Римских Рене: другие произведения.

Моритат о лепокудром кайзере

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Второе место на НеоНуаре-2019. Версия конкурсная, урезанная.


Моритат о лепокудром кайзере

   Времени у меня мало. Заговор зреет с самых похорон и вот-вот вскроется, распираемый изнутри благовидными предлогами и удобными случаями: жизнь моя будет взята приступом, который выдадут за сердечный, оборвана ударом под издевательским названием мозгового - так или иначе, а внезапную смерть безвинно припишут болезни. Иды настали, но еще не истекли - не истекли голубой кровью. Со мной покончат в иды, сомнений тут быть не может. Юлия Цезаря нельзя убить ни в какой другой день. Скоро я услышу их шаги - заговорщики войдут, обратив ко мне незнакомые лица, но не умея затаить настоящих имен, и тем легче будет изобличить их, пока они хватают меня за одежду и заносят ланцеты, в спешке и суматохе едва не увеча друг друга: "Это насилие, Кимбер! Каска, злодей, да ты что?!"
   Изобличить - но не остановить. Они найдут, что ответить, чем отразить мой упрек: "Помилосердствуйте, ваша светлость, такой нарыв в горле непременно удавит человека, если не принять мер!" А мне, принужденному выбирать между удушьем и смертельной раной, между сломанными позвонками и рассеченной до позвоночника шеей, выбирать из двух зол, которые равно обрекают безмолвию, не удастся уже объяснить, что я - не тот, кто им нужен.
   Тот, кто им нужен, - мертв и более не опасен. Юлий Цезарь перешел наконец Рубикон. Юлий Цезарь одержал победу в войне, длившейся долгие годы детства и юности, и, повергнув врага его же оружием, по праву завладел тучными доспехами плоти и крови. Красно-бурый ручей в моих покоях, проложивший себе русло от окон к дверям, под опрокинутым креслом и перевернутым тазом для умывания, между осколками зеркала и черепками кувшина, превративший ковры в пойменный луг, сверх обычного разрумянивший геральдические розы прежнего криволужского пана, пересох почти сразу, но различим до сих пор: caput mortuum vitrioli, бездельный железистый осадок в алхимическом тигле. Заговорщики тоже увидят его - и поверят. Если я успею рассказать... если только я успею рассказать все прежде, чем лишусь их трудами дыхания и голоса...
  
   Лонгин приезжает в тот самый момент, когда мое пребывание у святого Бруно Кельнского становится невыносимым. Скудная, в шесть блюд, пища без капли вина; надколотый в нескольких местах за ночь сон, даром что меня не причащают против воли ни молитвам, ни мессам; тишина, вдвойне глухая при удвоенном числе монахов, которую нарушает лишь монастырский колокол, размечая часы; даже изображения орденского отца-основателя, созерцающего нагой череп, - одно это способно отбить у людей светских охоту искать бога. А если прибавить бдительный надзор, когда не позволены ни стилет, ни хотя бы стило, когда писчие перья очиняет чужая рука, отчего рука собственная нижет строки, вопиющие о подлоге и подделке, если прибавить зеленый ликер и серых кошек, которыми славится Великая Шартреза, но о которых ведать не ведают в австрийском Мариентроне - или прячут от меня, и прячут надежно... если присовокупить ко всему прочему расслоенные аскезой ногти, и воспалившиеся порезы, и волосы, посыпавшиеся целыми прядями, словно Господь, радея о заблудшей овце, взял на себя заботу выстричь ей тонзуру, дабы наставить на путь истинный...
   По здравом размышлении я догадался бы, что Лонгина привел сюда приказ императора. Прежде чем заключить доигравшегося отпрыска в монастырь, мой венценосный отец выслал Каску, Кимбера и Аквилу прочь из столицы, запретив когда-либо показываться ему на глаза, однако Лонгин, совесть нашей компании, монаршего гнева счастливо избег. Ничего удивительного: он ведь удерживал меня от бесчинств, сколько было в его силах, отчего постоянно служил мишенью жестоких шуток, но, даже претерпев бессчетные обиды, не утратил надежды образумить императорского первенца. Кто иной вызвался бы доставить новые инструкции в отдаленную горную обитель - и на кого иного отец мог полностью положиться, изъявляя согласие?
   Однако времени на размышления недостает, и я, без единого слова препровожденный к настоятелю и заставший у него визитера, в первый миг не могу не заподозрить, что возобладало мое влияние - что Лонгин, приехав в Гаминг, презрел августейшую волю, что он рискнул положением, если не головой, поставил все на карту ради жалкого затворника с оборванными, как крылья у бражника, связями.
   Мысль, достойная любого из моих опальных приятелей, но поступок, подобающий только Лонгину. И Каска, и Кимбер, и Аквила знают цену своей шкуре, а потому без колебаний отвергнут игру, которая обещает не окупить затраченных на нее свеч.
   Бедный Лонгин со своими нелепыми представлениями о верности и чести, морщусь я. Бедный Лонгин, одурачивший главного тюремщика - приора картезии и вознагражденный за это грубым окриком узника:
   - Ты?! Умнее ничего не придумал? Со мной никому не позволено видеться!
   Голос мой вздрагивает, цепенеет, подламывается с ледяным хрустом. Собственный голос оскорбляет меня: картезианцы - заклятые молчальники, но я, при жизни погребенный там, где полтора столетия покоятся мои мертвые родичи, давно превзошел их воздержностью в речах - едва убедился, что ни угрозами, ни посулами не добьюсь от монахов поблажек, будь то перочинный ножик, сытный обед или девица посговорчивее, которая бы под благочестивым покровом темноты навещала мою келью, а утром ускользала потихоньку назад в деревню.
   - Нет, ваша светлость, - чопорно отвечает Лонгин. Тон его заклинает меня не забываться: настоятель, незримый в своем безмолвии, словно греческий Аид под шлемом, стоит рядом и, конечно же, пристально внимает беседе. - Я здесь по распоряжению его императорского величества.
   - Отец... простил меня? Он вернет меня ко двору?
   - Нет, ваша светлость, - повторяет Лонгин. - Мы поедем не в столицу. Его императорское величество жалует вам Криволужское панство, где вы и будете отныне пребывать.
   - Как долго? - спрашиваю я по инерции, прежде чем смысл его слов проникает в мое сердце.
   Лонгин неодобрительно поджимает губы.
   - Сколько потребуется, - говорит он нехотя, и лишь тогда я уверяюсь в искренности его намерений. Старый придворный действительно исполняет приказ, а приказ в самом деле исходит от императора.
   Сколько потребуется. То же сказал мне на прощание отец меньше полугода назад.
  
   Отец, милостью божьей и курфюршеской избранный император христианского мира и римский, вечный созидатель государства, защитник католической веры, король Германии, Богемии, Венгрии, эрцгерцог Австрийский и проч., выговаривает мне с глазу на глаз в одной из своих мастерских. Печи погашены, реторты и колбы пусты, зеркала для розжига тайного пламени обернуты тканью, но самая обстановка благотворно сказывается на его настроении: он владеет собой в строгом соответствии с испанским этикетом, и подспудная досада проступает не в движении пальцев, зарывшихся в груду пергаментных свитков на столе перед ним, не во взгляде, который устремлен мимо меня, не в интонациях даже, а единственно в простонародных словечках, что нет-нет да вторгаются в безукоризненно немецкую речь.
   - Ты пристрастился к забавам, позорящим твое высокое происхождение. Ты пьешь до немоты в гнуснейших притонах за рекой, болтаешь там что слюна на язык принесет, ночуешь у непотребных девок - не удивлюсь, если в скором времени тебе понадобится лечение ртутью. Соизволив же паче чаяния появиться дома, ты калечишь людей, которых не нанимал, и после всего смеешь спать сном бланицких рыцарей?
   Вопреки видимости это не вопрос, а потому я храню осмотрительное молчание, хотя во рту накаляется ответ: "Если вы, государь батюшка, ждали от меня иного, то окрестили бы не Юлием Цезарем, а Марком Аврелием". Однако любое терпение имеет предел, и за такую дерзость я буду бит без пощады, что бы ни диктовали монарху правила хорошего тона. Все отцы одинаковы, и холеная императорская длань стелет не мягче заскорузлой крестьянской пятерни. Кто поручится, что модный костюм черного бархата, скроенный по образу доспехов и густо начиненный ватой в плечах и бедрах, убережет меня в целости?
   Кроме того, побои не прибавят здоровья нам обоим: прилив желтой желчи будет стоить отцу кромешной меланхолии, которая подстрекнет его императорское величество в очередной раз искать способ свести счеты с жизнью. Я не хочу, чтобы дворцовые обитатели, от последнего камердинера до главного камергера, принуждены были удерживать его за руки. Я не хочу причинить ему горестей худших, чем разгром кунсткамеры с фарфором неделю назад.
   А потому я не делаю попыток возразить или хотя бы поднять низко склоненную голову, как не пытаюсь упасть на колени и смиренно молить о прощении. Я стою неподвижно, в пяти шагах, предписанных этикетом, и праздно разглядываю бумаги, которыми завален стол: алый лев и двуглавый орел на некоторых будто бы знаменуют дела государственные, но при ближайшем изучении наверняка обнаружат алхимическую природу вместо геральдической. Затылок тяготит свинцовая боль, кружево манжет вздрагивает мелкой дрожью - это похоже на похмелье, и я надеюсь, что отец сочтет это похмельем, если заметит, потому что разоблаченная истина встанет мне дорого.
   - Тебе есть чем гордиться. Ты превратил свою свиту в шайку негодяев, а выходки ваши давно достигли острия ножа. Ты закоснел в пороках: что искупается молодостью лет, не найдет у меня оправдания теперь, когда тебе сравнялось двадцать два. Ты оскверняешь каждого, с кем соприкоснешься, - ни одна женщина пред тобой не честна, никакие узы не священны. Даже Маттиас, твой собственный брат, уже запятнан: подражая тебе, он дни и ночи напролет предается увеселениям, в которых понимает меньше слепца в красках.
   Воцаряется тишина, и она ясно свидетельствует о том, что отец не сумел себя убедить. Слишком много между нами общего, чтобы судить нас разным судом. Медвяной красотой и белладонными глазами я обязан итальянке-матери, но брезгливая обрюзглость нижней губы - фамильное достояние ее невенчанного супруга. Эта внешняя черта, быть может, и определяет наше внутреннее тождество: бешеный нрав, болезненные вкусы, ненасытное сластолюбие. Если отец не ловит смазливых мещаночек по Старому или Новому городу, где булыжная мостовая сменяется кошачьими черепками и непролазной грязью, то держит для этой цели похитителей, которые избавляют его от хлопот. Если отец не искалечил никого из приближенных, то лишь по чистой случайности: гофмейстеру он грозил кинжалом, в слугу метнул тяжелый подсвечник. И я провинился не потому, что неделей раньше ткнул часовому в лицо зажженным факелом, - как личное оскорбление император воспринял гибель его фарфоровой коллекции. Пусть он не расправился со мной тотчас же, а выждал изрядный при его вспыльчивости срок, пусть он прислал своего лейб-медика - перевязать мне израненные руки и вынуть осколок, засевший под языком на манер гостии, надругательства над кунсткамерой он безнаказанным не оставит, и это вселяет в меня уверенность. Так отец быстрее забудет про ослепшего стражника. Так он не узнает, что фарфор перебил я, но с факелом напал тот, другой.
   - Довольно тебя выгораживала мать. Довольно я подходил к твоему воспитанию не иначе как в перчатках. Я не позволю, чтобы маркграфа Австрии, моего сына, чернь титуловала ракусским ублюдком. Твои приятели сегодня же покинут столицу. Ты здесь тоже не задержишься: тебя или прикончат однажды в пьяной драке, или ты утонешь в сточной канаве. Нечего сказать, завидный жребий для Габсбурга! Баварский посол сопроводит тебя в Гаминг.
   Рот наполняется горечью - я припоминаю, чем знаменит этот альпийский городок, и стискиваю зубы, в пыль и безмолвие растирая вопрос: "На ярмарку, батюшка? Так ведь не сезон!" Маттиас, которому я будто бы служу примером, но которого никогда ни в чем не поощрял, предпочел бы прикусыванию утоленный искус. Однако Маттиасу шестнадцать, и его невоздержанность проста и бесхитростна, чего нельзя утверждать о моем характере.
   В первый раз все трудно. Трудно без веской причины пнуть кошку, огреть хлыстом пса, до полусмерти измучить бешеной скачкой коня. Трудно напиться до рвоты, проиграться дотла, изнасиловать дочку трактирщика и затеять потасовку с ее отчаянным женихом. Трудно переодеться простолюдином, трудно всерьез наречь знатных собутыльников античными прозвищами, без ошибки запечатлевая в обывательской памяти подлинное имя их предводителя. Но повторение притупляет чувства, и я, врачуя подобное подобным или, по простонародному выражению, изгоняя беса дьяволом, коль скоро не помог ординарный экзорцизм, приневоливал себя столько раз, сколько нужно было, чтобы разнузданность и изуверство въелись во все мои привычки. Изустный яд, тем не менее, мне претит, а потому я без труда остерегаю себя от новой непочтительности и спрашиваю только о дне предстоящего отъезда.
   - Ты едешь немедленно.
   Я спрашиваю, как долго пробуду у картезианцев.
   - Сколько потребуется.
   Я спрашиваю, можно ли мне перед грядущей разлукой встретиться с матерью.
   - Незачем.
   Это означает, что госпожа графиня не желает меня видеть: отец способен отказать мне, но не ей. Их морганатический союз, длящийся четверть столетия, наделил мою мать безграничной властью в делах семейных. Это ее стараниями император не узнал, как в девять лет тот, другой, раздавил всмятку щенка, а позже, на тринадцатом году, сломал ключицу Помпею, ударив его посохом для игры в мяч так, что не выдержала ни слоновая кость, которой посох был украшен, ни человеческая. Это она улещивала домашнего капеллана, которого тот, другой, облил вином, не претворенным, по счастью, в кровь, и вдвое платила придворному астрологу за изодранный в кружевные снежинки воротник на проволочном каркасе, а еще больше - за молчание.
   Дочь и внучка антиквара, госпожа графиня знает цену погубленному фарфору, но перед ней я провинился не потому, что попрал редкостные произведения искусства. Я рисковал выдать опасную правду: старший сын императора унаследовал безумие кастильской прапрабабки, - и на сей раз моя мать ничего не могла поделать.
  
   Девушку я встречаю не сразу. Разосланные гонцы успевают найти адресатов, а в адресатах - живейший отклик, повинуясь которому Каска, Кимбер и Аквила снимаются с насиженных поместий и приезжают в Криволужье. Мы сообща предаемся разгулу: чересполосица пиров и охотничьих состязаний до отказа заполняет наш досуг. Охотимся мы не всегда на ту дичь, которая годится в пищу, а потому городские коншели успевают отрядить вниз по реке представителей с жалобой, а представители - вернуться ни с чем: император не пожелал их выслушать и не принял прошения. Моя монастырская интернация камнем лежала у него на душе, но с тех пор, как он всецело обеспечил мое настоящее и будущее, единственный камень, который его гнетет, - философский. Криволужских мещан он предоставляет самим себе: независимое управление и без того портит ему обедню, а к городу, где кишмя кишат реформаты, где совсем еще недавно в открытую совершалась еретическая литургия, у него нет и не может быть снисхождения.
   Да и что нового ему обо мне сообщат? Что ни одна женщина предо мной не честна, никакие узы не святы? Что в городе много иноземцев-горняков, и они не посмотрят, кто именно вызывает их на ссору? Что возмущенные горожане способны взять правосудие в свои руки?
   Быть может, отец даже не стал бы их за это наказывать. Но пока я жив, он, как водится, бездействует - и без единого упрека платит по моим счетам.
   Обыватели успевают уяснить, что при глумливом вопле "Дорогу божественному Юлию! Дорогу Юлию Цезарю!" в их интересах убраться с пути. Когда под копытами моего андалузского жеребца внезапно оказывается девушка, я на мгновение теряюсь: не потому, что не привык топтать конем людей, а потому, что она - это она.
   Ей лет шестнадцать. У нее длинная золотая коса, и лицо тоже сплошь в золоте: монеты достоинством в гульден, размером с пфенниг просвечивают сквозь кожу - добела вылинявшую, немыслимо свежую, какая бывает от частого погружения в воду. Волосы непослушные - туго заплетенные, без жалости удушенные лентой, они лучатся крохотными завитками, чересчур короткими, чтобы укротить их пыл. Все в ней - золото, но золото красное, с явственной примесью меди: алый лев, думаю я, и caput mortuum vitrioli, что наверху - то и внизу. Однако глаза, в которых золото отдает питьевой сладостью, не столько медью, сколько медом, разят меня наповал: в них нет ужаса, исказившего невольной гримасой ее позолоченный рот, они гасят молнию моего взгляда - и видят меня напросвет.
   Не помня себя, я спешиваюсь, наугад бросаю поводья кому-то из свиты и помогаю незнакомке подняться.
   - Как тебя зовут?
   - Маркетой, если угодно вашей милости.
   Она спокойна - она сбита с ног, но не с толку. Я жестом останавливаю Каску, Кимбера и Аквилу, которые, предвкушая обычное для нас развлечение, плотоядно ухмыляются и намерены вслед за мной покинуть седла. Какая тишина воцаряется окрест, какой немотой окована загущающаяся вокруг нас двоих толпа! Лонгин неодобрительно кривит губы, но не вмешивается: как говорят в народе, куда ветер, туда и плащ.
   - Ты видишь, кто я? - с нажимом спрашиваю я. Эти глаза не могут не видеть. Они не могут не видеть, что я не хочу ей зла - что я никому не хочу зла, но зло - мое последнее оружие в войне.
   - Да, ваша милость, - отвечает Маркета: откровенно - о сокровенном.
   - Расскажи мне что-нибудь, чего я о тебе не знаю.
   - Отец мой - цирюльник, ваша милость, а мать - банщица, как и я.
   Теперь я понимаю, почему никогда прежде не встречал ее в городе: у меня в замке есть собственный брадобрей, который снимает мне со щек и подбородка каштановую кожуру, завивает волосы и готовит настои против зубного червя. Купальни у меня тоже свои, а когда я хочу удовольствий, насытить которыми за добавочную плату гнушается редкая банщица, - в моем распоряжении целый город.
   Теперь я замечаю, какие широкие у нее плечи, какие хваткие ладони, каким задором проникнута каждая черта. Да, эту девушку легко вообразить в одной длинной рубашке между дубовых бочек, в которых сидит, укутавшись в кипяток и попивая холодное пиво, криволужское мужичье: легко вообразить ее хохочущей, плещущей из ведерка в надоедливого ухажера и лукаво подмигивающей поклоннику побогаче, но сейчас она серьезна, сурова даже... и видит меня напросвет.
   - Поедешь со мной, Маркета?
   - Поеду, ваша милость. Кто-то ведь должен...
   От леденящего разочарования я опаздываю нахмуриться: неужели опять сказки о бастарде, лишенном имени, наследства и любви, который прекратит свои хищнические набеги, если его отогреть и утешить? - и опаздываю недаром, потому что Маркета, не переменившись в голосе, говорит иное, откровенно - о сокровенном:
   - Должен ведь кто-то поехать с вами, ваша милость. У кого-то все равно надобность будет.
   - А родители отпустят? Или, быть может, нареченный начнет... сучья метать под ноги?
   - Женятся-то на деньгах, ваша милость. Ни на что больше не глядят. Вот дома и смекают...
   Она украдкой потирает безымянный палец, и это движение яснее всяких слов глаголет о замыслах ее семьи: госпожа графиня, дочь антиквара, возлюбленная императора и мать пятерых его детей, маркизов и маркиз Австрийских, до сих пор не надела обручального кольца.
   - Дома будут довольны, - обещаю я. - Час поздний... как думаешь о хлебе и вине?
   Я подразумеваю совместную трапезу, но Маркета бледнеет так, что монеты красного золота, утратив опору, готовы посыпаться с ее лица на мостовую. Хлеб и вино... эвхаристия. Чешка, банщица, протестантка - недурной улов!
   Сколько обетов дают картезианцы? Празднуя свой отпуст, я ревностно соблюдаю три: даже в пост не притрагиваться к рыбе, под страхом смерти не носить грубой шерсти, а еще - пренебрегать ветхозаветным и ложноцерковным запретом на употребление крови, будь она из звериных жил или виноградных гроздьев.
   - Не спрашивай - не скажут, - ободряюще улыбаюсь я и прибавляю без обиняков: - Не бойся, иезуитам не выдам. Где ты... мешкаешь?
  
   Я все помню, но не хочу вспоминать: ни налитого жаркими соками лета, ни разложившейся до состояния нигредо осени, ни оскалившейся белыми костьми зимы - ни единого мгновения, разделенного с Маркетой. Сколько дней минуло с Рождества? Я лежу в постели, и камердинер с ложки поит меня крепким бульоном, пока не приходит Лонгин, не перенимает у него посуду и не шепчет мне с величайшей осмотрительностью, что принес хорошие новости.
   - Рад видеть в вас перемену к лучшему, - говорит он в полный голос. - Вы, ваша светлость, больше недели провели в бреду, и врачи подлинно опасались за вашу жизнь.
   Я взглядом отсылаю слугу. Если бы только Лонгин был прав! Если бы только все оказалось бредом, бредом безумным, зато безвредным! Однако признаки очевидны, как очевидны были признаки беременности у Маркеты, о которых она мне поведала накануне святого праздника. Признаки будущей жизни у нее... и недавней смерти у меня. Я обращаюсь мыслями к последнему разговору с отцом: мелкая дрожь в затылке, свинцовая неподъемность рук, полынная горечь во рту и горькая вода на душе - похмелье, казалось бы, но похмелье в чужом пиру. Тот, другой, изуродовал тогда человека, а я в отместку навлек на себя императорский гнев, учинив разгром в кунсткамере. Фарфор был разбит, и я был разбит... и Маркета тоже разбилась.
   Тот, другой, выбросил ее из окна. Маркета видела меня напросвет, а тот, другой, напросвет изранил ее стилетом и шпагой. Тот, другой, одержал верх. Какое зло могу противопоставить ему я, когда он убил единственную женщину, что была мне дорога? Тот, другой, никого не любит. Тот, другой, бессилен на ложе. И я не желаю есть у Лонгина из ладоней, поскольку, вне всяких сомнений, кушанье он щедро приправит упреками, но ем - и надеюсь на чудо.
   - Девица жива, - говорит старый придворный, и чудо свершается. - Никто, кроме меня, вам об этом не скажет: дворня боится за себя, горожане - за нее, а свита того лишь и ждала: как-никак, ваша светлость, старых друзей в Криволужье вызвал один человек, а потчевал с июля по декабрь совсем другой, и метаморфоза им не понравилась.
   Это правда - я был верен Маркете, как мой отец никогда не был верен матери. Маркета не требовала от меня ни верности, ни кротости, ни пышных нарядов, ни богатых подарков, и тем охотнее я слагал самое себя к ее ногам. Даже Лонгин уверился в моей победе, если теперь решил выдать всеобщую тайну - выдать Маркету на произвол взбесившегося любовника. Что Лонгин знает о том, другом! Что Лонгин знает о моем сердце! Он сообщит императору, что его старший отпрыск способен жить размеренной жизнью, и если ценой будет здоровье каких-нибудь простолюдинок, отец за ней не постоит. Все лучше, чем пьяные драки при свидетелях и варварское отношение к искусству! А потому Лонгин продолжает, горестно покачивая головой, но не оставляя мне иного выбора, кроме как поступить наперекор:
   - Мой тебе совет, Юлий: не ищи ее и не пытайся вернуть. Девица отказалась выйти ко мне, а ее родители пригрозили судом. Она не желает тебя видеть, и если в тебе есть хоть капля сострадания - забудь о ней. Забудь.
   Движением ресниц я выражаю ему согласие. Я клянусь себе забыть - и исполню клятву, но раньше Маркета должна услышать из моих уст, что покушался на нее тот, другой. Что бы ни думал Лонгин, сострадание во мне есть, и я хочу, чтобы она тоже забыла. Если для этого мне придется отправить в тюрьму ее отца и держать его там до тех пор, пока мать не приведет Маркету в замок, то на моей стороне основатель иезуитского ордена: мы искупаем порочность средств чистотой целей.
  
   Луция, мать Маркеты, упорствует в материнской самоотверженности весь мясопуст. Каково ей оплакивать мужа, тогда как остальные горожане предаются веселым играм, каково ей решать судьбу дочери под несмолкающий гомон свадеб? Каждую ночь я подхожу к окну и смотрю вниз, на черную реку и белый город: снег представляется мне саваном, а речные петли - веревкой на шее у смертника, и древний донжон моего замка вздымается к небесам сретенской свечой, когда зажженной, когда потушенной в ознаменование анафемы - смотря по тому, с каким усердием несут службу дозорные.
   У меня нет ни сил, ни расположения наводить среди них порядок. И есть ли резон? Груда отбросов, скопившаяся на берегу прямо под моими покоями, где ей было отнюдь не место, как-никак спасла Маркете жизнь.
   Каждую ночь я пытаюсь молиться, но осаживаю себя на половине строки. Молитвы не помогут - я ведь начинал с молитв. Были бесплодные вигилии у алтаря и простертое крестом тело, были исколотые стилетом запястья и прободенные без жалости ступни, были распятия и ладанки, милостыня нищим и пожертвования храмам. Но увы: подобное лечат подобным, жестокий пожар гасят встречным огнем, черта теснит дьявол, и лишь зло повергает ниц зло. Когда Луция приходит с дочерью в замок, я в очередной раз утверждаюсь в справедливости этого суждения.
   Она вовсе не разрывалась между Маркетой и Зикмундом, своим благоверным. Ее не терзали муки бесчеловечного выбора. Банщица Луция выгадывала время - а время ей было необходимо для того, чтобы вернуть господской возлюбленной утраченную красоту. Я замечаю умело замаскированные следы швов у Маркеты на лице, отпечаток лубка на безымянном пальце, я скорее домысливаю, нежели без помех различаю синяки и ссадины, кровоподтеки и рубцы. И еще: она больше не беременна - заботливая мать на свой лад истолковала дворянское неудовольствие и поспешила избавить дочь от его причины.
   Там, наверху, Маркета смотрит на меня с ужасом, как смотрела до нее всякая женщина, и я понимаю, что не найду слов объяснить ей случившееся. Канули в Лету жаркие соки летних ягод, чернота осеннего распада, звонкий ледяной череп, в который сплотились кошачьи черепки мостовых с наступлением зимы. Что ей во мне, когда она была на волосок от гибели? Что мне в ней, если ее взгляд уже не видит меня напросвет?
   Я понимаю, какой мне уготован путь. Война не окончена - и не проиграна. Против зла неудачного посягательства есть зло состоявшейся расправы. Я отпираю двери, отступаю к окну, оставляя девушке пространство для маневра. Стилет и шпага с шорохом покидают ножны.
   - Маркета, беги!
   Серьезная, суровая даже улыбка золотит ее распухшие губы. Она все-таки видит - видит меня, как прежде, и я понимаю, что бегство было бы выходом для меня, но не для нее. Маркета не подчинится, Лонгин опоздает, слуги не посмеют войти. Я сам загнал себя в ловушку и теперь принужден буду дать сражение.
  
   Родился в желтой желчи солнца и истек черной желчью скорби день третий, но чуда не произошло. Может воскреснуть распятый, может воскреснуть пронзенный, но тот, кого укладывают в гроб по частям, не оживет никогда. Нельзя искушать Господа нашего, ибо он не простит злоупотребления благодатью. Я это знаю... теперь я это знаю. На четвертое утро я позволил монахам - миноритам, не картезианцам - забрать останки Маркеты и предать их земле. Они похоронят ее на монастырском кладбище - там, где однажды, хотелось бы думать, похоронят и меня. Но время еще есть. Время есть.
   Еще ничего не знает в столице отец. Еще не вошли в комнаты, которых я не покидал с Пепельной среды, заговорщики под видом рудометов и не удостоверились своими глазами, что опасность миновала. Делание свершилось: вот алый лев Габсбургов, а вот caput mortuum vitrioli, негодный алхимический остаток, пересохший на корню Рубикон. Тот, другой, мертв и не причинит уже вреда. Отныне я свободен. Юлий Цезарь победил. Юлий Цезарь содеял такое страшное зло, что тот, другой, отступился навеки, признавая свое поражение. Тот, другой, умер - умер если не вместо, то вместе с Маркетой, и в красно-буром ручье, разделившем мои покои на "до" и "после", смешалась агония их обоих. Вот только...
   Я умереть не боюсь. Пусть проломят мне горло или рассекут голосовые связки, твердя на все лады, будто всего лишь пытаются излечить ангину, - это все равно. Вот только... что, если, одолев того, другого, я теперь - он? Что, если теперь я - чудовище, криволужское чудовище, а тот, другой, - жертва, достойная всяческого сострадания? Как-никак я убил его. Как-никак я убил одним ударом двоих.
   Значит ли это, что все было напрасно?
   Я должен убедиться, что с тем, другим, и его тиранией в замке и во плоти покончено навсегда. Время у меня есть. Какой способ окажется надежнее?
   Быть может, третье убийство?
   Быть может, суицид?

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com С.Суббота "Наследница Альба "(Любовное фэнтези) Ю.Эллисон, "Наивняшка для лорда"(Любовное фэнтези) В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2"(Боевая фантастика) Е.Кариди "Суженый"(Любовное фэнтези) О.Гринберга "Я твоя ведьма"(Любовное фэнтези) А.Дмитриев "Прокачаться до Живого"(ЛитРПГ) Д.Деев "Я – другой 3"(ЛитРПГ) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) А.Эванс "Проданная дракону"(Любовное фэнтези) К.Демина "Разум победит"(Научная фантастика)
Хиты на ProdaMan.ru Семь Принцев и муж в придачу. Кларисса РисТанцы на углях. История одной одержимости. (). Янка РамМоре счастья. Тайна ЛиВедьма на пенсии. Каплуненко НаталияНить души. Екатерина НеженцеваКруиз любви из Сингапура. Светлана ЕрмаковаМенеджер олигарха и бессердечная я. Рита АгееваЛюбовь на острове Буон. Olie-Артефакт для практики. Юлия ХегбомХолодные земли. Анна Ведышева
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"