаясь к дому.
   Кто-то донёс, наклеветал...
   Сердце бешено заколотилось, камнем скатилось вниз. Заскрипели ворота, затрещали ветки. Пахн'уло черёмухой.
   Во дворе загрохотал бубен, залаяла собака, послышался пьяный глумливый смех и крики:
   - Акиньшин, выходи, вор поганый!
   - На дыбу изменщика!
   - За сколько продался Жигимонту?
   Акиньшин в панике заметался по комнате. Взмокла шея. Не сдюжит он. Да и как идти супротив слуг царских? Всё равно, что переть поперёк воли самого государя-батюшки. А это и будет настоящее воровство. Но помирать двадцати лет отроду...
   - Беги, Стёпша, схоронись у Афони, пересиди. Дам тебе знать, когда воротиться можно будет, - прошептал отец.
   - А вы с матушкой как же?..
   - Авось не тронут. На что им старики? А тронут - так мы с Пелагей Фёдоровной свою меру живота уже отмерили. Беги! Микола задержит псов. Господи! Только от мамкиной сиськи оторвался, только в силу входить начал! Спаси и сохрани раба божьего Степана! - забормотал он, торопливо крестя сына.
   Степан бросился к задней двери. Ломанулся сквозь колючий шиповник в саду, кубарем скатился в овраг, нырнул в черёмуховую пену. Стук сердца заглушал звуки погони. Он петлял между кустами и бежал по дну извилистого ручья так быстро, как никогда прежде не бегал, даже в детстве, в играх посадской ребятни. Знакомая тропинка вывела к реке. Над водой поднимался туман. Прыгнул в него, не оглядываясь, и потому не увидел, как позади взметнулся в небо столб дыма и потянул за собой оранжевые языки пламени.
  
   Прокоп Акиньшин хотел младшего сына определить в торговлишку, обучил писать-считать. Чаяниям старика сбыться было не суждено. Отчий дом оказался по новому разделению на опричной территории, поэтому вместо торговцев-купцов попал Стёпша на службу в особое войско. Принёс клятву на вечную верность царю и обещался связей с боярами не иметь. Это было нетрудно: захудалая фамилия знатными сродственниками похвастаться не могла.
   Тут другое. Хоть и поделом ворам, изменщикам государевым, а не мог Стёпша кровя им пускать: чувствительный с малолетства. Кожа на лице его делалась вдруг белее стриженных под горшок льняных волос, бледнее нежного пушка на верхней губе. В самые неподходящие моменты отрок хлопался в обморок, словно девица.
   Поначалу, Бог миловал, служба показалась сносной. Пригодилась грамота. Назначили Стёпшу в писари тайной канцелярии. Молодой опричник с пером в руках никого самолично не отделывал, на поимках воров присутствовал неприметной тенью. В застенках, когда изменщики под пытками давали изветы, записывать обязан был точно, имён не перевирая, вины и количества отделанных не прибавляя и не умаляя. Тайна разглашения каралась. Кому живота не жалко? Молчали все. И Стёпша молчал, научился головы от записок не поднимать, не смотреть, как гибнут враги, и дурноту проглатывать вместе с жалостью. И то сказать: своя рубаха к телу ближе! Попробуй - возрази, заступись. Сам на дыбе окажешься.
   Как-то раз кромешники отбирали претенденток на блуд для царских приплечников. Крик стоял по улицам - будто поросей к празднику резали! Налетели на двор опального вельможи, который в темнице томился. Дома одни бабы. Опричники дочерей боярина похватали, на мороз вытащили, задрали подолы. Девки визжали, вырывались, царапались.
   Пуще всех орала мать. Боярыня выла волчицей, наскакивала коршуном, норовила вцепиться в похотливые морды псов государевых. Руки растопырила, будто крыльями птенцов своих прикрыть хотела.
   Молодцы скрутили строптивицу быстро, насадили на туго натянутую через двор тонкую верёвку - чтоб промеж ног оказалась, и протащили с силой. Дёргая за ноги-руки, с хохотом поправляли бабу, когда валилась набок. Кровь капала в снег.
   - Гойда! Гойда! - кричали опричники, заглушая стоны боярыни.
   Малюта лично ощупывал боярских дочек, причмокивая. Вопреки привычке держать глаза долу, Степан поднял голову. Одна совсем ещё девчонка: огузок тощий, не успела налиться бабьей сладостью, а глазищи огромные - в пол-лица, смотрит во все стороны, дрожит и ревёт по-ребячьи, размазывает кулачком слёзы по щекам.
   - Может, не брать эту, мелкую? Тоща больно, пусть подрастёт, - осмелился молвить писарь.
   - Цыц! - прикрикнул Скуратов. И будто впервые увидел Акиньшина, в упор уставился, кумекая, как половчее накинуть на чистоплюя круговую поруку, запачкать в общей крови. Заговорщицки подмигивая, добавил тише: - А вот ты и испробуешь сиротку, годна ли она для войска царского. А не то...
   Досказать угрозу Григорий Лукьяныч не успел, засмеялись опричники:
   - Не дорос ещё, пробовальщик!
   - Пипка маловата!
   - Больно нежен он, девуня!
   - Дык, может, отправить малую Фёдору Лексеичу? - крикнул Петька Иволгин, молодой круглолицый опричник. - Тощих - которых сразу не распознать, то ли девка, то ли парень - кравчий лю-юбит! Только товар должен быть свеженький!
   - Басманову-то? Да, сгодится козочка потаковнику царскому! - согласился Скуратов, осклабившись, и сказал Акиньшину с недобрым прищуром: - А ты пиши давай, пиши, писарчук!
   И Стёпша писал, высунув кончик языка от старания: "... на Москве отделано в феврале сего года 116 человек, поимённый список прилагается..."
   Говорили, будто новгородский архиепископ Пимен и бояре желают Новгород и Псков отдать польскому королю Сигизмунду, а царя и великого князя всея Руси Ивана Васильевича злым измышлением извести. Это ж сколько крамолы угнездилось в русской земле! Работы у писаря прибавилось. Знай, успевай точить перья!
  
   Петька Иволгин, загородивший тогда Стёпшу от взгляда Малюты, с тех самых пор взял писаря под своё крыло. Угощал в кабаке вином, похлопывал по плечу, выказывая перед всеми дружбу. А однажды неожиданно спросил:
   - Дочку боярскую помнишь?
   - Ну?.. - Не зная отчего, Стёпша испугался.
   - Я её Басманову-то не отдал. В тереме спрятал. Видел, она тебе приглянулась. Хочешь покажу? Да не бойсь, экий ты нежный, инда пот на губе выступил. Утрись!
   Петька привёл Акиньшина в дом и оставил в горнице одного. Пока гость осматривался и дивился на богатое убранство, неслышно вошла она. Прежняя девчонка, одетая в смирные одежды. Коса спрятана под низко повязанным платом. Глаза в пол-лица. Личико бледное. Увидела Стёпшу, залилась слезами.
   - Ну, чего ты, милая? Обижают тебя? Ну, не реви. - Писарь сунул ей в руки платок и в растерянности оглянулся: куда подевался Иволгин?
   Сиротка прилипла к груди и продолжала обливать слезами его суконный кафтан. Стёпша стоял истуканом, не понимая, что делать.
   Наконец она отстранила мокрое опухшее лицо и взмолилась:
   - Спаси меня, добрый человек! Увези отсюда! Буду тебе женой верной, али сестрой, коль жена есть.
   Писарь опешил.
   - Да как я?.. Куда увести? Разве ж я могу? Не свободен... на службе государевой...
   Боярская дочка, имя которой Стёпша никак не мог вспомнить, снова заревела. Стёпша растерянно гладил её по голове, по горестно вздрагивающим худеньким плечам.
   - Ну, что, поладили? Вот и славно! - Круглое лицо внезапно вошедшего Иволгина излучало благодушие. - Пойдём-ка, Стёпа. Потолкуем наедине.
   За дверью Петька зашептал:
   - Ты, это, Степан Прокопьевич... вычеркни Марфушку из списков-то.
   - Как так?
   - А вот так. Вообще чтоб не упоминалась в документах рядом с именем отца-изменщика. Напиши, что было у него не шесть, а пять дочерей, которых для нужд отдельного войска оприходовали, - и, видя, что Акиньшин онемел от испуга, добавил, соблазняя: - Она тебе женой станет, как и обещала.
   Всё слышал, проныра! И по отчеству назвал, знает, оказывается! А Петька между тем продолжал:
   - Ужо я устрою. А сам боярышне заместо отца, в застенках убиенного, стану. Ну! Решайся.
   Акиншин сделал, как он сказал. И опять пришел на свидание с Марфой. Они остались наедине, и она уже не плакала.
   Петька же вскоре вошел в комнату с человеком в монашеском одеянии.
   - Я своё слово держу! Вот поп, он вас повенчает.
   Акиньшин не нашёлся чего сказать. А девчонка кинулась на пол, благодарно целуя Иволгину руки и край кафтана. Ряженый поп быстро отчитал какие-то слова, осенил молодых крестом и так же быстро исчез. Марфинька несмело улыбалась.
   - Ну вот, дело сделано, - ухмыльнулся Петька и поманил Степана за собой. Вышли за порог. - А теперь проваливай! Меня твоя молодая жена ждёт.
   Поганый друг глумливо подмигнул и захлопнул за писарем дверь.
   Степан заколотил в дверь, что есть силы. Она внезапно распахнулась. Но вышел не Иволгин, а два дюжих молодца, которые легко скинули щуплого писаря с крыльца, гвазднули рожей в лужу.
   После того Акиньшин Марфиньки больше никогда не видел, да и Петька куда-то запропастился.
  
  
   Перебравшись через реку, беглец упал в траву. После ледяной воды бросило в жар. Надо остановиться передохнуть, обдуматься. Стёпша снял и отжал кафтан, рубашку, штаны, вылил из сапог воду. В голове роились невесёлые мысли.
   Уж не Иволгин ли донёс? Только в чём Степанова-то вина? В чём измена? В том, что вымарал имя несчастной из списков? Так по наущению того же Иволгина. Стёпша ведь думал, что царский опричник спасти хотел безвинную от сотоварищей. И это у Иволгина получилось - рукою писаря вычеркнул, укрыл её от сластолюбцев царских. Но, как оказалось, сделал это вовсе не из жалости к сироте. Сам, курощуп, решил пользоваться боярышней - втихаря от царя и Малюты.
   Подул ветер, знобко пробежал между лопаток, закружил смерчем белые лепестки, бросил в лицо обрывки черёмухового цвета. Назад хода нет. Убьют без суда. Не такую мелюзгу, как он, скручивали, за меньшие проделки наказывали. Надо бежать! Переждать, пересидеть у брата. А после... Что будет после, Акиньшин не знал.
   Тайные пути Промысла человеку не ведомы.
   Брат, к которому добрался грязный беглец в оборванных одеждах, в дом не пустил. Тайком от жены и ребятишек втолкнул Стёпшу в сараюшку. Принёс хлеба да кринку молока. Подождал, пока поест младший, выслушал всю историю и сказал, задумчиво оглаживая усы:
   - Вот что, Стёпша. В своих бедах ты сам виноват. Трусоват, паря. Там смолчал, тут оробел, девуня... Вот и не знаешь, куда теперь себя дев